Песнь XXXIII

Содержание. Подняв голову и отерев уста о волосы нагрызенной головы, грешник повествует Данту, что он, граф Уголино, вместе с детьми и внуками, предательски был схвачен архиепископом Руджиери, голову которого он теперь грызет, посажен в тюрьму и в ней уморен голодом. Данте, по окончании страшного рассказа изливается в сильной речи против Пизы, родины графа, и за тем, покинув грешника, вступает за Виргилием в третье отделение девятого круга – Птоломею, где совершается казнь над предателями друзей своих. Они обращены лицом кверху, вечно плачут, но слезы тотчас замерзают перед их глазами, и скорбь, не находя исхода из глаз, с удвоенным бременем упадает им на сердце. Один из этих предателей, монах Альбериго, умоляет Данте снять с него куски замерзших слез: поэт обещается и тем заставляет грешника открыть свое имя; при этом, грешник объявляет ему, что Птоломея имеет то преимущество перед другими местами ада, что души изменников упадают в нее прежде, чем кончится срок их жизни, и в пример приводит душу своего соседа по муке Бранки д'Ория. Не исполнив обещания, Данте удаляется от грешника, кончая песнь сильным порицанием жителей Генуи.

 

1    Уста подъял от мерзостного брашна

    Сей грешник, кровь отер с них по власам

    Главы, им в тыл изгрызенной так страшно,

 

 

4    И начал он: «Ты хочешь, чтоб я сам

    Раскрыл ту скорбь, что грудь томит как бремя,

    Лишь вспомню то, о чем я передам.

 

 

7    Но коль слова мои должны быть семя,

    Чтоб плод его злодею в срам возник, —

    И речь, и плач услышишь в то же время.

 

 

10    Не знаю, кто ты, как сюда проник,

    Но убежден, что слышу гражданина

    Флоренции: так звучен твой язык!

13    Ты должен знать, что граф я Уголино,

    А он – архиепископ Руджиер,

    И посему сосед мой, вот причина.

 

 

16    Не говорю, как в силу подлых мер

    Доверчиво я вдался в обольщенье

    И как сгубил меня он, лицемер.

 

 

19    Но, выслушав, рассей свое сомненье,

    О том, как страшно я окончил дни;

    Потом суди: то было ль оскорбленье!

 

 

22    Печальное отверстье западни —

    По мне ей имя Башня Глада стало:

    Погибли в муках в ней не мы одни!

 

 

25    Семь раз луны рожденье мне являло

    Сквозь щель свою, как вдруг зловещий сон

    С грядущего сорвал мне покрывало.

 

 

28    Приснилось мне: как вождь охоты, он

    Гнал волка и волчат к горе, которой

    Для Пизы вид на Лукку загражден.

 

 

31    Со стаей псиц, голодной, чуткой, скорой,

    Гваланд, Сисмонди и Ланфранк неслись

    Пред бешеным ловцом, в погони скорой.

 

 

34    По малой гонке – мне потом приснись —

    Отец с детьми попал усталый в сети

    И псы клыками в ребра им впились.

 

 

37    Проснулся я и слышу на рассвете:

    Мучительным встревоженные сном,

    Рыдая громко, просят хлеба дети.

 

 

40    Жесток же ты, когда уж мысль о том,

    Что мне грозило, в скорбь тебя не вводит!

    Не плачешь здесь – ты плакал ли о ком?

 

 

43    Уж мы проснулись; вот и час приходит,

    Когда нам в башню приносили хлеб,

    Но страшный сон в сомненье всех приводит.

 

 

46    Вдруг слышу: сверху забивают склеп

    Ужасной башни! Я взглянул с тоскою

    В лицо детей, безмолвен и свиреп.

 

 

49    Не плакал я, окаменев душою;

    Они ж рыдали, и Ансельмий мой:

    «Что смотришь так, отец мой? что с тобою?»

 

 

52    Я не рыдал, молчал я как немой

    Весь день, всю ночь, доколе свет денницы

    Не проблеснул на тверди голубой.

 

 

55    Чуть слабый луч проник во мглу темницы, —

    Свое лицо, ужасное от мук,

    Я вмиг узнал, узрев их страшны лица,

 

 

58    И укусил я с горя пальцы рук;

    Они ж, мечтав, что голода терзанье

    Меня томит, сказали, вставши вдруг:

 

 

60    “Отец! насыться нами: тем страданье

    Нам утолив; одев детей своих

    В плоть бедную, сними с них одеянье.”

 

 

61    Я горе скрыл, чтоб вновь не мучить их;

    Два дня молчали мы в темнице мертвой:

    Что ж не разверзлась, мать-земля, в тот миг!

 

 

67    Но только день лишь наступил четвертый,

    Мой Гаддо пал к ногам моим, стеня:

    “Да помоги ж, отец мой!” – и, простертый,

 

Мой Гаддо пал к ногам моим, стеня:

«Да помоги ж, отец мой!»

 

70    Тут умер он, и как ты зришь меня,

    Так видел я: все друг за другом вскоре

    От пятого и до шестого дня

 

 

73    Попадали. Ослепнув, на просторе

    Бродил я три́ дни, мертвых звал детей…

    Потом… но голод был сильней, чем горе!» —

 

 

76    Сказав, схватил с сверканием очей

    Несчастный череп острыми зубами,

    Что, как у пса окрепли для костей.

 

 

79    О Пиза! срам пред всеми племенами

    Прекрасных стран, где сладко si звучит!

    Когда сосед не мстит тебе громами,

 

 

82    То пусть Капрайя двинет свой гранит,

    Чтоб устье Арно грудой скал заставить,

    И всех гражда́н волнами истребит!

 

Бродил я три́ дни, мертвых звал детей…

 

85    Коль Уголин себя мог обесславить

    Позорной сдачей стен твоих врагам,

    За что ж на казнь с ним и детей оставить?

 

 

88    Век новых Фив! уж по своим летам

    Невинны были Угуччьон с Бригатой

    И те, которых на́звал грешник вам.

 

 

91    Мы прочь пошли туда, где, весь объятый

    Тяжелым льдом, лежит не вверх спиной,

    Но опрокинут навзничь род проклятый.

 

 

94    У них слеза задержана слезой,

    И скорбь, преграду встретив пред очами,

    Стремится внутрь с удвоенной тоской:

 

 

97    Затем, что слезы смерзлись в них кусками

    И, как забралом из кристалла, льдом

    Наполнили глазницы под бровями.

 

 

100    Хотя в сей миг в вертепе ледяном

    Все чувства холод истребил в мгновенье,

    Как бы в мозоли, на лице моем,

 

 

103    Однако ж я почуял дуновенье

    И рек: «О вождь! кто ветр вздымает к нам?

    Не всякое ль тут стынет испаренье?»

 

 

106    А вождь в ответ: «Сейчас ты будешь там,

    Где бури ceй исток первоначальный:

    Тогда вопрос твой разрешится сам».

 

 

109    И вот, один из мерзлых, дух печальный

    Вскричал во льду: «О души злых теней, —

    Столь злых, что край сужден вам самый дальний!

 

 

112    Снимите твердый мой покров с очей,

    Чтоб мог излить из сердца я кручину,

    Пока опять замерзнет слез ручей».

 

 

115    А я: «Коль хочешь, чтоб я сбросил льдину,

    Скажи: кто ты? и пусть сойду в сей миг

    К льдяному дну, коль уз с тебя не скину».

 

 

118    И он тогда: «Монах я Альбериг!

    В глухом саду я прозябал в злом теле:

    Здесь финики вкушаю вместо фиг».

 

 

121    «Как! – я вскричал. – Ты умер в самом деле?»

    А он в ответ: «Что с плотию моей

    Там на земле, не ведаю доселе.

 

 

124    Та выгода быть в Птоломее сей,

    Что часто шлет к ней души рок суровый,

    Хотя б им Парка не пресе́кла дней.

 

 

127    Но чтоб охотней сбросил ты оковы

    Остекленевших слез с моих ланит,

    Узнай: едва душа составит ковы,

 

 

130    Как сделал я, – уж в тело в ней спешит

    Вселиться бес и телом управляет,

    Доколь она срок жизни совершит.

 

 

133    Душа меж тем в сей кладезь упадает

    И, может быть, жив телом и поднесь

    Тот дух, что здесь за мною холодает.

 

 

136    Его ты знал, коль ты недавно здесь:

    То Бранка д’Ориа; он в стране проклятья

    Уж много лет, как льдом окован весь».

 

 

139    A я ему: «Могу ли доверять я?

    Ведь д’Ориа еще не умирал:

    Он ест и пьет и спит и носит платья».

 

 

142    «К Злым Лапам в ров, – монах мне отвечал, —

    Где липкая смола вздымает пену,

    Еще Микеле Цанке не бывал,

 

 

145.    Как в тело Бранки бес вступил на смену

    И в хитрого племянника его,

    С которым вместе он свершил измену.

 

 

148    Простри ж персты и с лика моего

    Сними кристалл». – Но я его оставил,

    Почтя за счастье обмануть его.

 

 

151    О Генуезцы, род без всяких правил!

    Род полный лжи, предательский и злой, —

    Когда б Господь ваш мир от вас избавил!

 

 

154    С подлейшею романскою душой

    Я зрел из вас такого, что за дело,

    Как дух, в Коците стынет под волной,

 

 

157    Хоть, кажется, и здравствует как тело.