Проблемы с душевным здоровьем

Характер ребенка – это слепок с характера родителей, он развивается в ответ на их характер.

Эрих Фромм

– Билли, вы можете вспомнить, когда у вас возникли затруднения с речью? Когда вы начали заикаться, помните?

– Н-начал заикаться? Я начал заикаться с первого с-своего слова: м-м-м-мама.

Кен Кизи. Пролетая над гнездом кукушки

Человек, у которого отняли свободу, обязательно станет кого-нибудь ненавидеть.

Харуки Мураками, писатель

Первые признаки душевного нездоровья дети из токсичных семей обнаруживают еще в раннем возрасте. Как минимум они сильно невротизированы, что может проявляться в тиках (двигательных, звуковых), навязчивых действиях (например, выкручивании волос), недержании (энурез, энкопрез), заикании, проблемах со сном… И это очень понятно и закономерно, ведь можно только догадываться, сколько страха и подавленного гнева носит в себе такой ребенок, какое огромное внутреннее напряжение он приучается сдерживать.

Мои читатели рассказывают, что уже в 6–8 лет настойчиво думали о самоубийстве, «нечаянно» попадали в опасные для жизни ситуации, косвенно указывающие на нежелание жить. Например, одна девочка в шесть лет выпала с балкона. Выжила чудом. Тогда она объяснила несчастный случай тем, что очень хотела к маме, ждала ее на балконе и потеряла равновесие. И лишь сейчас, спустя 25 лет, в терапии, она осознала, что это была попытка самоубийства. Причем она догадывалась об этом еще в детстве, но гнала от себя эту мысль.

«С восьми лет я вела дневник. Если сейчас посмотреть его, то можно подумать, что его писал не ребенок. Он усеян выражениями “хочу сдохнуть”, “меня никто не любит”, “я ничтожество” и картинками с виселицами и могилами. Однажды мама сказала, что они с папой прочли мой дневник. И знаете… ее больше удивило, что у меня был парень, а не то, что я пишу о смерти. Больше мы про этот дневник не разговаривали».

К 9–10 годам ребенок может уже вполне осознанно покушаться на свою жизнь. Третьеклассница выбросилась из окна, поскольку строгая бабушка требовала от нее совершенства во всем – только отличных оценок, безукоризненного внешнего вида, соблюдения дисциплины. Как-то вернувшись из школы с «четверкой», девочка машинально погладила форму, выучила уроки и шагнула из окна. Вот к чему привели стыд и чувство вины, вот какой оказала цена «идеальности»… Кстати, мама девочки, дочь этой строгой, бабушки тоже покончила с собой в 28 лет.

У подростков ко всем этим переживаниям добавляются мотивы неразделенной любви, изгойства, травли. Устав биться с жизнью в одиночку и решив, что это заранее обречено на провал, видя равнодушие, осуждение родителей, презрение сверстников, ребенок сознательно обдумывает самоубийство. «Таким, как я, незачем жить». «Я смертельно устал выносить все это» – вот лейтмотив таких мыслей.

«Я купила большую бутылку крепкого пива и залезла на крышу. Сама я сбрасываться на собиралась, но сознательно подвергла свою жизнь опасности. Выход на крышу был через чердачное окно, оно было у самого края, защиты там никакой нет, только за гвоздь торчащий можно держаться, и наклон довольно большой. Дальше можно перейти на пологую площадку. Я тогда очень сильно напилась. Спуститься на чердак мне удалось, а уже на чердаке я упала и минут пять встать не могла. Жива осталась только чудом».

Одни дети долго вынашивают суицидальные мысли и готовятся к «шагу». Другие могут решиться на это, стремясь привлечь внимание родителей, на самом деле не желая умереть. Третьи покушаются на себя импульсивно, когда сталкиваются с большим оскорблением, несправедливостью.

«В девятом классе я наглоталась лекарства. Это было после того, как родители сожгли мои книги. Помню, что было страшновато, но желание прекратить этот кошмар было сильнее. Но как назло, мать посреди дня забежала с работы домой и вызвала “скорую”. Я была не в себе, “под кайфом”. Как мне передали (я ничего не помню), я упиралась, била врача, не хотела открывать рот для промывания желудка и требовала дать мне умереть, говоря, что это мой выбор и никто не имеет права решать за меня. Я открыла рот только после того, как врачи пригрозили открыть его ломом, выбив зубы.

В реанимации я провалялась пару дней. Дома мне устроили разбор полетов. Мать орала, что я чуть не опозорила семью, что не дай бог соседи узнают о моем поступке. Она сказала: “Ты хоть понимаешь, как из-за твоего самоубийства на нас бы смотрели люди? Еще раз выпьешь таблетки, я вырву тебе их вместе с глоткой”».

Страшно, что боль таких ребят эксплуатируют сетевые психопаты, заманивая их в группы суицидников, снабжая инструкциями, а потом нередко запугивая и вынуждая довести начатое до конца в духе: сказал «а» – говори «б». Но к счастью, правоохранительные органы обратили внимание на деятельность таких сообществ… или вроде как обратили.

…Суицид – это крайняя форма саморазрушения. Однако ненависть к себе может выражаться в виде самоповреждений, когда ребенок как бы примеряет к себе тему смерти. Одна читательница лет с восьми после ссор с родителями убегала в душ, где лила себе на спину кипяток. Доходило до реальных ожогов!

Такие поступки – это всегда смесь разных мотивов. Тут и стремление «отвлечься» от сильной душевной боли – ведь когда больно физически, уже не до всякой «ерунды» типа родительского ора. Тут и самонаказание, мини-самоубийство – ведь если с тобой так обращаются, то значит, ты плох, ущербен, заслуживаешь худшего. Тут и попытка обратить внимание родителей на силу своих страданий и даже выплеснуть таким образом эмоции, которые высказать невозможно. Например, Камилла, героиня «Острых предметов» Гиллиан Флинн, переживая невыносимые ситуации, вырезает на своем теле слова, имеющие значение только для нее одной: исчезновение, грязь, падение, вишенка…

Еще один мотив самоповреждения – в ответ на физическую боль организм начинает вырабатывать эндоморфины – вещества, вызывающие эйфорию. Нередко дети самостоятельно делают это открытие, примеряясь, как бы располосовать себе вены. И в дальнейшем самоповреждение становится их наркоманией. Они знают, что в любой момент могут вызвать «улет».

«В 13 лет я решила закончить жизнь самоубийством. Я порезала руку, исполосовалась неопасно. Но, к моему удивлению, меня этот процесс и вид крови успокоил, и умирать я передумала. Зато с того дня стала резаться и делала это в любой непонятной ситуации больше 20 лет. Случались периоды затишья, но бывало и так, что я резалась каждый день по несколько раз, так что живого места не оставалось.

Бросить это занятие не проще, чем слезть с наркотиков, потому что это, по сути, и есть наркомания, только наркотик вырабатывает сам организм. Когда в жизни все хорошо, потребность в “наркотике” отпадает, но в любой стрессовой ситуации у меня буквально начинают чесаться руки. И хотя уже наработаны новые способы справляться со стрессом, в этот момент приходится прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не свернуть на старую дорожку. Истинно утверждение, что бывших наркоманов не бывает, оно справедливо и для такой вот внутренней “наркомании”».

Случается, что на этот путь ребят толкают садисты-родители:

«Меня раньше отец, если я в чем-то провинился, заставлял резать ножом руки. Сейчас же я понимаю, что я не был повинен во многих поступках, просто он таким способом поднимал себе настроение. Однако тогда я считал это нормой, были даже моменты, когда я сам без его ведома начинал резать себе руки».

Иногда саморазрушительное поведение бывает бессознательным и выражается в том, что ребенок, а затем и взрослый постоянно влипает в истории. Сьюзен Форвард описывает 42-летнего полицейского, которого направили к ней на консультацию, поскольку он постоянно попадал в чрезвычайные ситуации:

«Например, он пытался в одиночку арестовать банду наркоторговцев, и его чуть не убили. Внешне это было похоже на героизм, но на самом деле представляло собой безответственное и рискованное поведение. В департаменте полиции уже ходили слухи, что Джейсон пытается покончить жизнь самоубийством под видом выполнения служебного долга».

Когда психолог разговорила Джейсона, он рассказал ей следующее:

«Отец покинул нас, когда мне было два года, потому что с моей матерью невозможно было ужиться. После того, как он ушел, не проходило и дня, чтобы она не сказала мне: “Лучше бы ты не родился”. Когда она была в хорошем настроении, она говорила: “Ты такой же, как этот гад, твой отец, и такой же подлец”. Когда она была в плохом настроении, она говорила: “Чтоб ты сдох, и чтоб твой папаша сдох тоже, сгнить ему в могиле”. Я все думаю, что эта история позади, но у меня до сих пор внутри все холодеет, когда я вспоминаю, как сильно моя мать меня ненавидела».

Сьюзен Форвард объясняет рискованное поведение Джейсона на службе так:

«Мать Джейсона дала ему отчетливо понять, что он ей не нужен. Когда отец покинул его, это усилило его убежденность в том, что в жизни он лишний. Своим поведением во время полицейских заданий Джейсон неосознанно старался быть хорошим и послушным сыном. По сути, он пытался исчезнуть, уйти из жизни, чтобы порадовать мать. Он точно знал, что нужно сделать, чтобы ее порадовать, потому что она говорила ему об этом напрямую: “Чтоб ты сдох”. Кроме боли и эмоциональной спутанности, к которым ведет эта форма вербального абьюза, она очень часто становится самосбывающимся пророчеством. Суицидальные тенденции, как у Джейсона, встречаются часто у взрослых детей токсичных родителей. И часто осознать и преодолеть отравляющие отношения с прошлым становится для них вопросом жизни или смерти».

…Чем больше в семье насилия, тем с более выраженными повреждениями личности растут дети. Каждый адаптируется к невыносимой обстановке и тяжелым переживаниям по-своему. Одни находят отдушину в мире фантазий, все больше отдаляясь от реальной жизни. Другие болезненно замыкаются в себе, «отключают» эмоции. В их представлении, они убирают из жизни все, что может их ранить. Но каково жить на осадном положении, в «усеченной версии»?

Родом из детства – и зачатки патологий, которые у ребят диагностируют как расстройство поведения и которые с годами могут развиться в расстройство личности: антисоциальное (диссоциальное), нарциссическое, параноидное, пограничное, истерическое, шизоидное. Расстройство личности – это очень серьезное, часто необратимое состояние, при котором нормальная жизнь невозможна в принципе. О том, как устроены люди с расстройствами личности, как складывается их судьба, как они взаимодействуют с другими, я написала трилогию «Бойся, я с тобой», которую искренне рекомендую к прочтению.

…Вот мы и подобрались к вопросу, который вы мне часто задаете: может ли ребенок абьюзера вырасти таким же? Конечно, может! Но не потому, что от родителя ему передастся некий вирус нарциссизма. Все проще: в атмосфере абьюза нельзя сформироваться здоровым человеком.

Заметила, что многим импонирует теория об особом устройстве мозга абьюзера. Вроде как семья и ни при чем – уж что уродилось, то уродилось. Это не так. В книге Брюса Перри рассказывается, что мозг ребенка, которого отвергают и унижают, формируется дефектно. То есть это не проклятие небес, не ошибка природы, а закономерное следствие насилия.

«Заброшенность в раннем детстве может нарушить развитие тех областей мозга, которые отвечают за способность к эмпатии и к нормальным человеческим отношениям. Это важная потеря, в результате которой люди становятся неприспособленными к жизни в социуме, одинокими и странными. Недостаточная эмоциональная подпитка в первые годы жизни может также создать предрасположенность к злобе и мизантропии», – пишет Брюс Перри.

Есть понятие «нарциссические династии». Но возникают такие цепочки не потому, что это родовое проклятие или генетическая поломка конкретной семьи, а потому, что у деда-нарцисса совершенно логично вырастает сын-нарцисс, который и своих детей растит соответствующе. Вот династия и продолжается…

Дети, пока у них еще окончательно не сбита здоровая «заводская» настройка, сами нередко просят «хорошего» родителя развестись. Моя читательница рассказывает, что на коленях умоляла мать уйти от отца, который ее избивал. Много лет спустя, давно похоронив мать (смерть наступила в ее 42 года от последствий многочисленных черепно-мозговых травм), женщина размышляет, почему та не послушала ее.

«Во-первых, была старомодной: надо сохранять семью, разводиться – стыдно. Какой никакой, а отец. Как дети без отца? (О Господи, как бы мы без такого отца жили, от которого раз в три месяца мы убегали среди ночи? Это было бы ужасно трудно, наверное, но мы бы потерпели, привыкли к покою. Привыкли бы, что нас, женщин, не бьют. Меня ведь он тоже регулярно избивал, один раз даже пинал сапогами, куда попадет, в живот, в пах, держа за волосы. Мне было 10 лет).

Во-вторых, боялась одна не вырастить детей, что одной зарплаты не хватит.

В-третьих, некуда было идти. Надо было бы полностью все менять, куча забот, искать на первое время жилье – боялась перемен.

В-четвертых, боялась остаться одна.

В-пятых, раз в три месяца у папы любимого было обострение, когда ему надо было почесать об нас руки и ноги, но потом ведь был снова мир и относительный покой.

В-шестых, с годами уже не было сил что-то менять. Она привыкла к такой жизни и катилась по наезженной колее. Постоянная игра в кошки-мышки, пряник и кнут, обесценивание вымотали ее вконец, здоровье было подорвано. Она запуталась, просто отключилась, перешла в “энергосберегающий режим”, прожили день – и ладно.

В-седьмых, ее слово“ разведусь” уже никто, кроме меня, не воспринимал всерьез. Жалуется, что дома изверг, а сама не уходит. Значит, тебя все устраивает. Надоела, не ной. Так стало с одной приятельницей, потом с другой. Может, кто-то предлагал и реальную помощь, но мама давала задний ход, ну и кому это понравится? Значит, сама так хочешь, значит, не все так страшно, как рассказываешь. А у нее, видимо, остались силы только на то, чтобы жаловаться.

В-восьмых, она не знала другой жизни. Ее отец тоже поднимал руку на жену, выпивал, гонял семью».

Поэтому, если вам не повезло родить от деструктивного человека, стоит как можно раньше удалить малыша из токсичной среды. Она опасна для его физического и душевного здоровья. Вы вправе решать, как жить вам самой, но разве ребенок заслужил будущее, которое я описываю в этой главе?

Мы обрекаем детей на существование в абьюзе в основном под лозунгом «не хочу, чтобы рос без отца». Но не слишком ли большую цену они платят за присутствие отца? Заметим, что эту цену мы платим из их «средств», которыми не имеем права распоряжаться.

Да, ребенку нужен отец, но только любящий. Любящий – это не тот, кто в охотку поиграет с ним или стихийно обкормит мороженым, а потом проклянет или наподдаст. Часто вы мне пишете про «замечательных отцов»-нарциссов. Начинаем разбирать и видим, что «отличный отец» не раз бросал вас с больным ребенком, орал на него – и на вас при нем. Вы все еще считаете, что он замечательный?

А то, что ребенок видит, как на вас кричат, унижают, швыряют – разве способствует его душевному здоровью? Когда между родителями – уважение, доброжелательность, дети чувствуют себя в безопасности, хорошо спят, мало болеют, с интересом учатся. Им не страшно, их не мучает вина, они не ощущают себя плохими, нелепыми и нелюбимыми. Взрослея в такой атмосфере, они выходят в жизнь добрыми, сильными, как правило, неглупыми и счастливыми. И это ощущение душевного благополучия не покинет их уже никогда, что бы ни уготовила им жизнь.

И наоборот, повзрослевший ребенок абьюзеров будет идти к счастью и благополучию очень тернистым путем, и не факт, что дойдет. Вот почему нельзя растить малыша в семье, где норма – бойкоты, ругань, рукоприкладство. Обычно это и есть «школа» будущего абьюзера или тяжело травмированного человека.

«У детей, которые подвергаются дома жестокому обращению, отмечаются большее количество психологических расстройств, частые случаи злоупотребления алкоголем или другими веществами, больше попаданий в полицию в подростковом возрасте, повышенный риск совершения преступлений, связанных с насилием, сравнительно высокий уровень безработицы и самоубийств. И наконец, более трети страдающих от жестокого обращения детей, вырастая, сами становятся жестокими, невнимательными или не соответствующими своей роли родителями», – пишет Рональд Комер.

Частым аргументом за сохранение брака с абьюзером ради детей выступает убеждение, что ребенка травмирует развод родителей. Да, это действительно так, но в случае абьюза – это необходимая травма, которую можно сравнить с хирургической операцией по удалению опухоли. Да, операция травматична для организма, но промедление или отказ от операции смертельно опасны. Разводиться или не разводиться – выбор из двух зол, но если уж приходится выбирать, лучше выбрать меньшее.

«Ко мне на консультации приходят женщины, которые воспитывались в полной семье с отцом-абьюзером. Как думаете, какие чувства они испытывают к отцу? Что угодно, но только не дочернюю любовь. Страх, обиду, ненависть, которые отравляют их жизнь и отношения. И требуется очень много часов терапии, чтобы вычистить из головы и сердца это токсичное наследство. Поэтому если вы принимаете решение остаться с абьюзером ради детей, начинайте сразу откладывать детям на длительную терапию», – пишет психолог Наталья Рачковская.

…Немалая часть моей аудитории верит в то, что психопатами рождаются. А уж как на этой версии настаивают родители, которым «не повезло» с детьми! Ведь очень тяжело признать, что «неудачные» дети – это то, что мы сами же и посеяли, а не кара небесная, свалившаяся на нас непонятно за какие прегрешения.

Может, и есть небольшой процент врожденных психопатов – не возьмусь опровергать. Однако мне думается, незачем списывать психопатию на аномалии развития мозга, в то время как человек воспитывался в очевидно неблагополучной обстановке. Послушаем специалистов.

«Детство социопатов нередко отличается обилием опасностей и хаоса. Хаотическая смесь суровой дисциплины и сверхпотворства. В историях наиболее деструктивных, криминальных психопатов фактически невозможно найти отражение последовательного, любящего, защищающего влияния семьи. Наличие слабых, депрессивных и мазохистичных матерей и вспыльчивых, непоследовательных и садистических отцов характерно для психопатии, как и алкоголизм, и применение наркотиков членами семьи. Частыми являются паттерны переездов, потерь, семейных разрывов. В таких нестабильных и угрожающих обстоятельствах просто невозможно естественное развитие нормальной убежденности ребенка в собственном чувстве всемогущества и, позднее, стремление защитить появляющееся ощущение собственного Я», – пишет психотерапевт Нэнси Мак-Вильямс.

«Некоторые люди начинают смотреть на свое окружение как на недружественное в результате воспитания, отличающегося повышенной требовательностью. Они должны быть все время наготове, поскольку не могут доверять окружающим. Кроме того, у этих детей часто накапливается чувство сильного гнева, они проецируют это чувство на окружающих, и им начинает казаться, что они подвергаются все большим угрозам», – пишет Рональд Комер о формировании параноидной личности.

Но конечно, не обязательно ребенок из токсичной семьи вырастает наглухо поврежденным, чаще это пусть и травмированные люди, но с сохранной эмпатией и потенциалом к восстановлению. Я думаю, здесь многое зависит от трех факторов:

– времени начала насилия и его продолжительности. Самый опасный период – до пяти – семи лет, когда закладывается личность, налаживается контакт с собственным Я;

– объема и разнообразия насилия;

– присутствия (отсутствия) хоть какой-то теплой, принимающей фигуры.

У одной моей читательницы ею стала соседка, которая сказала ей, пятилетней, что ее родители неправы, оскорбляя ее, и она вовсе не такая, как они ее называют. Читательница навсегда запомнила тот разговор и считает его судьбоносным.

Другого читателя холодная мать в два года сплавила в деревню. Как оказалось, к добру. Он отогрелся душой около своих простых теток, так была спасена его эмпатия. А вот младшему сыну, оставшемуся при матери, не повезло – он вырос социопатом.

«Я раздражала отца с раннего детства – ору, сопливая, обделалась. Я была обузой и ему, и матери. Поэтому, едва я начала ходить, меня передали бабушке в деревню. Это был золотой период моего детства. Я очень любила бабушку, и ее тепло, забота меня отогрели».

«Почему я не стала нарциссом? Мне очень повезло с друзьями в университете. На первом курсе я познакомилась с Сашей. Видя мое неустойчивое психическое состояние, она не только не отвернулась от меня, но и помогла мне стать “простым” человеком. Она научила меня видеть в окружающем мире не только плохое. Научила, знакомясь с людьми, начинать общение не со знака минус, а со знака плюс. И самое важное, она научила меня верить в себя, забивать на мнение окружающих и учиться быть здоровой эгоисткой. Это, оказывается, сложная наука, если с детства твое Я задавлено».

«Я не стала нарциссом потому, что помимо токсичной матери были в моей жизни другие значимые люди: воспитатели, преподаватели, друзья. Еще я много читала, так что была возможность понять, какими должны быть отношения между людьми и что вести себя так, как моя мать, – недопустимо. Я каждый раз отрицала ложные утверждения и даже миллион повторений не заставил бы меня их принять. Но бесследно, конечно, жизнь с матерью не прошла».

…В детские годы у нас складывается и арсенал психологических защит. Мы приучаемся идеализировать и обесценивать, пытаться контролировать все и вся, уходить в отрицание, рационализировать, спасаться диссоциацией – как бы отделяться от себя, страдающего, и смотреть на себя со стороны.

В более тяжелых случаях родительского насилия закладываются предпосылки для распада психики на так называемые субличности. И это не только тяжелые случаи, как, например, расстройство множественной личности (раздвоение личности). Судя по обилию в Сети полушутливых постов, не так уж мало людей считают нормой, когда в их психике соседствуют Елена Петровна, Машулька и Велимир, которые активизируются по очереди. Но навряд ли это слишком весело, если учесть, что речь идет о расщеплении личности, которое может привести к «полноценной» душевной болезни.

Да и жить с таким «коллективом» в голове очень непросто. Человек всю жизнь страдает от внутренних конфликтов, которые заводят его в тупик или же требуют колоссального количества усилий для их преодоления. Например, одна часть личности хочет отношений и любви, другая считает себя недостойной чужого внимания. Или одна хочет открыть бизнес, а другая считает себя неудачником, который вечно все портит.

«Когда меня били родители, я как будто покидала свое тело, повторяя: “Меня тут нет, меня тут нет”. Это помогло мне сохраниться тогда, но сослужило плохую службу после. Я научилась терпеть насилие, расщепляясь, оставляя на растерзание свое тело, которое все стерпит. В какой-то момент процесс расщепления вышел из под контроля и вернуть целостность психике теперь не легче, чем склеить, разбившуюся в дребезги чашку. Уже год мы с психотерапевтом собираем осколки моей личности как какой-то долбаный пазл. И конца – края этому процессу не видно».

В атмосфере родительского насилия невозможно сохранить – да и, в принципе, сформировать – целостное Я. У многих детей складывается Ложное Я, выраженное в той или иной степени, а если оно полностью замещает собой не сформировавшееся истинное Я, то можно говорить уже о зачатках нарциссического расстройства личности или как минимум нарциссической травмы.

«Истинное Я – это как бы наше лицо, которые нам дано от рождения и которое дальше продолжает формироваться под влиянием жизненных обстоятельств, появляются морщинки, уникальная мимика. Человек со здоровой любовью к себе любит свое лицо таким, какое оно есть, и считает себя симпатичным. Да, он может наносить макияж, а может выйти из дома и ненакрашенным.

Но есть такой макияж, который меняет лицо до неузнаваемости. Вот это и есть ложное Я. Человек настолько не принимает, ненавидит свое лицо и стыдится его, что не может предъявить его другим как есть, только в безупречной “маске”.

Человек же с нарциссическим расстройством личности – это человек без лица вообще. То, что было дано от рождения, – не смогло сформироваться, было уничтожено, выжжено, раздавлено прессом родительской нелюбви. Поэтому у нарцисса нет варианта выйти из дома “без макияжа”, он вынужден не только делать макияж, но и рисовать себе глаза, губы, нос, потому что их попросту нет», – поясняет психолог Наталья Рачковская.

«Часто дети, подвергающиеся сексуальному абьюзу со стороны членов семьи, становятся выдающимися актерами. В их внутреннем мире царят ужас, путаница, печаль, одиночество и чувство отверженности, поэтому многие начинают взращивать в себе “фальшивую самость”, которая служит им для связи с внешним миром и позволяет вести себя так, как будто в их жизни все идет наилучшим образом», – пишет Сьюзен Форвард и приводит свидетельства своих пациентов:

«Трейси говорит: “Я чувствовала себя так, будто в моем теле живут две личности. С друзьями я была открытой и дружелюбной, но дома полностью замыкалась. Часто у меня бывали приступы безудержного плача. Я заболевала всякий раз, когда надо было выходить в свет с семьей, потому что надо было притворятся, что все замечательно. Ты не можешь себе представить, как трудно постоянно разыгрывать эти две роли. Часто я была полностью истощена”».

А вот рассказ Дэна:

«Я чувствовал себя таким виноватым за то, что проделывал мой отец по ночам! Я действительно чувствовал себя вещью; я ненавидел себя, но постоянно разыгрывал роль счастливого ребенка, и никто в семье ни о чем не догадывался. В классе я играл роль клоуна, обожал принимать гостей и развлекать их, я делал все, чтобы понравиться окружающим, но внутри я страдал. В 13 лет я стал тайком напиваться».

С ранних лет такие ребята пакуют в себе тонны гнева. Вымещают его по-разному.

Косвенными способами: вспомним случай энкопреза у 10-летнего мальчика. Вымещают его на себе, причиняя себе вред и подвергая опасности. Вымещают его на тех, кто слабее: младших детях, девочках, животных.

Выразить свою злость по адресу ребенок не может. Родитель – большой, всесильный. Ребенок полностью зависим от него, боится его и нередко – боготворит. Часто он даже не понимает, кто источник его злости.

«Ребенок не может развернуть негативные переживания в сторону агрессора, поскольку, как мы знаем, хорошие дети послушны, а значимые взрослые всегда правы. Значит, плохой (по логике ребенка) – это я. Раз со мной можно “так”, значит, я какой-то “не такой”. Ощущение собственной “грязноты” и вины, страшной тайны, из-за которой нельзя пожаловаться, получить защиту или утешение и за которую ответственен ребенок, остается навсегда или до того, как это будет проработано в длительной терапии», – пишет психиатр Юлия Вревская.

Агрессия, подавляемая годами и десятилетиями, может выстрелить очень неожиданно, как, например, у Артура Флека, героя фильма «Джокер». Годами наблюдаясь у психиатра и получая бесплатные антипсихотические препараты, Артур может хоть как-то социально адаптироваться. Пока это – «тихий», относительно безобидный душевнобольной человек.

Но вот систему бесплатной психиатрической помощи упраздняют, Артуру перестают выдавать лекарства, болезнь выходит из-под контроля, а тут еще и травмирующая ситуация… и вот он просто взрывается гневом, подвалы с упакованной и утрамбованной злостью взлетают на воздух, и происходит настоящая «техногенная катастрофа», только в человеческой жизни.

«Подавленный гнев может проявляться в криминальных насильственных актах, от брутального абьюза над женой до изнасилования и убийства. Наши тюрьмы полны под завязку взрослыми, которых избивали в детстве и которые не научились адекватно выражать свой гнев», – пишет Сьюзен Форвард.

Дети из токсичных семей годами накапливают и подавляют в себе массу сложных, разрушительных эмоций. И пока они в состоянии удерживать их под спудом, то могут выглядеть так, что никто и не подумает, как тяжелы их переживания. Но бывает, что, набрав критическую массу этой боли, психика уже не может справляться с ней и «открывает шлюзы». Так человек может шагнуть в пограничное состояние и вернуться обратно, к относительной нормальности, а может перейти и на «ту» сторону, задержаться там надолго или насовсем…

«С 14 лет я катилась по наклонной, с каждым годом все больше и больше набирая скорость. Сначала алкоголь и легкие наркотики. Потом промискуитет и экстремальные развлечение. Проституция. Снова алкоголь и уже более серьезные наркотики. Суициды. Самоповреждения. Расстройство пищевого поведения. В 26 мне поставили диагноз “пограничное расстройство личности”.

Сейчас мне 34, и все это в прошлом. Я работаю, ращу сына. Третий год в терапии, учусь справляться со сложностями без самодеструктивного поведения, выстраиваю адаптивные стратегии совладания. Вроде получается».

…Именно в детстве, на мой взгляд, закладываются предпосылки для тяжелых депрессий, в которых иной раз проходит вся жизнь. Они вроде как «беспричинны», их называют эндогенными, то есть проистекающими из внутренних, чисто физиологических, процессов в организме. Но где-то же была отправная точка, когда эти процессы сошли с рельсов и понесли поезд под откос?

Такие депрессии могут длиться годами и с трудом корректируются препаратами, делая человека социальным инвалидом: он не может работать, «сыплется» на глазах, иногда у него нет сил даже встать с постели. Читатели рассказывали, что часами собирались в магазин за углом, а вернувшись, без сил опускались на пол прямо в прихожей и подолгу сидели так. Тем, кому, к счастью, сложно представить подобное состояние, скажу, что из такой депрессии можно вообще не выйти, а погибнуть от суицида, несчастного случая, развившихся болезней. Ведь депрессия – это не «взгрустнулось», это снижение иммунитета, системное угасание всех функций организма.

Нередко подобная длительная, «беспричинная» депрессия, от которой ничто не помогает – проявление посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Не так давно специалисты считали, что это состояние может развиться у тех, кто пережил очень уж страшные события: вернулся с передовой, побывал в плену, был захвачен в заложники. Однако многолетнее пребывание беззащитного маленького человека в полновластном распоряжении грубого, жестокого взрослого – по-моему, то же самое «гестапо», и развитие ПТСР здесь скорее закономерность, чем случайность.

Проявления ПТСР разнообразны: депрессии, панические атаки, так называемые флэшбэки – вспышки-воспоминания о тяжелом опыте, болезненные реакции на триггеры – «якоря», оживляющие в памяти невыносимые события, бессонница, зависимости… ПТСР – очень серьезное состояние, которое может пустить под откос жизнь человека и сократить его дни. Поэтому не стоит ждать, пока само пройдет. Если через полгода не прошло, это веский повод идти «сдаваться» врачу и получать системное лечение, иногда в стационаре. Во второй главе я рассказывала о женщине Наде из книги Ани Гучи. Не сомневаюсь, что Надина жизнь прошла так, как прошла, именно из-за нелеченного ПТСР. И очень разрушительно отразилась на ее детях.

Трудно избежать развития ПТСР, если с детства тебя подвергали разнообразному абьюзу.

Предвестникам душевного нездоровья обычно не придают значения, списывая их на капризы, «завихрения» и возрастные странности. Например, после сексуального насилия у ребенка может нарушиться сон и аппетит. Приступы агрессии, тревоги, боязни чужих людей могут чередоваться с чрезмерной оживленностью, появляется склонность к сексуальным играм.

Такую пациентку описывает детский психиатр Брюс Перри. На первом приеме семилетняя Тина забралась к нему на руки, «ее ручка оказалась в моей промежности, и она стала трудиться, пытаясь открыть молнию на моих брюках». Мать Тины рассказала, что на девочку жаловались в школе: она «обнажала и демонстрировала определенные места своего тела, говорила непристойности и пыталась вовлечь детей в сексуальные игры». Оказалось, с четырех до шести лет Тину и ее младшего брата насиловал 16-летний сын ее няни…

«При травматизации в среднем школьном возрасте (9–12 лет) часто наблюдается депрессивное расстройство, противоречивое, неадекватное и манипулятивное поведение, психические расстройства, позволяющие диагностировать ПТСР. Такие подростки вызывают наибольшее беспокойство у родителей, поскольку у них часто наблюдается суицидальное поведение, агрессивное поведение по отношению к членам семьи и сверстникам; они нередко уходят из дома, перестают учиться, начинают употреблять психоактивные вещества, алкоголь, демонстрируют невротический промискуитет», – пишет Юлия Вревская и подытоживает:

«Нарушения, вызванные травмой инцеста, затрагивают все сферы функционирования человека и приводят к стойким личностным изменениям. Во взрослой жизни это проявляется отсутствием (или нечеткостью) границ личности, заниженной самооценкой, повышенной тревожностью, чувством вины, многообразием страхов, острой потребностью контролировать все и всех (вызванной ощущением постоянной опасности), непониманием своих истинных желаний и потребностей, зависимостью от потребностей другого, отсутствием доверия к миру, страхом перед близостью. Такие люди часто оказываются жертвами насилия, сексуального, физического и психологического.

Женщины, пережившие сексуальное насилие в детстве, в ряде случаев проявляют промискуитетные тенденции или занимаются проституцией. Другой полюс – отказ от сексуальности. Поскольку тело воспринимается как источник боли, стыда, в нем бессознательно видится “причина” надругательства – тело наказывается отсутствием заботы и запретом быть женским, дабы обезопасить себя. Подчас это выражается в наборе лишнего веса, неряшливости, нанесении самоповреждений.

У мужчин отказ от сексуальности проявляется в гомосексуальности, импотенции, алкоголизме или наркомании (как отказ от жизни вообще). Такие мужчины часто проявляют физическое насилие по отношению к партнерше (партнеру).

Наиболее тяжелые последствия инцеста – это психические расстройства, пограничное расстройство личности, фобии, обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР), депрессии, асоциальное поведение, социофобия, химические зависимости, алкоголизм, суицидальные тенденции».

И хотя Юлия Вревская пишет о маленьких жертвах сексуального насилия, все описываемые ею состояния свойственны и ребятам, пережившим другие формы абьюза. И чем он был длительнее и многообразнее, тем тяжелее и устойчивее последствия.

…Из обиженных ребят вырастает новое поколение деструктивных и тяжело травмированных людей, которые нередко отрываются уже на своих детях. Сьюзен Форвард рассказывает о 41-летней пациентке Холли:

«Ее десятилетний сын по распоряжению школьного совета соцслужб временно жил с родителями мужа, так как на Холли поступила жалоба: она била мальчика. Хотя Холли направили на терапию постановлением суда, она оказалась в высшей мере мотивированной клиенткой: “Мне так стыдно за саму себя! Я раньше иногда давала ему пощечину, но в этот раз сорвалась по-настоящему. Этот ребенок выводит меня из себя… Знаете, я давно дала себе слово, что если у меня будут дети, я никогда не подниму на них руку. Господи, уж я-то знаю, что это ужас! Но вот, незаметно для себя, я становлюсь такой же гарпией, как моя мамаша. Мои старики били меня, но она особенно. Я помню, как однажды она гонялась за мной по кухне с мясницким ножом!”

Холли была склонна выражать сильные эмоциональные импульсы в агрессивных действиях. Подростком у нее были постоянные проблемы из-за этого, ее несколько раз выгоняли из колледжа. Она описывала себя во взрослом возрасте как ходячий пороховой склад: “Иногда я ухожу из дома, потому что мне страшно от того, что я могу сделать с ребенком. Я чувствую себя так, как если бы на самом деле потеряла контроль над собой”. Гнев Холли взорвался и изливался на ее сына».

…Зависимости (аддикции) – вот еще одна большая проблема, с которой в том или ином виде сталкиваются люди, пострадавшие от родительского насилия. Вот свежий пример из практики моей читательницы, психотерапевта Татьяны Исаевой:

«На прием пришел юноша 18 лет. Самостоятельно. Запрос: нестабильное эмоциональное состояние, неконтролируемые приступы гнева. Выясняется: алкоголизм с 13 лет. При этом полная семья, родители непьющие. А он может выпить две бутылки водки. Домой друзья приносят в отключке. “Пью, когда мне больно”, – поясняет он.

Расспрашиваю про семью. У парня – роль козла отпущения, а сестра – золотой ребенок. С ней терпеливо делали уроки, а его за двойку били и оскорбляли. Парень получил профессию – родители сказали: ты никто и ничто, профессионалом тебе не стать. На попытки спросить, почему такое разное отношение к нему и сестре, отмахиваются: “Чего ты ревнуешь?” и “Тебе показалось”».

…Пристрастие к алкоголю, наркотикам, рискованным занятиям, бесконтрольная скупка вещей, переедание, игромания, частая и импульсивная смена партнеров и даже одержимость работой, чему нередко рукоплещут, – все это формы зависимости, которыми травмированный человек глушит свою боль, спасается от скуки, страха остаться наедине с собой и услышать ропот полузадушенных эмоций. Зависимость может заполнять пустоту, привнося в жизнь подобие смысла, а может быть чередой маленьких «суицидов».

Вероятно, такого «запойного» работоголика Чехов описал в Андрее Коврине из повести «Черный монах»:

«Он много читал и писал, учился итальянскому языку и, когда гулял, с удовольствием думал о том, что скоро опять сядет за работу. Он спал так мало, что все удивлялись; если нечаянно уснет днем на полчаса, то уже потом не спит всю ночь и после бессонной ночи, как ни в чем не бывало, чувствует себя бодро и весело».

В своей одержимости работой Коврин полностью пренебрег потребностью организма в отдыхе, и огромное переутомление спровоцировало развитие душевной болезни. Общаясь с галлюцинацией – черным монахом – Коврин чувствовал воодушевление и умиротворение, ощущал себя особенным, избранным человеком, а вот когда его вылечили, лишив всех зависимостей – от работы, вина, сигарет – почувствовал себя лишенным главной опоры в жизни и начал третировать близких.

…Своеобразным запоем Салтыков-Щедрин назвал манеру Иудушки Головлева заполнять свою жизнь многочасовыми бессмысленными подсчетами.

«С утра он садился за письменный стол и принимался за занятия; во-первых, усчитывал скотницу, ключницу, приказчика, сперва на один манер, потом на другой; во-вторых, завел очень сложную отчетность, денежную и материальную: каждую копейку, каждую вещь заносил в двадцати книгах, подводил итоги, то терял полкопейки, то целую копейку лишнюю находил. Наконец брался за перо и писал жалобы к мировому судье и к посреднику. Все это не только не оставляло ни одной минуты праздной, но даже имело все внешние формы усидчивого, непосильного труда. Не на праздность жаловался Иудушка, а на то, что не успевал всего переделать, хотя целый день корпел в кабинете, не выходя из халата».

«У Юли все вылилось в тотальный шопинг. Скупается все: одежда, косметика, аксессуары. Многое ни разу не надевалось или не подходит по размеру. Многое и не наденется, потому что надевать некуда. Вещей и посылок много, становится еще больше. Дома заставлены все стены и углы. Все лежит кучами».

Аддикции управляются самыми разными невротическими мотивами. Например, некоторые работоголики даже от непродолжительного перерыва – поесть, вздремнуть – испытывают острое чувство вины, ощущают себя лентяями и растратчиками времени. Поэтому да, они не едят и не отдыхают. И при этом все равно чувствуют вину и недовольство собой, ведь из списка в 25 дел выполнены только 23! Вот вам еще одна проблема аддиктов: гиперпланирование. Реальный для выполнения список из пяти дел вызывает прилив вины: кааак, и это все? Слабовато выступаем!

…У ребят, выросших в атмосфере насилия, часто не складываются отношения с едой, что выливается в расстройства пищевого поведения (РПП), и лечение таких состояний – нередко уже компетенция психиатра. Вот почему значительные отклонения от нормального веса почти всегда говорят о серьезной психологической подоплеке, и советовать таким людям повесить на холодильник замок или, наоборот, есть побольше пирожных и запивать их пивом – значит, не понимать всей тяжести их проблемы.

Распространенное расстройство пищевого поведения – помешанность на худобе, озабоченность «правильным» питанием и агрессивное навязывание всем своих стандартов. Часто такие люди имели или имеют опыт анорексии и булимии.

Другие становятся одержимы едой. О драме такой женщины рассказывается в фильме «Что гложет Гилберта Грейпа». Мать четверых детей после самоубийства мужа начинает бесконтрольно есть, и ее вес постепенно зашкаливает – 200 килограммов.

Оноре де Бальзак вспоминал: «Не успел я родиться, как меня отправили в деревню и отдали на воспитание кормилице; семья не вспоминала о моем существовании в течение трех лет; вернувшись же в отчий дом, я был таким несчастным и заброшенным, что вызывал невольное сострадание окружающих». Может быть, поэтому писатель очень много ел, рано располнел, а его пристрастие к кофе шокировало современников: он выпивал по 50 чашек в день!

Другой вариант РПП – равнодушие к еде, человек «забывает» поесть, бессознательно или полусознательно морит себя голодом, словно отрицая свою телесность, как бы медленно убивая себя.

«С 22 до 25 лет был период, когда я пыталась научиться не есть совсем. Увлекалась голоданиями и чистками, не ела иногда по три недели. Читала про праноедов, которые не едят совсем, завидовала и мечтала о том же. Мне нравилось не есть и до сих пор нравится ощущение пустого желудка. Мне так спокойнее.

Любой стресс, как положительный, так и отрицательный, сказывается на том, как я ем. Чем сильнее стресс, тем сложнее мне есть. Мне становится сложно есть на людях (с кем-то или в общественных местах), возвращается ощущение, что я ем слишком много, все это видят и осуждают. Становится сложно покупать еду, кажется, что сейчас меня осудят за то, что я покупаю не то, что нужно, или слишком много, слишком дорого.

Очень сложно переживается, если кто-то комментирует, как и сколько я ем. В такие периоды сам факт наполненности (не переполненности) желудка вызывает дискомфорт, хочется, чтобы он снова стал пустым. Есть становится невкусно, появляется ощущение, что я жую пенопласт».

Можно ли наладить правильные отношения с едой, избавиться от зависимостей? Да, если бороться с ними не как с симптомами, а лечить душу на глубоком уровне, комплексно. Да, иногда зависимые люди демонстрируют чудеса воли, но рано или поздно напряжение переполняет психику, и человек срывается: одни уходят в редкие, но меткие запои, другие – в «зажоры», а бывает, что одну аддикцию меняют на другую. Например, бросают пить и подсаживаются на… деструктивную секту. Или начинают бесконтрольно поедать сладкое. Или «убиваться» в спорте. Или, как Иудушка Головлев, который, перестав запойно перебирать бумажки, на склоне лет начал злоупотреблять алкоголем, хотя до этого был ни-ни.

«Может, кто-то еще верит, что алкоголизм – это потому, что “компания затянула”? А может, это боль, проблемы с самооценкой, отвержение родными? Если эти люди не обращались к специалистам, это не значит, что у них нет эмоциональных проблем. А это недиагностированные аффективные расстройства: тревожные, депрессивные состояния, пограничное расстройство личности и другие проблемы. И это в 100 % случаев алкоголизма! И это 100 % – какие-то травмы и что-то не так было в семье. Это порванная душа, и кодированием она не лечится. Тут нужна длительная, не менее двух лет личная терапия и программа 12 шагов».

Вот под каждым словом психотерапевта Татьяны Исаевой подпишусь! Алкоголизм и прочие зависимости надо профилактировать не стращалками, запретами и демонстративной трезвостью, а уважительным отношением к человеку с самого детства.

Любая зависимость – симптом непорядка в душе, а не какое-то самостоятельное состояние, «вредная привычка». Поэтому нужно устранять не конкретную зависимость, а в принципе – привычку к зависимости, учиться принципиально другим, здоровым формам поведения и отношений с людьми и с собой.

«Попадая в любую зависимость, мы оказываемся в так называемой дофаминовой петле, когда мы, как ослик, бесконечно бежим за морковкой, привязанной перед носом. А вознаграждение так и не получаем или получаем крайне редко, крайне мало и непредсказуемо. Если ослик продолжит бежать, то, исчерпав внутренние ресурсы, он погибнет от переутомления и голода.

Но человек не ослик и бежать он может очень долго – годами и десятилетиями. Сменяя одну зависимость на другую, пробуя сочетания разных зависимостей. Например, сначала нырнула с головой в созависимые отношения. Вынырнула, ушла в трудоголизм и спортзал шесть дней в неделю. Потом новые созависимые отношения. Потом снова спорт, трудоголизм и “всего лишь бокальчик вина за обедом и ужином”. Потом все бросила и уехала в Индию искать покой и медитировать круглыми сутками. Потом ушла в секту… потом в сериалы… А потом рак в 45, потому что организм говорит: “Слушай, хватит, я так больше не могу, сдаюсь”.

Можно ли стать здоровым и счастливым, поменяв одну зависимость, условно нездоровую, на другую, как будто здоровую? Нет! Не бывает здоровых зависимостей. Любая зависимость, будь то алкоголизм или аддиктивный духовный рост, строится на одной и той же биохимической основе. Любая зависимость – это зависимость от дофамино-адреналиновых встрясок внутри нашего организма. И неважно, каким способом вы их получаете, итог будет один. Организм истощается, начинает болеть и умирает раньше времени.

Соответственно, чтобы стать здоровыми и счастливыми, нам нужно выйти из дофаминовой петли, перестать бежать за морковкой. А это возможно только за счет здоровых умеренных удовольствий по сценарию: ожидание – действие – награда. Например, ослик прошел сколько-то, получил морковку, прошел еще немного, еще получил. Так же и вы: умеренно с удовольствием поработали, вечером расслабились и отдохнули – погуляли, почитали, посмотрели фильм, пообщались с приятными людьми.

Конечно, проблема зависимости не решается одним днем просто усилием воли. Прежде всего, потому, что под таким способом поведения прячутся огромные запасы тревоги, собственно, она и запускает дофаминовый сценарий. И если его вдруг выключить, ваша психика может просто не справиться с тревогой. И тут одно из двух. Либо психика выключит сознание и включит автопилот, и вы совершенно неожиданно обнаружите себя через пару месяцев, например, в запое. Либо скатитесь в депрессию. Поэтому в запущенных случаях лучше обращаться к специалисту», – поясняет психолог Наталья Рачковская.

«Переучивание» и усваивание здоровых привычек – дело небыстрое, и прогресс может быть очень медленным, но это возможно!

«Мне 35 лет, и я до сих пор не выработала здорового отношения к еде, но улучшения налицо. Я научилась покупать нужную еду в нужном количестве, не бояться и не стыдиться этого. Я научилась есть в меру и разнообразно. Все чаще получается не испытывать дискомфорт, когда ем с кем-то, говорю о еде, о том, что я люблю вкусно поесть.

Я постепенно научилась тому, что нормально есть мясо регулярно, а не только в праздники. Что фрукты, сыр, колбаса, йогурты – тоже не роскошь, а ежедневный рацион. Я долго избавлялась от чувства стыда за чрезмерные, как мне казалось, покупки – это когда купила все вышеперечисленное сразу, а не одни макароны и картошку.

В то же время иногда покупки были действительно чрезмерны, например, четыре-пять видов разных фруктов, по килограмму каждого. Потом просто физически не могла все это съесть. До сих пор буквально бью себя по рукам, чтобы не брать с запасом».