Почему они такие?

Несомненно, что люди от природы склонны к ненависти и зависти и что воспитание только усиливает эти качества. Ибо родители обыкновенно поддерживают в детях добродетель только мерами, рассчитанными на их честь или зависть.

Бенедикт Спиноза, философ

Минувший век был богат социальными катаклизмами: две мировые войны и множество локальных, революции, государственные перевороты… Многие наши бабушки и деды, матери и отцы в той или иной степени пострадали от геноцида, терроризма, репрессий, голода, нищеты…

Эти дети приняли на себя критическую массу лишений и горя. При них фашисты казнили их матерей (пионер-герой Марат Казей). Они оставались сиротами в блокадном Ленинграде (Таня Савичева) или в голодающей Украине – моя бабушка Надежда Федотовна. Их родителей увозили в «воронках» или угоняли в концлагеря.

Вместо безмятежного младенчества подле любящей матери и заботливого отца – «вспышка справа – вспышка слева» – череда опасностей, часто смертельных, конвейер утрат, непредсказуемая, переменчивая, тревожная жизнь – «и нет нам покоя, гори, но живи». Этим детям приходилось бороться за физическое выживание. Проще говоря, им было не до «высоких материй».

Выжив и повзрослев, эти обездоленные ребята стали родителями наших отцов и матерей. Жить стало лучше, жить стало веселей: исчез голод, хотя до изобилия было далеко, никого уже не ссылали на десять лет без права переписки, появились какие-то социальные гарантии, возможность работать и учиться.

Но неоткуда в этих родителях было взяться особенному теплу. Те, кто был способен любить, – любили, выражая эмоции урывками и скупо. Плачущих малышей не было принято брать на руки, утешать. То, что мы сейчас называем вниманием к эмоциям ребенка, презрительно именовалось «сюсюканьем». Эти родители растили несгибаемых борцов, мучеников. Видано ли, чтобы будущий герой «ныл», проявлял слабость? «А ты и на войне будешь скулить из-за разбитой коленки?»

Завтрашнему борцу надлежало стоически терпеть все, что бы ни приключилось – как тому спартанскому мальчику, который стоял по стойке «смирно» перед наставником в то время, как лисенок, спрятанный за пазухой, грыз его живот. Ребенок умер, не издав ни звука, на примере его поступка детей учили мужеству и стойкости…

Считалось достойным быть избитым «под шинелями» и, отказавшись выдать обидчиков, пойти в карцер. Почитайте «Детство Темы» Гарина-Михайловского, «Республику ШКИД» Пантелеева и Белых! Пострадавший должен был не только в одиночку претерпеть насилие однокашников, но затем получить наказание и от преподавателей – уже за укрывательство. Что же удивительного, что мы выросли со страхом «ябедничать», с привычкой «самим решать свои проблемы»? Решить которые довольно трудно 13-летнему подростку, столкнувшемуся с травлей…

Такие родители учили «давать сдачи», «бить, чтобы неповадно было», то есть агрессивно отстаивать себя. В то же время стыдили «жадин», требовали «делиться», в воспитательных целях у ребенка могли забрать и передарить любимую игрушку. А еще – «сам погибай, а товарища выручай». Вот и выросло поколение самоотрицающих, жертвенных, бесконечно услужливых, без приглашения лезущих в самое пекло людей – с одной стороны, и жестко потребляющих – с другой.

…В те годы люди много работали, восстанавливали страну после войны, строили развитой социализм. Декретные отпуска были короткими, и нередко в самом нежном возрасте младенец оказывался в яслях, среди десятков таких же «живых свертков», на попечении одной-двух нянь, которые – в лучшем случае! – успевали перепеленать детей. Разумеется, в такой обстановке малыши переживали весь ужас депривации. Но тогда об этом не думали. Считалось, что младенец ничего не понимает и не помнит, его нужно лишь накормить, прикрыть наготу да сменить пеленку. По сути, детей растили как животных.

«Только в 1946 году доктор Бенджамин Спок в своей книге «Ребенок и уход за ним» выдвинул идею, что чувства и личность ребенка имеют такое же важное значение, как его физическое благополучие и дисциплина. Предыдущие поколения заботились о послушании детей и считали его золотым стандартом их развития, и мало думали о поддержании в детях чувства эмоциональной защищенности и заботе об их индивидуальности. Старые принципы воспитания зачастую сводились к тому, что детей должно быть видно, но не слышно», – пишет Линдси К. Гибсон.

Да, от детей требовали послушания и «неотсвечивания». Хороший ребенок должен был быть «удобным». Он ничего не просит, всегда радует родителей и не дает им ни малейшего повода для огорчения. Хорошего ребенка можно по настроению покатать на ноге, подарить кулек карамелек – а потом привычно отодвинуть. Интересы взрослых были в безусловном приоритете, дети существовали как безгласные «приложения».

Люди тогда жили кучно, в коммуналках, личного пространства почти не было, понятия о границах были слабые и разве что интуитивные, вся жизнь была на виду. Вот почему мнение «княгини Марьи Алексевны» было архиважным. Люди боялись доносов, общественного порицания, изгойства, поэтому состояли с социумом, по сути, в созависимых отношениях.

Слово «Я» было почти неприличным. Любой, кто смел заявить о своем несогласии с мнением большинства, о желании или нежелании что-то делать, мог столкнуться с обвинениями в том, что он «единоличник», «идет против коллектива». Наверно, единицам удавалось выйти из такой мясорубки с неповрежденной личностью.

Время требовало грандиозных достижений, поэтому был силен дух соревновательности, которым невольно пропитывались все сферы жизни. Стать победителем социалистического соревнования. Попасть на доску почета. Быть принятым в пионеры в первую смену.

Нас призывали «быть достойными» кого-то – космонавтов, героев, передовиков, то есть людей исключительных качеств. Мы должны были равняться на этот социальный идеал. Кто-то изо всех сил тянулся к нему, но большинство, понимая, что он недостижим, приучалось лицемерно подменять содержание формой, а себя настоящего – Ложным Я.

Многие родители считали своими обязанностями накормить и одеть детей. Заниматься «душой» – об этом и не думали. Дать знания, расширить кругозор – в основном это делегировали школе и кружкам. До сих пор некоторые родители ждут от школы, что она будет «воспитывать» их ребенка.

Физические наказания были нормой. Считалось, что это приучает к дисциплине, что удержать ребенка от плохих поступков можно лишь страхом перед наказанием и болью.

Теперь сплюсуем и посмотрим, каким формировался среднестатистический характер наших родителей.

– Терпи и не ной: жертвенность, самоотречение, переходящее в мазохизм.

– Не «якай»: поменьше думай о том, кто ты есть и чего хочешь. Индивидуальность – это плохо. Забудь о себе, думай о других. Думать о себе – это эгоизм.

– Будь достойным кого-то: «планка» уже поставлена, тянись к ней, а о собственных планках не думай.

– На тебя смотрят люди, не опозорься: страх ошибки, стыд «разоблачения» и осуждения, жесткая оглядка на мнение других, конформизм, стадное чувство.

– Все вокруг колхозное: у тебя нет ничего своего, ты человек без границ.

– Не докучай, не огорчай, не отсвечивай: недоразвитая и обрубленная эмоциональность, страх близости, неумение и стыд просить о помощи.

– Будь лучшим: соревновательность, неумение радоваться своим достижениям и уважать себя за них, сравнивание себя с другими, зависть.

– Кто сильнее, тот и прав: подчиняйся каждому, кто сильнее и старше. Сам стремись стать таким, чтобы подчинялись уже тебе.

Все это в совокупности и есть нарциссическая организация личности. Кто-то еще удивлен тому, что мы живем в эпоху нарциссизма?

…А дальше гонка за достижениями усилилась. Началась вундеркинд-истерия. Быть отличником с примерным поведением, заниматься в кружке авиамоделирования и заседать в учкоме стало уже недостаточно. Ведь вон какие ребята есть, всего 12 лет – а уже мировая известность, гастроли, интервью! Такими можно по-настоящему гордиться, а хорошей успеваемостью уже никого не удивишь…

И родители бросились искать в чадах зачатки гениальности, исключительности, настраивая их на выдающиеся достижения. Под колеса вундеркинд-истерии попала и Полина Осетинская, которая пишет о тех временах:

«К тому моменту страна уже гордилась Евгением Кисиным, на подходе к славе были юные скрипачи Вадим Репин и Максим Венгеров, сочиняла стихи Ника Турбина. Начиналась вундеристерия. Друг за другом штамповались передачи о выдающихся достижениях ребят, которых закаливали зимой в проруби, или с годовалого возраста сажали на шведскую стенку, или рожали в воде. Повсеместно родители искали следы гениальности в сыновьях и дочерях, ибо новое веяние гласило: нет бесталанных детей, есть бестолковое раскрытие их способностей. Наш с отцом тандем укладывался в своего рода соцзаказ, возникший непроизвольно, но набиравший обороты как главная задача пятилетки.

(…)

Если вы зайдете в специальные музыкальные школы, где выращивают лауреатов, то вы увидите огромное количество психологически искалеченных детей, которых родители уже к 12 годам так выжали, что они просто не могут играть».

Разумеется, не все родители бросились взращивать гениев. В здоровой форме это выразилось в том, что к способностям, интересам детей стали проявлять больше внимания, начали заботиться не только об одетости-обутости. Наверно, это было связано и с тем, что у людей вырос достаток, речь о физическом выживании уже не шла, появилась возможность подумать и о «душе». Но лишь в последние десятилетия или даже годы мы активно, как никогда, заговорили об уважении к личности и чувствам ребенка.

…В наши задачи не входит распутывание всех травм плохих родителей – каждый случай типичен и уникален одновременно, но мы не психотерапевты, а они не наши пациенты. На мой взгляд, емкий ответ на вопрос, почему они такие, дает Линдси К. Гибсон:

«Мои наблюдения и клинический опыт показывают, что многие из них эмоционально закрылись, когда сами были детьми. Исследуя историю своей семьи, многие клиенты вспоминали, что в детские годы их родители часто чувствовали себя несчастными и испытывали напряжение. В семейной истории сплошь и рядом всплывают злоупотребление алкоголем и наркотиками, покинутость, потери, жестокое обращение, травмирующий опыт, связанный с иммиграцией. Все это предполагает, что наши родители выросли в атмосфере утраты, боли и изоляции. Многие люди рассказывали, что хоть они и чувствовали, что с ними плохо обращались, это не идет ни в какое сравнение с историями, которые родители рассказывали им о своем тяжелом детстве.

Похоже, родители многих моих клиентов никогда не имели тесной эмоциональной связи с родителями, не получали от них поддержки и, чтобы пережить собственное эмоциональное одиночество в детстве, возвели прочные защиты».

…Безусловно, наши родители стали холодными, требовательными и жестокими не от хорошей жизни. Однако лишения, которые они пережили, не дают им права вымещать свою боль, злость, неудовлетворенность на детях, которым почему-то вменяется обязанность их понимать и бесконечно прощать. Об этом поговорим в четвертой главе, а пока вернемся к нам самим и обсудим, с каким багажом из токсичных семей мы вышли во взрослую жизнь.