«Играющие» и «наигравшиеся»

Есть интересная порода нарциссических матерей, которые… любят играть в живых «пупсиков». Обычно это «правильно» воспитанная девочка, которой с детства внушают, что дело ее жизни – стать идеальной женой, матерью и любовницей. Другие интересы ребенка отметают как неправильные и ничего не стоящие. Встречала советы, как важно приучать девочку играть в куклы и коляски, а вот машинки и конструкторы лучше бы убрать подальше.

Так искусственно культивируется «принцесса» с нереалистичными представлениями о жизни и штампованным мышлением. Она с нетерпением ожидает принца на белом коне, «настоящего» предложения с коленопреклонением, «правильной» свадьбы с непременным белым платьем и, конечно, появления «лялечек». Этим девушкам особенно нравится образ «молоденькой мамочки», которая еще сама – сущее дитя, но уже – «мадонна».

Если младенец – симпатичный и беспроблемный, а на подхвате – мамки-няньки, то такая «мадонна» может долго не выходить из благостного образа, забавляясь с «кукленком». Ребенка она воспринимает не как живое существо, а как крутую куклу с расширенным набором функций. Играть с такой не просто приятно, как в детстве, но уже и социально одобряемо.

Но едва у малыша начинают пробиваться ростки собственного Я, он становится не таким «хорошеньким», в нем «разочаровываются». Вот почему нередко дети нарциссок пишут, что мама очень любила их в младенчестве, но потом они ее разочаровали. «Что ж, сами виноваты, не оправдали ее надежд», – говорят они. Но с какой стати ребенок должен оправдывать сахарно-зефирные представления инфантильной матери, которая с кукол пластмассовых переключилась на кукол живых?

…Итак, малыш подрастает, «портится», уже не может исполнять роль в мамином театрике, и она спешит обзавестись новой «лялечкой». Это в лучшем случае. В худшем ребенка начинают ломать, подгоняя под образ сказочного херувима и насильно сдерживая его взросление.

Таких «мадонн» мы видим среди гуру мудроженственности. Они любят вести приторные блоги, обильно демонстрируя себя, с лицом, неизменно выражающим неземное блаженство, всегда идеально одетую-причесанную, в окружении «ангелочков». То они обнялись всем своим безупречным семейством, распустив локоны, то кружатся в длинных платьицах или прыгают на кровати (почему-то счастье у «мадонн» выглядит именно так), то прогуливаются по цветущему саду…

Что здесь не так? Это нарциссическое лицемерие, работа на картинку. Наши ресурсы не бесконечны, нельзя объять необъятное, и если форме – платьицам, локонам, фотосессиям, обильному постингу – придается такое значение, то на содержание не остается ни времени, ни сил. Впрочем, зачем нарцисске содержание? За него лайки не ставят, а подписчицы не станут наперебой восхищаться: «Прекрасная! Невероятная! Божественная!»

…Бывает и так: от появления ребенка ожидали чего-то невероятного, но он не «понравился». Ну, не такие загнутые реснички, противно ноет, плюется кашкой и вообще совсем не похож на златокудрых «маминых принцесс» из Инстаграма. «Ну и кому предъявишь такое горе луковое?» – думает современная Анне Лисбет и «бракует» малыша. А на смену ему приходит «более лучший», к которому проникаются со всем пылом созависимости.

Равнодушные

Стиль воспитания таких родителей я описала в главе про гипоопеку, а сейчас попробую разобраться, что движет мамами и папами, у которых дети растут как трава. Это могут быть:

– «Разочарованные» нарциссы.

Они рассчитывали на «отдачу» и готовились вот-вот приступить к получению дивидендов, как вдруг послушный отличник-сын сбежал из дома и подался в поэты. Вон из семьи! Хотя… можно и вернуться, если возьмешься за ум и искупишь вину. Извинений не надо, просто регулярно присылай побольше денег.

– Конформисты.

Родили, «чтобы свекровь отвязалась», «потому что социум надавил», «какой брак без ребенка», «аборт безнравственен» и по ряду схожих мотивов. Или «так получилось». Обойтись без детей или прервать ненужную беременность им почему-то стыдно, а вот «морозить» ребенка отвержением – нет.

«Я нежеланный ребенок, просто маме нельзя было делать аборт по медицинским показаниям. С детства ко мне были равнодушны, хотя меня никто не бил, не оскорблял, но никто и не обнимал, не целовал, важно было только, чтобы я хорошо училась и хорошо себя вела. Видимо, тогда я и решила, что любовь просто так не дается, ее надо заслужить».

Девушки, не особо рвущиеся становиться матерями, нередко слышат: вот родишь – и к ребенку сразу проснется невероятная любовь. И вот малыш появляется, а любовь все не просыпается и не просыпается. Это может ввергать женщину в страх, вину, она чувствует себя чудовищем и начинает играть в любовь.

Другая женщина откровенно признает: не полюбила и не полюблю. При этом часто она перекладывает вину за это на ребенка – не она какая-то не такая, а он «неудачный». Так андерсеновская Анне Лисбет, испытав омерзение к собственному сыну, «реабилитируется» как мать, восхищаясь воспитанником-графчиком.

– Неумелые.

Обычно это люди, чье детство прошло в значительном дефиците любви и принятия. Они могут желать появления детей, мечтая, как будут любить их и не повторят ошибок своих родителей, но… любить-то особо нечем – для этого нет эмоциональной возможности и душевных сил. Поэтому при всех своих благих намерениях они могут оказаться в тупике, уже с ребенком на руках поняв: «что-то пошло не так».

Родители с тяжелым жизненным опытом, часто юные и несведущие в тонких сферах эмоций и чувств, могут травмировать ребенка, искренне полагая, что делают для него все. Американский детский психиатр Брюс Перри описывает историю такого чистосердечного заблуждения матери.

…Вирджинию младенцем бросила мать-наркоманка, и девочка кочевала по опекунским семьям. После достижения совершеннолетия по американским законам того времени ее разлучили с приемными родителями.

«Оставшись совершенно одна, без людей, которых она полюбила (как могла), она искала тепла, любви и быстро забеременела. Отец ребенка бросил ее, но она хотела ребенка, чтобы любить его и делать все правильно, как учили ее опекуны. Но выйдя из больницы, Вирджиния понятия не имела, что делать с ребенком. Поскольку ее собственные ранние привязанности резко и жестоко прерывались, у нее не было того, что можно назвать материнским инстинктом. Теоретически она знала, что следует делать: кормить Лауру, одевать и купать ее. Однако эмоционально она чувствовала себя потерянной. Никто не подумал, что с ней нужно поговорить, рассказать, как важно ласково относиться к ребенку, как необходима ему физическая нежность и близость матери.

Вирджиния и сама не чувствовала в этом необходимости. Проще говоря, она не получала удовольствия от этих вещей, и ее этому не учили. Она была очень неэмоциональной матерью. Она не держала подолгу ребенка на руках, кормила из бутылочки, не прижимая к груди. Она не качала Лауру, не пела колыбельных песенок, не гулькала, не смотрела в глазки, не пересчитывала снова и снова чудесные крошечные пальчики и не делала каких-то других, столь же глупых, но чрезвычайно важных вещей, которые люди, у которых было нормальное детство, делают совершенно инстинктивно, когда заботятся о ребенке.

Когда Лаура родилась, Вирджиния знала, что ей нужно “любить” своего ребенка. Но сама она не чувствовала той нежности, которая свойственна большинству людей, и поэтому не смогла выразить свою любовь с помощью физических контактов».

В результате Лаура перестала набирать вес. Над этой загадкой врачи бились четыре года, девочку кормили через зонд, но она угасала. К счастью, к проблеме Лауры нашли ключик и нашли для нее «патронажную» мать, умеющуя нянчить детей и дарить им тактильное тепло. В ее доме мать и дочь прожили год. Лаура в первый же месяц прибавила четыре килограмма, а Вирджиния наконец-то поняла, как ей нужно было обращаться с маленьким ребенком.

«Для Лауры отсутствие стимуляции в виде ласки стало несчастьем. Ее тело ответило гормональным сбоем, который воспрепятствовал нормальному росту девочки, несмотря на достаточное питание».

Брюс Перри приводит еще более драматичный пример, когда ребенок, заброшенный матерью по невежеству и эмоциональной незрелости, стал социопатом-убийцей.

…Когда у Марии и ее мужа родился первый сын, они жили в поселке, окруженные родными. Они уделяли малышу много внимания и были на подхвате у юной матери. Но вот муж Марии потерял работу, а новую нашел лишь в 200 километрах от своей деревни. Семья переехала, это совпало со второй беременностью. Женщина оказалась в не привычной для себя изоляции. Родных вокруг не было, а ей теперь нужно было управляться одной уже с двумя детьми. Она растерялась. Все эти подробности Перри вытянул у нее в ходе беседы 16 лет спустя, когда ее второго сына Леона задержали за изнасилование и убийство двух девочек. Мария все рассказала как на духу – простодушная женщина искренне не понимала, как не понимали муж и старший сын, – чего они недодали Леону, раз он вырос таким бессердечным и жестоким.

«Мало-помалу мне стало ясно, что когда Леону исполнилось четыре недели, Мария возобновила свои прогулки со старшим сыном. Она оставляла грудного ребенка одного в темной квартире. Я слушал эту маму, и у меня сжималось сердце – невинная, но понятия не имеющая, что по-настоящему важно для маленького ребенка, молодая женщина спокойно описывала, как она систематически игнорировала младшего сына.

Когда Мария с Фрэнком уходили на прогулки, Леон сначала плакал и кричал в своей кроватке. Потом он выучил, что плач и крики не помогут, и перестал плакать. Он лежал там, совершенно один, никто о нем не заботился, не разговаривал с ним, не хвалил за то, что он научился переворачиваться и ползать. Большую часть дня он не слышал человеческой речи, не видел ничего нового, и не было никого, кто бы обратил на него внимание.

Было тяжело осуждать Марию: она была любящей и внимательной матерью для своего четырехлетнего мальчика. Но в то же время она лишила своего грудничка условий, критически необходимых для того, чтобы в дальнейшем он мог формировать и охранять нормальные человеческие отношения. Я сказал суду, что эмоциональные, социальные и когнитивные проблемы Леона были связаны с ненамеренным плохим обращением матери».

Можно сказать, что «вина» родителей Леона – в том, что они сами были эмоционально незрелыми, неспособными обеспечить детям необходимую заботу. Попав в ситуацию, с которой Мария не смогла справиться психологически, она «пряталась» от младенца, насколько это было возможно.

«Проблема становится особо сложной, когда сами такие родители настолько психологически травмированы, что их становится жаль. Так как их поведение больше напоминает поведение бессильных и безответственных детей, их взрослые дети чувствуют, что должны защищать их и защищают, как жертвы преступлений часто защищают преступников, совершивших в их отношении злодеяния.

Неважно, что “они не хотели причинить вред” или “они делали, что могли”: подобные оправдания затемняют тот факт, что эти родители сняли с себя обязанности по отношению к своим детям и лишили их адекватной модели родительской роли, без которой ребенку очень трудно развиться эмоционально», – пишет Сьюзен Форвард.

– Родители, у которого дети «завелись» сами собой.

…и отвлекают их от более важных для них дел – например, науки, творчества, общественной деятельности. Впрочем, этими «важными делами» могут быть пьянство и гулянки. Это те же тяжело травмированные люди, обладатели расстройств личности, нередко отягощенные зависимостями. Именно таких мам и пап у нас обычно и считают плохими. В лучшем случае эти родители безразличны к детям, в худшем – жестоки.

«Мои мать и отец из неблагополучных семей. Отец родом из деревни, его отец был алкоголиком и по пьяни бил жену или гонялся с топором за сыном. А бабка моя, жена его, как-то не выдержав, полила его, спящего, бензином и подожгла. Он выжил, но рожа у него так и осталась в пятнах.

Наша семья напоминала психушку: драки, скандалы, папа, швыряющий мебель, его бесконечные измены и мамины истерики, подачи на развод, а затем папа, валяющийся перед мамой на коленях, вымаливающий прощение и клянущийся, что больше такого не повторится. Бабушка на ровном месте могла начать истерить, бить посуду, проклинать, орать, чтобы мы все сдохли, кидалась с кулаками на меня и мать. А когда мне было пять лет, бабка с отцом повздорили, он швырнул в нее креслом, а она в ответ пырнула его ножом в ягодицу».

Подобную семью описывает Аня Гучи в книге «Недомужикам вход воспрещен» (АСТ, 2020). Отец – эмоционально замороженный человек, воспитан в атмосфере ханжества и фанатичной религиозности. Мать – женщина с тяжелой судьбой: рано потеряла маму (от непосильных нагрузок у нее незадолго до родов третьего ребенка открылось кровотечение), отец быстро привел другую, а двух сестер сплавил в разные детдома. Надя выросла, поехала поступать в вуз и тут же попала в лапы двух садистов, которые вывезли ее в лес, изнасиловали, избили и ушли, бросив умирать. Ее нашли грибники. Год девушка провела в коме.

Прошло несколько лет, Надя познакомилась и сошлась с религиозным парнем. Забеременела, без особой охоты расписались и родили ребенка, который им не был нужен. Потом второго и третьего. Жили в адских условиях, в одной маленькой комнате в коммуналке. Муж все больше отгораживался от семьи, без обиняков заявляя детям, что все его проблемы – из-за них, и лучше бы они не рождались. А потом и вовсе отселился в освободившуюся комнату.

Депрессивная мать, вероятно, с ПТСР, брошенная с детьми, сошлась с рецидивистом и быстро пристрастилась к алкоголю. Уголовник бил детей, на их глазах расправился с домашним псом. В доме часто не было еды. В итоге битый-перебитый мальчик стал тяжелым заикой, у него нашли открытый туберкулез. А девочка едва успевала отбиваться от домогательств собутыльников матери и отчима и в 17 лет сбежала в токсичные отношения. В одни, потом в другие…

Вот мы и подошли к еще одной распространенной категории безразличных родителей – так называемым «мертвым матерям».

– «Мертвые матери» (пассивные абьюзеры, соучастники абьюза).

Это «обесточенные» жертвы хронического абьюза, чьи моральные и физические ресурсы постоянно высасываются деструктивным мужем и окружением. Неудивительно, что душевных сил не остается ни на себя, ни на детей, ни тем более на что-либо другое. Чтобы понять, каково это, представьте, что вам, например, не давали спать трое суток. Когда дефицит сна достигнет критического порога, вам будет вообще ни до чего, только упасть и заснуть. Примерно так чувствует себя и «мертвая мать», у которой едва хватает сил на собственное выживание.

Часто жизнь такой женщины – ад, начиная с детства, и, по сути, она страдает от тяжелого ПТСР, которое надо лечить долго и серьезно, но она его «переносит на ногах»… пока ноги носят.

У истощенной, увязшей в созависимости женщины не хватает сил, чтобы развестись. Да и будущее страшит – часто у нее нет профессии, она материально зависима от абьюзера, ей некуда идти. Вероятно, о таких матерях, выпрыгнувших из окна с детьми или отправившихся с ними топиться, мы время от времени слышим в новостях.

«Мертвые матери» не обращают на детей внимания, и тут уж ребенку как повезет. Иногда он «добирает» любви у других людей и тем спасает свою личность. Примерно так получилось у Максима Горького. В романе «Детство» его мать Варвара предстает как равнодушная к сыну женщина, подавленная смертью мужа и неудачным повторным браком, терзаемая токсичной родней. Сын редко ее видит, а когда это случается, она едва бросает ему пару слов.

В худшем же случае дети становятся для такой матери «громоотводом», помойной ямой для слива негатива. Еле шевеля губами от душевного истощения, она проклинает их, говорит, что они заели ей жизнь, портят ее отношения с мужем, и было бы лучше, если бы их не было.

Дорогие женщины! Чем дольше вы остаетесь рядом с абьюзером, тем больше «мертвеете». Даже еще не родив ребенка. Ну а во время беременности над вами обычно куражатся по полной. Выносив малыша среди постоянных разборок, приходов-уходов, а то и избиений женщина подходит к родам уже «никакая».

Читательница рассказывала, что чем больше у нее становился живот, тем сильнее стервенел муж. В роддоме она три дня ревела и не могла разродиться, а абьюзер продолжал прессовать ее по телефону. Тогда врачи изъяли у нее мобильник и запретили контакты с мужем, пока она не родит.

Можно, конечно, искать причины слабой родовой деятельности в физиологии женщины, но думаю, все проще: абьюзер перенаправил все ее силы на себя, а на главное дело в данный момент – роды – их уже не осталось…

Итак, уже сейчас эта женщина в глубоком ресурсном дефиците. Раздавлена эмоционально, слаба физически. Что же с нею будет дальше? И что она сможет дать ребенку, когда ее саму впору выхаживать?..

Нередко «мертвая мать» становится пассивной сообщницей абьюзера. У нее нет сил защищать ребенка, противодействовать насильнику, планировать уход. Что видит ребенок? Мать вроде не злая, не бьет, не кричит, а «просто» не вникает. Она бы, конечно, вникла и защитила, но она сама-то как страдает! Ей-то каково! Так дети становятся психологическими родителями своим не повзрослевшим и тяжело травмированным матерям.

Или, стремясь задобрить мужа, женщина играет на его стороне против собственных детей. Выставляет их как щит, чтобы агрессор выместил злобу на них, а она бы получила передышку. Такое поведение обычно бессознательно, но сама женщина может рационализировать его как «мы с отцом едины в методах воспитания, для их же блага стараемся».

Кроме того, запутавшись в токсичной паутине, женщина может вслед за агрессором считать, что дети «разболтались», «сели на шею» и правильно отец делает, что их «воспитывает».

Ну и вспомним, конечно, что муж-абьюзер постоянно обесценивает жену. Она чувствует себя никчемной, ущербной, кругом виноватой, и эту вину перекладывает и на детей. Они тоже плохи, «неудачны» – и все потому, что она плохая мать. Или не совсем плохая, а это с детьми «не повезло»? И вот женщина принимает сторону мучителя и обрушивает на детей всю свою неудовлетворенность и становится его сообщницей в «воспитательных» методах.

«Воспитывали нас в строгости – насилие было нормой. Физическое – с папиной стороны, бойкоты на дни и недели и “козьи морды” – с маминой. Мама часто накручивала папу и получала своеобразную эмоциональную разгрузку. Он едва придет, а она с порога: “А они!!!”

И получали мы с порога. Почти ни за что. Мы не проказили как-то особо, не рвали шторы, не били вазы. Но простого – “не слушаются”, “не сделали” – хватало. Нам “всыплют”, а она спокойная».

Однако при всем сочувствии к женщинам, попавшим в абьюз, или еще хуже – не вылезавшим из него с детства, нельзя снимать с них ответственность за то, что они обрекают детей на жизнь в неблагополучной и даже опасной среде.

…А вообще, не бывает, наверно, «белых и пушистых» родителей рядом с агрессивными партнерами. Тут все точно так же, как и с семьями, где есть инцест – «психологический рак» поразил всех участников, и все они в какой-то мере ответственны за происходящее. Поэтому имеет смысл говорить не только, например, о жестоком отце и страдающей матери, а о коалиции абьюзеров, которые как угорелые мечутся по треугольнику Карпмана.

«Все члены нашей семьи ненавидели друг друга и враждовали, но ненависть и всеобщее раздражение в связи с моим существованием, казалось, объединяли их, поэтому у меня не было никаких шансов успешно противостоять. Стоило мне сделать попытку защитить себя, как бабушка бежала жаловаться матери, что я ее довожу. Так же поступала и мать – давила на меня через отца или бабку. Отец давил через мать. В любой ситуации мать становилась на сторону более сильного, это помогало ей отвести агрессию от себя».

Точно так же, как и «мертвые матери», потворствуют агрессивным властным женам и некоторые «добрые» мужья. Хрестоматийные примеры – мачеха издевается над Золушкой при полном попустительстве ее отца, которого, такого «бедненького», Золушка «понимает» и психологически усыновляет. Такая же ситуация – и в русской сказке «Морозко». Повез тебя папка в лес на верную погибель, потому что ему так мачеха приказала – а ты его все равно не осуждаешь, ведь ему-то еще хуже, чем тебе…

Такой «хороший» отец часто живет параллельной жизнью, выглядя в глазах окружающих незлобивым, безвинно страдающим, разве что слабым и притесняемым мегерой-женой. Нередко такой мужчина – тихий алкоголик, но ему даже сочувствуют.

«Я даже и не замечал ничего, так как дочки мои надевали одежду с длинным рукавом, закрывая руки и ноги. Я обнимал их и спрашивал, все ли нормально? Они говорили – да, и я после этого ложился и засыпал», – рассказал отец девочек, которых со следами систематических пыток доставили в больницу. Их мучила мачеха…

«В некоторых семьях активный абьюзер – мать, а пассивный – отец. В моей практике были случаи, когда активными абьюзерами были оба родителя, но схема “активный абьюзер/пассивный родитель” встречается гораздо чаще. Многие взрослые, подвергшиеся в детстве абьюзу, не обвиняют пассивного родителя, так как считают его такой же жертвой, как они сами», – пишет Сьюзен Форвард и пересказывает слова пациента Тэрри:

«Я всегда был чувствительным ребенком, но мать говорила, что я женоподобный, часто срывалась на меня и била. Кажется, бóльшую часть детства я провел, прячась от нее по шкафам. Я никогда не знал, за что именно она меня бьет, я думал, что просто я ей не нравлюсь. Она как бы уничтожила мое детство».

А что же отец Тэрри?

«Часто он обнимал меня, говорил, что очень сожалеет, что у моей матери случаются эти приступы агрессии, что он ничем не может помочь мне, но если я постараюсь, возможно, у меня все наладится. Папа был действительно отличным парнем. Он много работал, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, и он был единственным, кто относился ко мне с любовью».

Когда Тэрри вырос, он пытался поговорить с отцом, но тот сказал ему: «Что прошло, то прошло». Поначалу ответ отца сбил мужчину с толку: «И правда, зачем я буду надоедать ему этим, если у меня на самом деле проблема с матерью?»

«Тэрри отрицал соучастие своего отца в абьюзе, так как хотел защитить единственные хорошие воспоминания из детства, моменты, в которые, как ему казалось, он чувствовал любовь отца. Так же, как цеплялся он за эту любовь в детстве, цеплялся он за нее и теперь. Тэрри сменил темноту шкафов на фальшивую реальность отцовской любви, чтобы не быть вынужденным осознать правду. Он понимал, до какой степени его взрослая жизнь находилась под влиянием материнского абьюза, но не осознавал, какой силы гнев в отношении отца ему приходилось подавлять в себе и жить с этим. Тэрри в течение многих лет отрицал, что его отец предал его, и в довершении всего переложил на него всю ответственность за абьюз, уверив мальчика в том, что если бы тот “постарался”, то смог бы избежать побоев», – поясняет Сьюзен Форвард.

К сожалению, описанное ею стойкое когнитивное искажение типично для выросшей жертвы родительской жестокости. Недавно в одном блоге подписчицы обсуждали, как родители их били в детстве. Больно было читать:

«Лупил отец, любимый и самый лучший. Бил сильно, часто и больно за любую мою ошибку. Ремень, шланг от стиральной машины, резиновый тапок. Он меня очень любил и очень бил. И сейчас любит, а после того как осознал, что был неправ, каждым своим действием старается искупить вину».

Очень любил и очень бил… Посмотрите, как эти взаимоисключающие вещи срослись в сознании женщины! Честно – прочитав этот комментарий, я испытала вспышку гнева и спросила автора, каким образом отец искупает свою вину. Потому что не представляю, чем можно искупить такое. И она прогнозируемо ответила:

«Он терпит меня со всеми тараканами и загонами. Он стал другим. И постоянно повторяет: ты мама, надо быть доброй, не повторяй моих ошибок».

Ловко устроился, не находите? И терпеливый-то какой: как в детстве терпел «неудачную» дочь, поучая ее ремнями и тапками, так и сейчас терпит ее тараканы и загоны… которые явно не «сами завелись»!

…Сьюзен Форвард пишет, что если один родитель позволяет другому избивать ребенка, стоит говорить о пассивном участии в абьюзе:

«Когда я спросила, что делала мать Джо, когда отец избивал его, он ответил: “Да ничего особенного. Иногда она закрывалась в ванной. Я все время спрашивал себя, почему она позволяла, чтобы этот сумасшедший сукин сын постоянно избивал меня до потери сознания, но я думаю, что она сама была слишком испугана. Такой конфликт был ей не по силам. Вы знаете, мой отец христианин, а мать еврейка из бедной ортодоксальной семьи. В ее стране жена особо и не может указывать мужу, что тот может или не может делать. Я думаю, она была довольна и благодарна за крышу над головой и за то, что у нее есть муж, который зарабатывает на жизнь”.

Мать Джо не била сына, но то, что она не защитила его от жестокого обращения со стороны мужа, делает ее соучастницей абьюза. Она сама превратилась в маленькую испуганную девочку, бессильную и беззащитную перед насилием мужа. По сути, она бросила сына в опасности».

Впадая в беспомощность, такой пассивный родитель остается как бы «не при делах», и ребенок нередко до последнего отрицает, что его предал не только «плохой», но и «хороший» родитель. Вот как это произошло с Кейт, пациенткой Сьюзен Форвард:

«Когда отец начинал нас избивать, мы кричали, звали маму на помощь, но она никогда не появлялась. Сидела внизу и слушала. Мы скоро поняли, что она не придет на крики. Она ни разу в жизни не сказала слова поперек отцу. Я думаю, она не могла преодолеть страх».

Однако Форвард не согласна с этим объяснением Кейт:

«Сколько бы я ни слышала это «я думаю, она не могла преодолеть страх», каждый раз это меня раздражает. Мать Кейт могла преодолеть страх. Я сказала моей клиентке, что ей необходимо начать рассматривать более реалистично роль ее матери. Мать должна была противостоять отцу, а если она слишком его боялась, она должна была вызвать полицию. Нет такого предлога, под которым родителю можно было бы соблюдать “нейтралитет”, когда над ребенком совершается абьюз».

В похожих семьях выросло немало моих читателей. Вот что пишет одна из них:

«Моя мать была настоящей патриархальной женщиной. Покорная во всем своему мужу и никогда ни в чем ему не перечащая. Когда отец меня лупил, она никогда не заступалась, всегда и во всем ему поддакивала. Я не помню, чтобы мать хоть раз поддержала меня или защитила».

…Если вы – «хороший» родитель, а ваш партнер – «плохой», то у вас нет иного выхода, кроме как расстаться с ним и вырвать ребенка из обстановки, опасной для его психического и физического здоровья.

«Если вам угрожают, вас бьют, насилуют физически или психологически – вы можете только уйти. Нет никаких волшебных техник, чтобы “перестать реагировать”, “убрать у ребенка страх”, “научиться противостоять”. Ваша живая психика сопротивляется насилию – и это нормально. Это как пить обезболивающие, когда у вас сломана нога или воспален аппендикс, – бесполезно и опасно», – пишет психолог Мария Мухина.