Прощать или нет?

Еще одна сложная дилемма, которая встает перед нами на этапе горевания.

Как я уже сказала, люди, которых с детства стыдили за проявление негативных да и вообще сильных эмоций, запрещали их показывать, могут считать, что гнев, досада, разочарование, грусть – это поведение слабака, нытика. Это убеждение прошито в них на глубинном уровне и действует автоматически. Думаю, с этим страхом перед сильными негативными эмоциями, с виной за то, что их ощущаешь, и связано стремление многих поскорее простить обидчиков.

Некомфортно ощущать себя «злюкой», «плаксой», «обиженкой» – а примерно такими уничижительными словами мы называем свои живые чувства, а не фасадный «бодрячок» и «позитивчик».

Неприятно сознавать, что ты «злопамятен». Злопамятность в эмоциональном лексиконе выросших детей токсичных родителей – это свойство злого, обидчивого, зацикленного на негативе человека, а быть таким – стыдно.

На самом деле истинная злопамятность – устойчивая многолетняя ненависть к обидчику (часто по надуманным причинам) вкупе с мстительными планами – встречается не так уж и часто, а «злопамятность» большинства из нас – это всего лишь острое переживание негативных эмоций в течение того или иного времени, которое нужно нашей психике, чтобы переработать боль.

«Простить», уверить в этом себя и окружающих, да еще «почувствовать» снизошедшую благодать – значит, спрятаться от стыда за свои «плохие» эмоции, сказать себе: «Нет, я не обиженка и злюка, я “светлый человечек”. Я хороший, добрый». Но эти «нарисованные» чувства – самообман, на самом деле вы не простили и не просветлились, а поспешили укрыться от «негатива».

Ну и предлагаю рассмотреть поспешность с прощением как происки гордыни, то есть стремления считать себя выше, мудрее, великодушнее, чем «злюки». Это им надо «вариться в обидках» по три года, а вы такой – раз! – помедитировали, преисполнились света и простили.

На желание поскорее простить могут влиять и совершенно дремучие мифы, в которые вы верите. Например, такой: «Если не прощать, то тяжело заболеешь». Все с точностью до наоборот! Подавленные эмоции воплощаются в болезнях, а позволить телу и психике свободно выражать себя – как раз таки означает позаботиться о своем здоровье.

«Отряхнуться», улыбнуться, уверить себя, что простили, – в нашей ситуации значит застопорить процесс горевания, по старой привычке загнать свои чувства под плинтус в угоду масочным, социально одобряемым эмоциям. Причем вы можете искренне считать, что и правда не злитесь, и правда простили – а это будет совсем не так. А к чему приводит подавленный гнев и намотанные на кулак эмоции, Сьюзен Форвард вам уже сказала выше.

Только шаг за шагом пройдя все этапы восстановления, выплакав всю боль до последней капельки, переработав стыд, вину, сомнения, вы почувствуете, что… Простили? Нет. Вы почувствуете нарастающее облегчение. И терзания – прощать или нет – сойдут на нет сами собой. Это и называется – отпустить ситуацию. Но нельзя сделать это волевым усилием, после трех дней гнева, напугавшись, завиноватив себя и решив: что-то я разошелся, какой я, оказывается, злыдень, ай как нехорошо.

Итак, в стремлении проскочить самую болезненную часть процесса, многие торопятся убедить себя, что простили родителей. Это может быть большой ловушкой, стопорящей ваше исцеление. Очень глубоко об этом рассуждает Сьюзен Форвард, которая признается, что в начале профессионального пути тоже верила в то, что прощать обидчиков – необходимо:

«Наверное, вы уже спрашиваете себя, не будет ли первым шагом простить родителей? Мой ответ: нет, не будет, и это, скорее всего, возмутит, разозлит, разочарует и смутит многих моих читателей. Почти всех нас научили прямо противоположному: что для того, чтобы выздороветь, первым делом нам необходимо простить. Но на самом деле вовсе не обязательно прощать ваших родителей для того, чтобы вы могли чувствовать себя лучше и менять вашу жизнь!

Конечно, я отдаю себе отчет, что в этом есть прямой вызов некоторым из наших основных религиозных, духовных, философских и психологических принципов. Мне прекрасно известно, что многие эксперты и специалисты, работающие в сфере помощи ближнему, искренне верят в то, что прощение это не только первый шаг, но и часто то единственное, что может обеспечить нам внутреннее умиротворение. Я совершенно с этим не согласна.

В начале моей профессиональной карьеры я тоже верила в то, что прощать тех, кто причинил нам вред, и тем более наших родителей, – важнейшая часть процесса выздоровления. Я часто воодушевляла моих клиентов, многие из которых подверглись в детстве тягчайшему абьюзу, на то, чтобы они простили своих жестоких и агрессивных родителей.

Кроме того, многие клиенты торжественно заявляли в начале терапии, что они уже простили родителей, но потом я убедилась, что чаще всего они совсем не чувствовали себя лучше оттого, что простили. Они продолжали чувствовать себя очень плохо. У них сохранялись все их симптомы. Прощение не вызвало в их самочувствии никаких важных перемен. Если говорить правду, многие чувствовали себя еще более неадекватными и говорили мне такие вещи, как: “Может, я недостаточно прощаю?”, “Мой исповедник говорит, что мое прощение неискренне”, “Могу я хоть что-то сделать как следует?”

Мне пришлось долго и упорно раздумывать над темой прощения, и я начала спрашивать себя, возможно ли, чтобы прощение не только не способствовало, но и препятствовало бы выздоровлению. Так я пришла к выводу, что у прощения было две стороны: во-первых, отказ от необходимости мстить, во-вторых, снятие ответственности с виновного в причинении вреда.

Мне было нетрудно принять идею о необходимости отказа от мести. Месть нормальная, но негативная мотивация. Человек застревает в обсессивных фантазиях о том, как лучше ответить ударом на удар; чувствует себя очень фрустрированным и несчастным: месть идет вразрез с нашей необходимостью в эмоциональном равновесии. Какой бы сладком не показалась нам месть в определенный момент, она продолжает намешивать эмоциональный хаос в отношениях жертвы детского абьюза и родителей-абьюзеров, заставляя растрачивать драгоценное время и ресурс. Отказаться от мести – это трудный шаг, но очевидно, что он работает на выздоровление.

Однако второй момент в теме прощения (снятие ответственности с виновного в причинении вреда) мне не казался таким очевидным. Мне казалось, что есть какая-то ошибка в том, чтобы отпускать чужие грехи без того, чтобы поднимать вопрос об ответственности, особенно если речь идет о жестоком обращении с детьми. Ради чего или кого кто-то должен «прощать» своего отца, который наводил на него ужас и избивал его, превратив таким образом его детство в ад? Каким образом можно «не придавать значения» тому, что в детстве некто день за днем возвращался в темную пустую квартиру и был вынужден заниматься матерью-алкоголичкой? И действительно ли должна женщина простить отца, который насиловал ее, когда ей было шесть лет?

Чем больше я думала, тем больше понимала, что отпущение грехов в прощении было ничем иным, чем еще одной формой отрицания: “Если я прощу тебя, мы оба сможем притворяться, что произошедшее не было таким уж страшным”. Так я поняла, что именно этот аспект прощения и не позволял людям устроить наконец-то свои жизни», – размышляет Сьюзен Форвард.

Она считает, что поспешное «прощение» в корне подрывает нашу способность к высвобождению подавленных эмоций:

«Как можно признать, что вы обижены на мать или на отца, если вы их уже простили? Ответственность может следовать только по одному из двух возможных направлений: вовне, чтобы пасть на тех, кто причинил нам страдание, и вовнутрь, чтобы оказаться на нас самих. Ответственность всегда чья-то. В таком случае вы может простить ваших родителей, но взамен возненавидеть себя еще больше.

Также я заметила, что многие клиенты очень спешили простить, чтобы таким образом избежать болезненных моментов на терапии. Они думали, что простить – это срезать путь к улучшению самочувствия. Некоторые “простили”, прекратили терапию, а затем провалились в еще более глубокую депрессию и тоску.

Несколько из этих клиентов крепко держались за свои фантазии: “Единственное, что мне необходимо сделать – это простить, и я выздоровею: у меня будет отличное психическое здоровье, мы все полюбим друг друга, заключим друг друга в объятия и будем счастливы навеки”. Некоторые чувствовали прилив благодати, который бывал очень непродолжительным, потому что ничто на самом деле не менялось ни в них самих, ни в их взаимодействиях с родителями».

К чему может привести преждевременное прощение, Сьюзен Форвард рассказывает на примере клиентки Стефани. В 11 лет ее изнасиловал отчим, и это продолжалось еще год, пока мать не рассталась с ним по другим причинам. Но в последующие четыре года Стефани была вынуждена терпеть сексуальные домогательства приятелей матери. В 16 лет она сбежала из дома и стала проституткой. Спустя семь лет один из клиентов едва не забил ее до смерти. В больнице она познакомилась с верующим мужчиной, который убедил ее присоединиться к его церковному приходу. Через пару лет Стефани вышла за него замуж и родила сына.

«Хотя Стефани искренне пыталась начать жизнь заново, она продолжала чувствовать себя несчастной. Два года она ходила на терапию, но ее депрессия становилась все сильнее, и я включила ее в терапевтическую группу с жертвами инцеста. На первой же сессии Стефани уверила нас в том, что помирилась со своим отчимом и матерью и простила обоих. Я сказала ей, что для того, чтобы избавиться от депрессии, возможно, придется “забрать прощение обратно” на какое-то время, чтобы иметь возможность установить контакт с собственным гневом, но Стефани ответила, что она верит в прощение и что у нее нет необходимости гневаться для того, чтобы выздороветь.

Между нами дело дошло до достаточно интенсивного противостояния, отчасти потому что я просила ее сделать нечто, что причиняло ей боль, и с другой стороны, потому что ее религиозные убеждения находились в противоречии с ее психологическими нуждами. Стефани отказывалась признавать собственный гнев. Постепенно она все же начала проявлять вспышки злости по отношению к историям других людей. Например, однажды вечером она обняла одного из членов группы со словами: “Твой отец был чудовищем. Ненавижу его!”

Несколько недель спустя на поверхность впервые вышла ее собственная подавленная ярость. Стефани кричала, оскорбляла своих родителей и обвиняла их в том, что они отняли у нее детство и разрушили ее взрослую жизнь. Я обняла ее, пока она плакала, и почувствовала, как все ее тело расслабилось. Когда она успокоилась, я шутливо спросила, можно ли так себя вести хорошей христианке. Ее ответ я никогда не забуду: “Наверное, Богу важно, чтобы я выздоровела, а не чтобы я простила”».

Сьюзен Форвард приходит к выводу, что можно простить обидчиков, но не в начале, а в финале выздоровления – «генеральной психологической уборки».

«Необходимо, чтобы люди приходили в ярость от того, что с ними произошло, чтобы они выплакали горе от того, что их родители не дали им любовь, которая была им так нужна. Необходимо, чтобы люди перестали «не придавать значения» тому вреду, который им причинили. Слишком часто «прости и забудь» означает «сделай вид, что ничего не произошло».

А вот мнение моей читательницы:

«Как надоела однобокая интерпретация прощения! Раз ребенку надо забыть, как его в детстве колошматили (подумаешь, мама перенервничала), то, значит, верна и ситуация наоборот – нервная доча пришла домой и вломила маман по самое “не хочу”. Ну а что? Она же просто понервничала.

А потом маме пол подмела. Мама, а ты забывай – подумаешь, мелочь жизни! Ну и что, что дочь взрослая? Мама же тоже была в сознании, когда ребенка колошматила. Получается, маленьких можно бить, а взрослых нельзя? А на каком основании? На том, что дети забывать должны? Так давайте пойдем дальше – признаем детей не людьми, а биоматериалом.

И это требование – забыть – оно презумпция невиновности родителя, родом из дремучего патриархата “я тебя породил, я тебя и убью”. Можно бить, насиловать, издеваться всеми возможными способами – а поскольку насилие не забывается, то выросший ребенок, стиснув зубы, должен это передать дальше, следующему поколению – такой трансфер насилия.

Ну, или не передать – зато проделать такую духовную работу по прощению – уподобиться Христу на кресте: “Прощаю, ибо не ведают, что творят”. Нехилое такое духовное требование, да? Ты, доча, давай быстренько в святость, откуда все людское мелким кажется, и возлюби меня наконец как следует.

А наоборот – никак нельзя! Нельзя маму оставить в одиночестве достигать святости, очищаясь и постигая связь между своими поступками. Это что за монополия на невиновность?

“Он тебя бьет, а ты – прощай”, – учит бабушка внучку. “Я старый человек, мало ли что сделала, а ты больно много помнишь, прощай давай”. “Что ты все помнишь, прощать надо, здоровее будешь”. Эти реплики мы слышим постоянно. А когда жертва, у которой накипело, вламывает агрессору – то ей не прощается почему-то».

…Ну а дальше-то как, можно будет простить? По мнению Форвард, для этого нужно, чтобы обидчики признали свою ответственность за случившееся и проявили готовность искупить вину.

«Если человек в одностороннем порядке простит родителей, которые продолжают обращаться с ним дурно, он сильно затруднит ту эмоциональную работу, которую ему необходимо проделать на терапии. Если один из родителей (или оба) умерли, у повзрослевшего ребенка есть шанс выздороветь, простив себя самого и избавясь от как можно бoльшей части того влияния, которое родители продолжают иметь на его эмоциональное самочувствие.

Наверное, сейчас кто-то задается вопросом, не придется ли такому человеку прожить остаток жизни в горечи и злости, если он так и не простит родителей. На самом деле все происходит наоборот. То, что мне довелось увидеть на протяжении многих лет, – эмоциональное и ментальное умиротворение приходит как результат внутреннего освобождения от контроля со стороны “тех самых” родителей, при котором прощения может и не быть. Освобождение, в свою очередь, может наступить только после того, как человек проработает свои интенсивные чувства обиды и боли, и после того, как он поместит ответственность за случившееся туда, где она должна находиться: на плечи родителей».

Умиротворение, о котором пишет Форвард, – это и есть «отпускание ситуации», которое происходит в конце психологической перезагрузки. Болезненный опыт осмыслен и пережит, чувства – высвобождены, и постепенно вы теряете интерес к этому отрезку своей жизни. Пазл сложен, дело расследовано и сдано в архив. Вас уже не заботит, прощать или не прощать обидчиков. У вас нет к ним ни чувств, ни претензий.