Сложности в создании отношений

Я тут узнала одну вещь: чтобы найти хорошего мужчину без тараканов, нужно и самой быть такой.

Из Сети

Побои и ругань как опиум: по мере снижения чувствительности приходится удваивать дозу.

Гарриет Бичер-Стоу, писатель

Если человек в раннем детстве был окружен любовью, вниманием и заботой близких людей, если его потребности в безопасности, в принадлежности и любви были удовлетворены, то, став взрослым, он будет более независим от этих потребностей, чем среднестатистический человек.

Абрахам Маслоу, психолог

Обманут.

Предадут.

Высмеют.

Отвергнут.

Бросят.

Изменят.

Плюнут в душу.

Разгласят тайны.

Разденут до нитки…

Вот далеко не полный перечень страхов, с которыми взрослый ребенок токсичных родителей смотрит на людей: романтических партнеров, друзей, коллег…

«К сожалению, родительское воспитание очень сильно сказалось на всех сферах моей жизни. Помимо выбора не тех мужчин мне всегда было трудно открыться людям, ведь мои близкие всегда лезли мне в душу, чтобы потом использовать вытащенную из меня информацию против меня – для насмешек или как доказательство моей неадекватности».

«Джо провел детство, ожидая, когда разразится буря отцовского насилия, и зная, что он никак не может предотвратить ее. Этот опыт оставил в нем интенсивное чувство страха; он боялся, что ему причинят вред и что его предадут. Его два брака быстро закончились разводом, потому что он не мог научиться доверять:

«Я постоянно чего-нибудь боюсь, и сам себе не могу этого простить. Если твой отец, который должен тебя любить и заботиться о тебе, обращается с тобой подобным образом, поневоле начинаешь задаваться вопросом, что же можно ожидать от чужих людей. Я разрушил все свои отношения, потому что не могу никому позволить приблизиться ко мне. Мне стыдно от этого, мне стыдно от того, что я постоянно боюсь. Но жизнь внушает мне ужас. На терапии я много работаю над этим, потому что иначе я ни на что не сгожусь ни себе, ни другим. Но боже ты мой, какая это тяжелая борьба!» – рассказывает о пациенте Сьюзен Форвард.

Травмированный человек боится сближения и в то же время страстно желает быть оцененным, выделенным, принятым – назовем это «любимым», хотя это искаженное, невротическое представление о любви. От партнера он ожидает, что тот «сделает его счастливым». Однако нужды невротичного человека удовлетворить невозможно: ему всегда будет не то, не так и недостаточно, как бы хорошо к нему ни относились.

Взрослые дети токсичных родителей привычно создают нездоровые отношения: зависимые и созависимые. Классический зависимый – это такая беспомощная личность, инициативу и самостоятельное мышление которого задавили чрезмерной опекой. Такой человек не умеет о себе заботиться. Нередко он попадает в брак «тушкой»: зависимую девушку пристраивают замуж за психологического «папочку», а инфантильного сына мать передает психологической преемнице. Вместо того чтобы создать партнерство, человек обретает в супруге «мамочку» или «папочку», которые все за него решают, создают удобства, выручают.

А теперь вспомните, насколько у нас распространены семьи, где жена полностью обслуживает инфантильного и потребительски настроенного мужа. Она выполняет функции хозяйки, психолога, личного секретаря: рассылает его резюме, дает объявление о продаже авто, организует отдых… Беспомощность может доходить до того, что человек не умеет элементарных вещей: пожарить яичницу, простирнуть носки.

Зависимые создают «гармоничную» пару с созависимыми, которым жизненно необходимо кого-то опекать, наставлять, спасать. Одна читательница написала мне, что от развода с явно токсичным мужем ее удерживает то, что… ей не для кого будет готовить и создавать уют. А ведь как логично и естественно радовать вкусной едой и комфортом в первую очередь себя и детей.

Увы, от привычки к зависимости и созависимости трудно избавиться, если не завершил сепарацию от родителей. Почему, поясняет психолог Наталья Рачковская:

«До подросткового возраста мнение родителей для ребенка наиболее значимо. Потом он начинает от них психологически сепарироваться, но сразу отделиться от них в никуда ему страшно. Переходный этап – «прилипание» к какой-то значимой группе людей, чье мнение теперь становится для подростка важнее родительского. Но в какой-то момент у него появляется ощущение: я отделился от родителей, мир не рухнул, дальше я могу сам, я справляюсь.

Если же обстановка в семье нездоровая, родители препятствуют сепарации, стараются привязать ребенка, внушить, что он без них не справится, то он застревает в этом состоянии (созависимости). Он может пытаться спастись от нее, выбирая другой объект для «прилипания».

Но если завершить сепарацию от родителей, то потребность в «прилипании» и созависимых отношениях с кем-то другим отпадет сама собой. Ведь созависимость – это «мамонтенок ищет маму». Поэтому мы так часто слышим от взрослых: «Не могу жить без отношений».

Другая проблема выросших детей токсичных родителей – влечение к деструктивным людям. Пострадать от абьюзера может любой, но травмированные люди заводят такие отношения одни за одними. Зрелые личности, если им и встречаются, интереса не вызывают. Нет улетной эйфории, никто не ставит на пьедестал, не забывает ради вас обо всем на свете – а значит, мало любит. Нет эмоциональных качелей, драмы – а значит, скучно. Нет слияния, в которое можно упасть и забыться, – а значит, нет близости.

Травмированный человек чувствует себя в таких отношениях обделенным. Ему недодают. По сути, он хочет получить от людей то, чего ему задолжали и никогда не вернут родители. Конечно, это происходит бессознательно… но, увы, так и будет происходить, если свои автоматические ожидания и реакции не проанализировать в терапии и не «переучиться».

Итак, здоровые люди не дадут ни драмы, ни поклонения, ни слияния, а вот деструктивные, которые и сами такие же созависимые, бросят к вашим ногам «невероятную» любовь, которая сменится холодностью и отвержением. Горько, больно, очень тревожно, но… давно привычно.

При этом было бы неверным говорить, что травмированные люди целенаправленно ищут партнеров, которые будут их унижать и отвергать, или «притягивают» их. Часто они просто ныряют в отношения, очаровавшись чьей-то (или даже своей!) влюбленностью, – настолько невыносимо им находиться наедине с собой и без слияния с кем-то. А иногда поспешно сходятся с явно проблемным человеком, потому что им негде и не на что жить, вот и приходится соглашаться практически на любые отношения, которые доступны. «И пошла она к нему, как в тюрьму».

Личностно зрелый человек долго не продержится с таким партнером. Ему станет некомфортно от непредсказуемости, беспричинной холодности, несоразмерной ранимости, вспышек ревности, от того, что из него постоянно «выбивают» подтверждения любви. Причем любовь нужна именно невротическая. «Я без тебя не живу, не пою, лишь о тебе мечтаю», «Во всем мире для меня существуешь только ты», «Я на все пойду ради тебя», «Позови меня в ночи – приду. А прогонишь прочь – с ума сойду. Всех из памяти сотру друзей – лишь бы ты всегда была моей»…

«Я не замужем и никогда не была. Несколько лет ни с кем не встречаюсь. Оглядываясь назад, понимаю, что были достойные мужчины, которые за мной ухаживали, но я их ни во что не ставила. Меня притягивали недоступные и загадочные.

Получается, либо мужчины со мной жестят, либо я с ними. И я не знаю, смогу ли я вообще создать здоровые отношения с адекватным мужчиной. Мне сложно строить близкие отношения, я в каждом вижу какие-то недостатки. Но я не хочу больше никакого деструктива и в результате нахожусь в изоляции».

«После 19 лет в домашнем аду я поймала себя на том, что копирую поведение родителей по отношению к близким – муж меня иногда раздражает беспредельно, я могу раздуть трагедию из любой мелочи, и в эти моменты я искренне верю, что он на самом деле такой отвратительный, каким я вижу его сейчас. Гнев захватывает полностью, очень сложно себя контролировать. Я работаю над собой изо всех сил, стараюсь сохранить гармонию в доме. И мне очень стыдно перед любимым человеком».

Существовать в подобных сценариях человеку больно (ведь он, по сути, постоянно повторяет травмы детства), но для него это так и останется единственной рабочей схемой, пока он всерьез не возьмется за «перезагрузку».

…Впрочем, иногда травмированному человеку не нужно ни пьедесталов, ни обожествлений, ни «невероятной» любви. Вернее, он не смеет и помыслить о таком, ведь он рос настолько заброшенным, что не видел и мало-мальского внимания. Манипулятор, чувствуя такую острую нужду, вьет из несчастного веревки. Например, в фильме «Монстр» с Шарлиз Терон показано, как Эйлин Уорнос, женщина с очень тяжелым детством, настолько прикипает к малознакомой девушке, что идет на череду убийств, чтобы заработать на их совместную жизнь. А та всего-то дала ей щепотку лже-нежности…

Похожий сценарий отыграла и Барбара Вулворт-Хаттон. В 1930–1950-х она была одной из богатейших женщин планеты, но все свои миллионы употребила на то, чтобы заткнуть бездонную дыру недолюбленности. Как Эйлин была готова на все, лишь бы удержать внимание единственной, кому она оказалась якобы нужна, так и Барбара не останавливалась ни перед какими тратами, лишь бы почувствовать себя любимой, что в ее представлении значило – хотя бы не отвергаемой. «Бедная маленькая богачка» – так прозвали ее журналисты.

Мать Барбары покончила с собой, когда девочке было пять, она мыкалась по родственникам и росла ребенком-«невидимкой», до которого никому не было дела. Привыкнув к тому, что ее как бы не существует, она была готова ухватиться за любого, кто давал ей иллюзию того, что она хоть сколько-то интересна, «видима». Не требовалось никакого мегаобольщения. Барбара легко угодила в сети профессионального «многоженца» Алекса Мдивани, который сорил ее деньгами, напропалую изменял, но по привычке, укоренившейся с младенчества, Барбара оставалась «невидимой», безгласной, видимо, считая, что не достойна иного отношения. Впрочем, оно ей было и неведомо, отсутствовало в ее картине мира.

Через два года Алекс оставил ее ради другой миллионерши, и с тех пор Барбара стала «переходящим знаменем» от одного абьюзера к другому. Она семь раз выходила замуж, но ее избранники изменяли ей, разоряли, а кто-то и поколачивал… И каждый раз при разводе она отстегивала им солидное отступное.

Барбара все сильнее погружалась в депрессию, все больше пила и умерла в 66 лет. На ее счету оставалось всего 3500 долларов… Вот такая трагичная история женщины, очень красивой и сказочно богатой, но с детства заброшенной и нелюбимой, которая всю жизнь положила на то, чтобы ее полюбили, и дорого заплатила за это – в прямом и переносном смыслах. Если вас заинтересовал сюжет, рекомендую фильм «Бедная маленькая богачка: история жизни Барбары Хаттон» с Фарой Фоссет.

«Мы, дети, выросшие у нарциссичных родителей, воспринимаем такое отношение к себе – все это, простите, дерьмо – как любовь. И когда мы встречаем такого человека, в его дерьмовом отношении к себе мы видим “любовь”. Да, он любит меня. Просто не может показать. Не умеет. Так же, как мама. Но любит, не может не любить.

И начинаем его, такого несчастного, жалеть. Поэтому так сложно из этих отношений вырваться. Кажется, что он любит, просто ему плохо, и он обижен, злится, ну а мы сейчас все выясним – и все будет хорошо. И мы наконец-то сможем получить всю недополученную любовь. И мы, как получали изредка крохи любви от мамы, так «побираемся» и здесь. И в лживые сахарные шоу верим – как верили в мамины, принимая их за любовь».

Жестокое, но меткое слово: побираться. Ребенок нелюбящих родителей привык заслуживать их хорошее отношение, стараться понравиться, прилагать несоразмерные усилия, чтобы получить хоть капельку внимания. Некогда приняв на себя недетскую ношу ответственности за счастье родителей, он и во всех прочих отношениях «много на себя берет», полагая, что от него в отношениях зависит все или почти все. Классика созависимости.

Вот поэтому мы так легко взваливаем на себя вину за себя и за того парня, так легко впитываем токсичные установки, которые несут нам различные гуру мудроженственности.

Муж бьет? Жена виновата.

Муж пьет? Жена виновата.

Муж мало зарабатывает? Жена виновата.

Муж завел любовницу? Жена виновата.

Особенно такое заслуживание и гиперответственность свойственны дочерям токсичных родителей. Ведь девочки впитывает еще и токсичную «культуру», которая предписывает им неустанно стараться (это называется «работать над отношениями»), прогибаться (это называется «идти на компромисс»), закрывать глаза на неуважительное отношение, терпеть чужие приступы гнева (это называется «быть мудрой»). А чтобы она не чувствовала себя совсем уж бессильной, ее «подбадривают» тем, что можно научиться женской хитрости и управлять агрессором. Он на тебя с саблей кидается – а ты ему танец живота изобрази и сказку расскажи. И так тысячу и одну ночь…

«У меня два старших брата, которых целовали в зад, а я росла как трава и мне внушали, что я всего лишь жалкая девчонка. Муж ненавидел женщин, а я бессознательно, по привычке из детства доказывала ему, что я хорошая, “стоящая”. Я проживала с ним свою историю “я тебе докажу, что женщины хорошие и их можно любить и уважать”».

«В 28 у меня было около 30 половых партнеров, я искала в них мужскую поддержку, любовь, которую не получила от родного отца. Привлекала я к себе созависимых: это травматики, как и я, часто неустроенные в жизни или токсичные мужчины. Я прогибалась в отношениях: и вдохновить на заработки, и горловой минет, и приготовить вкусно, и не ругаться никогда, и денег не просить… Поэтому для токсичных людей я часто становилась объектом манипуляций».

Впрочем, тот же подход к воспитанию девочки может выстрелить иначе, вылившись в отвращение к отношениям.

«Отец любил говорить: “Баба всегда должна ходить молчаливой и беременной!”

Я поняла, какое будущее мне готовит мой папочка, и мне стала противна мысль о создании семьи. Да и постоянные разборки у нас дома не добавляли желания выходить замуж и рожать детей. Я едва терпела этот ад, зачем мне было создавать свой?»

Жестоко изломанными нередко оказываются судьбы юных жертв сексуального насилия и инцеста.

«Отторжение самой себя привели Конни к серии унизительных отношений. Ее первые отношения с мужчиной (ее отцом) представляли собой предательство и эксплуатацию, поэтому в ее представлении любовь и унижение были тесно переплетены. Уже будучи взрослой, она чувствовала влечение к мужчинам, с которыми можно было воспроизводить детский сценарий. Здоровые отношения, в которых бы присутствовали любовь и уважение, казались ей чем-то ненормальным, они никак не вязались с ее видением самой себя.

Когда жертвы абьюза становятся взрослыми, большинство испытывает огромные трудности в интимных отношениях. Если случайно жертвы инцеста попадут в здоровые отношения, обычно такие связи оказываются вскоре зараженными, особенно в сексуальной сфере. Люди используют свою сексуальность, чтобы продолжать унижать самих себя, потому что они выросли, думая, что не годятся ни на что, кроме как быть использованными сексуально. Хотя они могут переспать с сотней мужчин, ища немного эмоционального тепла, многие из них чувствуют отвращение ко всему, что связано с сексом», – пишет Сьюзен Форвард.

Ребенок токсичных родителей с детства одержим надеждой «понравиться», «заслужить любовь». И этот сценарий реализуется в отношениях с человеком нарциссического склада, который унижает и отвергает, но все же держит на коротком поводке, время от времени давая немного сахарку на ладони. Взрослый ребенок плохих родителей настолько привык быть нарциссическим расширением, что до последнего держится за любые отношения. Вне слияния ему жить страшно, вот почему тема «я никого себе не найду» становится такой драматичной и гонит человека в любые связи, лишь бы не быть одному. Вот как рассказывает об этом Ким, пациентка Сьюзен Форвард:

«Хотя мой брак был не ахти какой замечательный, по крайней мере, я чувствовала себя частью другого человека. А вот когда брак распался и вдруг мужа рядом со мной не стало, я панически испугалась. Было такое чувство, что я ничто, что меня не существует. Я чувствую себя хорошо только тогда, когда я рядом с мужчиной, и он говорит мне, что я чувствую себя хорошо».

Форвард поясняет, почему Ким трудно представить себя вне созависимых отношений:

«Когда Ким была маленькой, ее привязанность к могущественному и постоянно меняющему настроение отцу привела к тому, что ее чувство уверенности в себе было очень хрупким. Как только девочка пыталась отделиться от отца, тот выискивал способ задушить это намерение. Будучи взрослой, Ким не находила способ чувствовать себя уверенной и в безопасности без того, чтобы не быть частью какого-нибудь мужчины, и без того, чтобы этот мужчина был частью ее самой. Такая спутанность в отношениях создает практически полную зависимость человека от внешнего одобрения и принятия. Друзья, любовники, начальство, первый встречный на улице превращаются в родительских двойников».

Вот почему сложно входить в близкие отношения с человеком, подобным Ким. Он способен принимать только безусловное одобрение. Малейшее несогласие, попытку конструктивно поговорить о чем-то более или менее проблемном он считывает как атаку на себя. Он плохой, его хотят бросить! И нередко он обрушивает свои спутанные, бурные эмоции на партнера, который и не подозревает, что через него человек говорит со своими родителями, как бы переводя на него гнев, не излитый по адресу.

Поиск родительских двойников побуждает к тому, что, став старше, дети токсичных родителей бессознательно ищут покровителей, замену родителям, от которых они так и не получили тепла и заботы.

«Они пытаются заставить о себе заботиться друзей, родственников, любимых, партнеров и даже общество, чтобы наконец почувствовать, что до них есть кому-то дело и они в безопасности. Возможно, они пытаются обмануть себя: если о них заботятся, значит, их любят. Но этой любви они не чувствуют.

Поиск заботливых замен незаботливым матерям – еще один способ получить шаткое внешнее одобрение. Но для выздоровления нужно научиться давать одобрение самим себе», – пишет Кэрил Макбрайд в книге «Достаточно хорошая».

«Иногда созависимость – это способ понять, какой я. Это характерно для людей с так называемой диффузной идентичностью, которая формируется, если был опыт разлучения с родителями и заброшенности в дошкольном возрасте. У такого человека есть сложности с самоидентификацией, противоречия и непоследовательность в восприятии себя. И такие же сложности в восприятии других. Он как бы не может отделить себя от другого, понять, где проходит граница. Одна моя клиентка описала состояние созависимости так: “У меня было ощущение, что все, из чего я состою – это он”», – пишет психолог Наталья Рачковская.

…Еще одна большая проблема: травмированные люди могут надолго или навсегда задерживаться в отношениях, где им не просто плохо, а есть угроза для жизни. Наш организм адаптируется к любым условиям и тренирует необходимые для этих условий навыки. Например, занимаясь спортом и постепенно повышая нагрузку, мы тренируем выносливость тела. Точно так же, увы, и с насилием: выросшие дети токсичных родителей настолько «натренированы» в этом плане, что не считают чем-то особенным то, что другие бы с негодованием отвергли. Они словно не чувствуют, что в отношениях ходят по краю, и не верят в вероятность плохого исхода, даже когда им приводят примеры трагедий: женщин, которых мужья убили, забили до смерти, покалечили, превратили в «овощей»… «Да, мне страшно, – говорит такая женщина, – но я так по нему скучаю». Созависимость преобладает над инстинктом самосохранения.

Жертв созависимости часто упрекают в отсутствии достоинства. «Как можно позволять так с собой обращаться? Ты себя не уважаешь!» Да, не любит и не уважает, потому что ее не любили и не уважали родители. Мне кажется, такие люди ведут себя как младенцы. Малыш ведь не размышляет, уважают ли его, любят ли – он льнет к материнской груди, и это и есть его версия любви и уважения. Наверно, интуитивно поведение грудничка повторяют и жестко созависимые люди. Достоинство в общечеловеческом понимании – для них пустой звук, и как бы себя с тобой ни вели, нужно любой ценой «прильнуть к груди», «уколоться и забыться».

У жертв созависимости часто искаженное представление об уважении и самоуважении. Например, женщина может считать признаком уважения к себе то, что она воюет с любовницами мужа. Не уважала бы себя – позволила бы ему шляться, а она не позволяет. Или же она требует откуп за обиды (подарки, деньги, поездки) и считает, что таким образом она показывает мужу, что уважает себя.

…Интересный феномен: многие дети, вышедшие из токсичных семей, особенно девочки, наделены специфической чуткостью к чужим вибрациям, желаниям, даже невысказанным. Они умеют «читать по глазам», «чувствовать человека» и считают это повышенной эмпатией.

Меж тем эта «переэмпатия» – адаптивное защитное поведение… да пожалуй, своеобразно вывернутая паранойя, возникшая из-за необходимости постоянно быть начеку.

Но если «настоящий» параноик, видя вокруг сплошные угрозы, нападает на людей, то «сверхэмпатичный» человек по той же причине «понимает и принимает» – превентивно и всякого. Нападать он не может, его тактика другая: предсказать чужую агрессию и погасить ее в зачатке. И таким образом уберечь себя.

Почему это нельзя назвать повышенной эмпатией? Дело в том, что любовь к другим начинается с любви к себе. Невозможно быть настоящим эмпатом, пока не принял себя, не научился заботиться о своих интересах. Не стал для себя человеком номер один.

Сверхчуткое поведение, которое базируется на умалении (и даже отрицании) себя и возвеличивании других, навряд ли может называться повышенной эмпатией. Предсказывая «погоду в доме», вы так или иначе умаляете себя ради другого, который в вашей системе координат – более значим, чем вы.

«Если у вас нет базового понимания, кем вы являетесь как личность, вы не можете научиться глубокому эмоциональному взаимодействию с другими людьми», – пишет Линдси К. Гибсон.

Итак, вы умеете вести себя так, чтобы окружающим было хорошо. А хорошо ли вам? От этого? Да и вообще?

Хорошие девочки из плохих семей иногда даже гордятся своей специфической силой и «мудростью».

«Я всегда вела себя так, чтобы папе нравилось. Любила точные науки, книги и фильмы, о которых говорил папа, была отличницей и вообще, папиной дочкой. Я в нашей семье считалась благополучным ребенком в отличие от «сложной» сестры.

Сейчас меня периодически охватывает паника, потому что я у себя нахожу много деструктивных черт. Например, я очень хорошо умею мимикрировать. Мне кажется, это вообще основная причина моего успеха в профессии. Потому что по работе мне приходится общаться с разной степени вменяемости людьми, но все как один после общения со мной не хотят работать с другими. А тайна моего успеха проста – я веду себя так, как людям того хочется. Но после мимикрирования (которое включается само собой) у меня эмоциональный спад. Мимикрирование отнимает много сил.

А еще я очень хорошо чувствую людей. То есть читаю эмоции. Если человек не обладает каким-то выдающимся интеллектом или непонятной для меня неземной творческой душой, то уже минут через пять я предугадываю, о чем он расскажет, как построит фразу, как ответит на вопрос и какой вопрос задаст. Мне это дает время подготовиться и сориентироваться, что ответить, чтобы расположить к себе человека.

А еще я умею поддержать любую тему разговора, даже если вообще в ней не разбираюсь. Я не знаю, как я это делаю. У меня просто щелкает внутренний тумблер, и все: я вовремя киваю головой, произношу фразы, услышанные краем уха, и вот, новый знакомый, коллега, партнер, считает, что я во всем разбираюсь.

Я написала, что не знаю, как я это делаю, но точно знаю, кто меня этому научил – отец. От тесного эмоционального контакта с ним я нахваталась умения менять маски, распознавать и читать людей».

Правильно подмечает читательница: мимикрирование отнимает много сил. Ведь вы живете, как разведчик на задании, которому нужно все видеть, все слышать и не провалиться. Энергосберегающим этот режим не назвать. Вот почему после очередного сеанса «сверхэмпатии» вы чувствуете себя обесточенной.

…Нередко бывает так, что человек вырабатывает какой-то самозапрет на счастье – во многом замешанный на ощущении, что он этого недостоин. Так взрослый ребенок токсичных родителей превращается в самосаботажника, сурового самообвинителя. Вот как говорит об этом Кейт, пациентка Сьюзен Форвард:

«Всю жизнь не могу отделаться от мысли, что я недостойна быть счастливой. Думаю, что поэтому я не вышла замуж и не хотела никаких отношений, не позволила себе быть успешной ни в чем».

«Я была уверена, что жизнь у меня плохая, потому что только такую я и заслуживаю. Потому что родители убедили, что я всегда во всем виновата, у меня сложный, паршивый характер, я невыдержанная истеричка, и мой муж чудом живет со мной.

Виновата, потому что виновата. Всегда и во всем. Это – аксиома, и она не оспаривается. С чувством постоянной вины я живу, сколько себя помню.

Но как же сложно выгребать из себя вот это все, что было заложено: неверие в себя, нелюбовь к себе, мысль, что мои чувства неважны и никому не интересны, что я некрасивое ничтожное чмо…»

…Отношения с родителями – наши первые серьезные, значимые и длительные отношения. И мы невольно повторяем затверженный сценарий со всеми, с кем контактируем в дальнейшем.

«Если отношения с родителями были источником эмоциональной поддержки, уважительные к нашим правам и чувствам, мы вырастем, ожидая, что остальные будут относиться к нам так же. Эти позитивные ожидания позволяют нам быть относительно ранимыми и открытыми в наших взрослых отношениях.

Но если наше детство – время тревоги, напряжения и неотступной боли, мы окапываемся в негативных ожиданиях и защитах», – поясняет Сьюзен Форвард.

Обратим внимание: тот, кого любили родители, тоже раним, но «относительно раним». А вот тот, над кем издевались, раним болезненно, ему нестерпимы любые «прикосновения», многие из которых вовсе не несут угрозы. Мы говорим такому человеку комплимент – он морщит лицо в гримасе отвращения. Он не верит, что на самом деле может нравиться. Ему кажется, что над ним смеются. Или что ему грубо льстят, поскольку хотят от него что-то получить. Или это потому, что все другие дамы в компании «разобраны», поэтому очередь дошла до самых «страшненьких».

Имея искривленное представление о любви, человек продолжает родительско-детскую историю уже с мужем, женой, друзьями, детьми… Пока не поймет, что эта дорожка – кривая.