Травмированные

Очень соблазнительной для взрослого ребенка плохих родителей может быть идея оправдывать их тем, что они сами не в тепличных условиях росли. Вот и стали такими. А детей любили, как могли. «Очень любили и очень били». Но что любили – это вне всяких сомнений!

В точно такую же ловушку невольно стремятся многие жертвы абьюзеров. Им непременно нужно выяснить: у обидчика «настоящее» нарциссическое расстройство личности или он «просто травматик»? Я в таких случаях предлагаю судить по тяжести ущерба, который вам нанес и продолжает наносить человек. И если этот ущерб серьезен, то какая вам разница, каков диагноз?

На секундочку, нарциссы и социопаты – тоже травматики. Очень тяжелые травматики. И стали они такими потому, что в детстве пережили критическую массу насилия. Можно ли им посочувствовать? Пожалуй, да – на расстоянии и эмоционально не вовлекаясь, если вы так умеете. Можно ли оправдать, извинить их травмами жестокость к своим детям? Понять – можно. Простить – совершенно необязательно, и об этом мы еще поговорим.

В то же время большинство родителей – это вот такие в той или иной степени травмированные люди, личность которых не «дозрела» и отчасти повреждена. Родительский абьюз, травля в школе, отношения с деструктивными людьми, обилие неверных установок порождают надломы в нашей психике, которые мы залечиваем – интуитивно или вполне сознательно. И вот человек более или менее собирает себя по кусочкам, рождается ребенок и…

Лишь недавно стали доступны исследования, доказывающие, что рождение детей может разбередить старые раны родителей и даже обострить протекание посттравматического стрессового расстройства (ПТСР).

«Когда моя дочка была маленькой, я как-то вошла в ее комнату, чтобы поцеловать на ночь. У меня появилось странное физическое ощущение – внезапная необъяснимая боль в животе и чувство паники. Мне пришла в голову странная мысль, что я вошла без разрешения на чужую территорию. Мне казалась отвратительной сама идея поцеловать ее в щеку. Я смогла понять, что мои чувства и физические ощущения не соответствуют ситуации, и поцеловала дочку на ночь. Но мне надо было разобраться, откуда это все пришло.

После этого я начала замечать похожие чувства, которые приходили, когда я выполняла обычные обязанности по отношению к детям. Эта боль в животе и паника, когда я меняла им памперсы, купала их, обнимала, кормила грудью, говорила “нельзя” – я привыкла, что что-то мне мешало быть мамой.

Это было ПТСР, потому, что я в детстве пережила сексуальное насилие. Сейчас я понимаю, что паника и странная реакция моего организма берут свое начало в том времени, когда мне было восемь лет, и насильник входит ночью в мою комнату, и никто на свете не мог меня защитить. Каждый раз он говорил мне: “Я тебя люблю”, когда делал это. Я считаю, что в этом причина того, что мне стало плохо, когда я пошла обнять дочку перед сном.

Появление детей добавило еще одну сложную задачу для моего исцеления. Для меня стали триггерами те вещи, которые я делала вместе с моими детьми, рядом с ними и для них. И только после того, как я поговорила с другими родителями, пережившими травму в своем детстве, я перестала считать себя больной и недостойной быть матерью. Я рассказала о своих переживаниях, и узнала, что это бывает очень часто. Как только я смогла преодолеть стыд за свою ненормальность, я возобновила психотерапию и честно рассказала, что со мной происходит.

Люди, пережившие насилие, не по своей воле испытывают какие-то чувства в ответ на обычные события. Например, порыв оттолкнуть своего ребенка, когда он прижимается и просит вместе посмотреть мультики, хотя на самом деле тоже хочется посидеть вместе, обнявшись. Мать может умом понимать, что это нормально – испытывать тепло и проявлять его, обнявшись и сидя рядом, но ее тело ощущает, что эти прикосновения опасны, неприятны или даже мучительны.

Из-за этого такие родители относятся к своим детям иначе, чем обычные люди, и часто чувствуют себя одиноко из-за этого. Это может добавить еще один слой страха, разочарования и стыда при выполнении повседневных действий. Требуется невероятное количество сил и упрямства, чтобы жить с ПТСР и растить детей. Для многих ребенок – это триггер, которого невозможно избежать».

Отметим высокий уровень осознанности этой матери и ее деятельное стремление сделать так, чтобы последствия ее травмы как можно меньше отразились на детях.

И, пожалуй, я бы сочла это главным критерием, отличающим деструктивного родителя от травмированного. У обоих – тяжелый бэкграунд, но одни не хотят или не могут заниматься самовоспитанием и идти к осознанности – а возможно, и к покаянию! – а другие пытаются это сделать и делают, по крупицам изгоняя из себя токсичное наследие, оздоравливая себя и свои отношения с детьми.

«Люди часто задаются вопросом, изменятся ли их родители когда-нибудь. Это зависит от того, хотят ли родители заниматься самоанализом, который является первым шагом на пути к любым изменениям. К сожалению, если родители не замечают, как их поведение влияет на окружающих, у них нет стимула анализировать себя. Без такого самоанализа никакие изменения невозможны», – пишет Линдси К. Гибсон в книге «Взрослые дети эмоционально незрелых родителей».

Это относится и к выросшим детям токсичных родителей. Какими людьми вам быть, какую жизнь прожить, во многом зависит от вашего желания работать над собой. Да, это нелегко и даже очень сложно… а вдобавок еще и долго, но другого пути нет.