Физическая жестокость

Я наблюдал только одно действие розги – она или притупляет, или озлобляет душу.

Мишель де Монтень

Наши тюрьмы полны под завязку взрослыми, которых избивали в детстве и которые не научились адекватно выражать свой гнев.

Сьюзен Форвард

Ох, сколько родители находят объяснений своей физической жестокости! И все они – рационализация поведения, которое недопустимо в принципе.

Детей избивают:

…«за дело».

«Родители всегда называли какие-то причины. Ну, за шум в детской, когда сказали играть и не шуметь (но как могут дети играть молча?), а я стукнулась о шкаф и расплакалась. Врывается разъяренный папа и шлепает больно: меня за плач, а сестру за то, что “не уследила”. Это называлось “справедливо”, по-честному. Если наказывать – то обеих, невзирая на то кто виноват и что сделано.

Били меня и температурящую, за съеденный снежок, ведь я такая гадина – посмела заболеть, а им со мной, постоянно болеющей, и так больничных не дают! Я чувствовала вину за их злого начальника и страх от побоев. И обычными были не шлепки по разу – два, а “избиения младенца” многократное, с швыряниями меня на диван и жуткой ненавистью, изливаемой потоками».

«В первом классе отец пришел забирать меня из школы, дверь в классе была открыта, он стоял и наблюдал. Помню, что на этом уроке я тянула руку, хорошо отвечала и получила пятерку. Но когда я глянула на папу, то увидела, что он смотрит на меня с ненавистью и показывает кулак. Мне стало страшно, я начала перебирать в голове, в чем я могла провиниться. Всю дорогу домой он тащил меня за шкирку и орал, что на уроке я вела себя неприлично и нескромно тянула руку. А дома отлупил ремнем».

У писателя Федора Сологуба, автора декадентского романа «Мелкий бес», была жестокая мать. Отрывок из его раннего стихотворения наглядно показывает, что битье «за дело» – это всегда просто битье, а причина притянута за уши.

 

Спастись от этих жутких лупок

Не удавалось мне никак.

Что не считалось за проступок!

И мать стегала за пустяк:

Иль слово молвил слишком смело,

Иль слишком долго прогулял,

Иль вымыл пол не слишком бело,

Или копейку потерял,

Или замешкал с самоваром,

Иль сахар позабыл подать,

Иль подал самовар с угаром,

Иль шарик хлебный начал мять,

Иль, на уроки отправляясь,

Обуться рано поспешил,

Или с уроков возвращаясь,

Штаны по лужам замочил,

Иль что-нибудь неосторожно

Разбил, запачкал, уронил, —

Прощать, казалось, невозможно,

За все я больно сечен был.

Недолог был поток нотаций,

И суд был строг и очень скор;

Приговорив, без апелляций,

Без проволочек, без кассаций

Исполнит мама приговор:

Сперва ручные аргументы

Придется воспринять ушам,

И звучные аплодисменты

По заднице и по щекам;

потом березовые плески;

Длиннее прутья, чем аршин;

Все гуще, ярче арабески,

Краснеет зад, как апельсин.

 

…«для профилактики».

Видимо, считая, что ребенок виноват априори… ну, или провинится через час, а значит, всегда есть за что «всыпать горяченьких».

«Отец говорил: “Кто-то давно не получал витамин Р” или “Ну пойдемте, Ольга Сергеевна, поговорим…”, открывал шифоньер, доставал свои брюки, вытаскивал из них ремень, расправлял его, складывал пополам… и потом шли в комнату “разговаривать” или проходить “курс витаминизации”, медленно и со смаком».

«Нас было принято “воспитывать”. Это означало, что за любую провинность меня били. Все детство я испытывала к отцу жуткий страх, к маме нечто прохладное и настороженное. На вопрос в садике: “Кого больше любишь – папу или маму?” я отвечала, что обоих. А сама не ощущала никакого тепла, только страх… Вот этот замес – любовь и страх плюс равнодушие – сослужил мне ужасную службу в будущем».

…«для их же пользы».

Истязатели нередко кивают на труды святых отцов или на мудрость царя Соломона, который будто бы изрек: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Сьюзен Форвард пишет:

«Многие отцы и матери продолжают верить в то, что телесные наказания – это единственный способ заставить ребенка «выучить урок» морали или правильного поведения. И многие из этих «уроков» преподаются от имени религии. Ни одна другая книга не используется так часто, как Библия, для оправдания садистических побоев.

Однажды я была в ужасе от одного письма читателя в газету: «Я очень разочарован вашим советом девочке, которую бьет мать. Учительница физкультуры увидела синяки на ногах и на ягодицах девочки и стала говорить, что над ребенком совершается абьюз. Почему вы против того, чтобы девочку били, когда Библия ясно говорит нам, что таков наш родительский долг? В Библии сказано, что ребенка можно бить палкой, он от этого не умрет. Еще сказано, что наказывая ребенка палкой, спасаешь его душу от смерти».

Такие родители часто думают, что хорошая выволочка отдалит ребенка от плохой дорожки и говорят: «Меня воспитывали ореховым прутом, и ничего мне не сделалось» или «Надо внушать им страх божий», «Он должен знать, что его ожидает, если он нарушит правила».

…чтобы «не вырос рохлей», «был готов ко взрослой жизни».

«Некоторые родители-абьюзеры оправдывают свое поведение необходимостью подвергнуть ребенка неким ритуалам инициации, чтобы закалить его, сделать сильным, мужественным», – пишет Сьюзен Форвард.

…«просто так», не утруждая себя даже придумыванием причин.

«Я мог спокойно сидеть, занимаясь чем-нибудь, когда мой отец врывался в комнату, вопя во всю глотку, бросался на меня с кулаками и загонял к стене, где бил меня так, что я терял сознание, но я не знал, почему меня бьют. Больше всего я боялся от того, что не мог предугадать, из-за чего может произойти скандал», – рассказывает историю клиента Сьюзен Форвард.

…со «знанием дела».

«Помню, как мама стояла рядом и говорила: “Все, хватит, она уже уписалась”. Это не было причитаниями: “О нет, хватит! Она уже даже уписалась! Перестань!” А так, расчетливо и прохладно: мол, доза есть, уписалась, значит, как говорится, “дошло”. Писалась я при этих избиениях всегда.

Не помню, чтобы хоть раз после побоев мама пришла и утешила, пожалела. Сказала бы, что это было неправильно, жестоко, несправедливо, что они “перегнули палку”. Смутно помню, как она деловито проверялась синюшность моей попы».

…«совсем не больно».

«После моего рождения отец начал бить и унижать сестру. Именно бить, а не избивать. То есть не было синяков, побоев палками. У него в отношении Ани была “замечательная” тактика: за любую шалость, провинность он ее чморил. В процессе затаптывания в грязь сестра начинала реветь, он за это давал ей подзатыльник или шлепок по заднице. Вроде не критично.

Но если учесть, что до этого он ее уже уничтожил морально своим чмором и то, что он дядька под 150 кг, то один шлепок или подзатыльник выглядел ужасающе для маленькой девочки, над которой висела эта гневная гора».

«И дня не проходило без материнских тычков, толчков, подзатыльников, пинков. Не столько болезненных, сколько обидных и унизительных».

…с садистским удовольствием.

«Отец медленно, вразвалочку, улыбаясь, шел к шифоньеру, в котором висели его ремни и приговаривал: “Сейчас сделаю из твоей попы пешеходный переход. Выбирай, каким ремнем”. Когда бил, нельзя было с самого начала кричать и плакать, иначе начинал бить сильнее, приговаривая: “Ага, а как шалить, так ты не плакала”. Но в то же время и совсем не плакать было нельзя, потому что тогда бил долго, “выбивал” слезы. В общем, нужно было точно подгадать момент, когда плакать уже пора».

«Мать била меня всегда молча и с улыбкой. Всем, что под руку попадется, например шваброй, больно и жестоко. Когда я, избитая, уползала в свою комнату и там рыдала, она шла за мной и совершенно ровным безэмоциональным тоном начинала говорить: “Ты ничтожество. Ты уродка. Ты никому не нужна. Ты сдохнешь под забором”. Это было страшно именно тем спокойствием, с которым она это делала. Если бы она била и оскорбляла меня на эмоциях, я бы могла это объяснить какой-то внешней причиной. А так как эмоций у нее не было, я считала, что то, что она делает, правильно. Что она имеет на это право, и все, что она говорит обо мне, – правда. Я даже не могла обидеться на нее, ведь на правду не обижаются».

…при посторонних.

Это для жертвы особенно унизительно и горько, поскольку по реакциям наблюдателей она видит, что помощи ждать неоткуда. Представляете, какое ощущение загнанности, безнадежности переживает ребенок? Я бы сравнила это с чувствами узника концлагеря, который знает, что, бежав от одних палачей, он попадет в руки следующих, и даже если повезет вырваться из-за колючей проволоки, то и на свободе жизнь по-прежнему будет висеть на волоске, ведь там ждут третьи, четвертые, пятые кордоны мучителей… Что же остается? Единственное – просто выживать день за днем, насколько хватит воли к жизни и везения…

«Вечером у нас собрались в высшей степени интеллигентные гости для, как они полагали, тонного суаре. Надев красивое бархатное платье, я вышла в гостиную и принялась хозяйничать, разливая чай и занимая гостей светским разговором. Я чувствовала себя такой изысканной, такой женственной в этом платьишке, и гости во мне это ощущение всячески поддерживали, кокетничали и делали комплименты.

Вскоре пришел отец – он водил некую даму в ресторан, после чего она покинула его общество, что привело его в крайнее раздражение. Мрачно плюхнувшись за стол, он потребовал, чтобы я немедленно сыграла восемнадцатый этюд Шопена. Сыграла. Начал ходить по комнате – “Быстрее! Еще быстрее! Еще раз, быстрее!” На четвертый раз у меня заболела рука, и я имела неосторожность об этом сообщить. Он подошел, одним движением сверху донизу разодрал на мне платье. Несколько раз ударив, швырнул головой о батарею в противоположном углу комнаты, протащил по полу и усадил голой за рояль, проорав: “Играй быстрее, сволочь!”

Я играла, заливая клавиатуру и себя кровью. В комнате было пять мужчин. Но ни один из них не пошевелился, и двадцать лет это не перестает меня удивлять…

А еще так: мог прийти в пять утра из ресторана, сесть на моей кровати и, роняя пьяные слезы, гладить меня по голове и говорить: “Мось, Мосеночек мой любимый”. Поплакав три минуты, тут же переходил в противоположное состояние: требовал, чтобы я встала и немедленно сыграла что-нибудь, и если я говорила: “Папа, я же сплю”, стаскивал меня с кровати и бил ногами, крича: “Ты ничтожество! Это я тебя создал! Я гений, а ты никто! Без меня ты сдохнешь под забором, тварь! Бездарная амеба!”» – пишет Полина Осетинская.

«Помню, воспитательница пожаловалась папе, что я не спала весь тихий час, и он с размаху влепил мне тяжелую пощечину. Помню свой позор (к битью была привычна, но тут публичное оскорбление), горит щека, текут еле сдерживаемые слезы, воспиталка с открытым ртом, но тоже никакого: “Ах, так нельзя, что вы!”

Папа сказал потом, что ладно – не спать, но ведь другим мешать! Мол, какая подлость. А чем я там мешала? Я лежала, укрывшись одеялом, сжавшись в комочек, как мышь…»

…с опасностью для здоровья, а то и для жизни.

«Что я лучше всего помню о своей матери, так это то, что она все время била меня. Своими туфлями на высоких каблуках, ремнем отца, толкушкой для картошки. Когда мне было восемь лет, она однажды так изуродовала мои ноги, что я сказала ей, что пойду в полицию. “Иди, – сказала она, – они посадят тебя в самую темную тюрьму”. Поэтому я осталась.

Когда у меня в 13 лет начала расти грудь, она била меня по грудной клетке до тех пор, пока я не теряла сознание. Потом она обнимала меня и просила прощения», – рассказывает о своей пациентке Рональд Комер.

…Некоторые родители отколошматили ребенка – и не замечают его до следующего «воспитательного сеанса». Другие же «одной рукой грешат, другой крестятся»: после актов агрессии каются и сжимают жертву в объятиях.

«Когда мне было шесть лет, ко мне в гости пришла соседская девочка. А когда она ушла, в комнату ворвался отец, начал лупить меня ремнем и орать, что моя подруга украла его инструменты. Изрядно отлупив меня, он приказал мне идти домой к этой девочке и заставить ее вернуть украденное.

Я возвращалась домой, как на казнь, с удушающим ужасом в душе и подкашивающимися от страха ногами, ведь я шла с пустыми руками. Эта девочка, естественно, ничего не брала.

Когда я вошла домой, папаша накинулся на меня со страстными объятьями, извиняясь за ложное обвинение. Пока я ходила по соседям, он уже нашел инструменты в другом месте, куда сам же и положил! Это крайне омерзительное чувство, когда человек, жестоко унизивший тебя пять минут назад, насильно лезет с объятиями».

Некоторые избивающие родители даже «сердобольны»!

«Меня мама била и запрещала плакать… я забивалась под кровать в самый дальний угол, чтобы она не могла меня достать, а когда я от боли и слез начинала задыхаться, она приносила мне воды и как ни в чем не бывало обнимала и говорила: “Ну что ж ты так наплакалась, дурочка”».

Какой рефлекс мать формирует у дочери таким поведением? Когда тебя обижают, нужно молчать. Нельзя жаловаться. Нельзя искать помощи. Нельзя даже оплакивать свою боль и унижение! Ведь ты их… почти что придумала – ведь плакать абсолютно не из-за чего. И чего ты так напугалась? Это ж мама, она не обидит…

«Мать била в ярости. Было реально страшно, что убьет, орала, аж слюной брызгала. А после она рыдала, картинно хваталась за сердце и “умирала”, потому что “до чего вы меня довели, вы думаете, мне вас не жалко, а мне так жалко, что у меня сейчас сердце остановится”. То есть она получала удовольствие и от самого избиения, и от своей любимой роли жертвы».

…С детства привыкая к эмоциональным качелям, к тому, что «любовь-ненависть» – единственная реальность, а вслед за унижением «сердце успокоится» сахарным шоу, ребенок выходит в жизнь с искаженными представлениями об отношениях. Он отвергает стабильных людей, считая их «скучными» – они не дают ему драмы, эмоциональных перепадов, которые стали для него необходимыми, как вещества – для наркомана. А вот для абьюзеров всех мастей у него широко распахнуты двери.

С «обычным» человеком весь его богатый арсенал выживания остается невостребованным.

Не нужно «понимать без слов».

Не нужно «предсказывать цунами».

Не нужно «пытаться во всем найти хорошее».

Не нужно уметь задобрить, отвлечь, вовремя поддакнуть агрессору, а в другой момент – прикинуться ветошью или, наоборот, пойти на обострение, чтобы он поскорее выпустил пар.

Поэтому повзрослевший ребенок абьюзеров в нормальных отношениях испытывает скуку и растерянность, переходящую в панику: все навыки взаимодействия, которые он так долго нарабатывал – не нужны, а общаться иначе он не умеет. Да и что за странная такая тишь и гладь? В чем подвох? Когда наступит расплата?..

Такому человеку некомфортно с партнером, который не «наказывает». Он вырос в уверенности, что заслужил наказание, ведь он, так или иначе, плох: ленив, неуклюж, дерзок, глуп… Такое представление о себе, как о «достойном» насилия, малозначимом и ущербном, он выносит во взрослую жизнь. И бессознательно ждет «наказания».

…Физическая жестокость – это не всегда только избиения. Иногда родители превращают дом в натуральное гестапо. Знаю историю, как мать облила кипятком «надоевшую» трехлетнюю дочь и сунула в шкаф, чтобы та не докучала стонами. Девочку нашли случайно, через несколько дней, при смерти. Было долгое лечение в ожоговом центре, потом для нее нашлась опекунская семья…

…Дикая история облетела Интернет в 2019 году. Больше года мачеха истязала трех девочек, а отец «ничего не замечал». Распоясавшаяся садистка душила детей, втыкала иглы под ногти, выкручивала плоскогубцами кожу, кромсала тела ножницами, заставляла часами сидеть в холодной ванне…

Важно понимать, что любой акт физической агрессии – особенно против слабого, зависимого существа – это вымещение собственной – огромной и неиссякаемой! – злобы. Все эти «за дело», «для профилактики», «по справедливости» – всего лишь родительские рационализации для самоуспокоения, газлайтинг обиженного ребенка и очевидцев агрессии.

«Физический абьюз над детьми часто происходит как автоматическая реакция на стресс на работе, семейные конфликты или на общее недовольство жизнью. Дети – легкие мишени для побоев, потому что не могут защитить себя, и потому что их можно заставить молчать с помощью запугиваний. К несчастью как для палача, так и для жертвы, проецирование вины дает лишь временное облегчение. Внутри палача его источник гнева никуда не девается, он продолжает быть тем же самым, что и раньше, готовым выйти в любой момент из берегов.

Бóльшая часть таких родителей сами происходят из семей, где физическое насилие было нормой. Во взрослой жизни они повторяют то, чему научились в детстве. Их ролевой моделью была роль агрессора, а физическое насилие было единственным средством справляться с проблемами и чувствами, и особенно с чувством гнева.

Многие родители – физические абьюзеры приходят во взрослую жизнь с тяжелой эмоциональной депривацией и с огромным количеством неудовлетворенных потребностей. Эмоционально они не повзрослели. Часто они воспринимают собственных детей как заместителей родительских фигур, которые должны удовлетворять их эмоциональные потребности, не удовлетворенные их настоящими родителями. Родители – физические абьюзеры приходят в бешенство, когда видят, что дети неспособны удовлетворять их эмоционально, – и атакуют детей. В момент агрессии они воспринимают ребенка как родительскую фигуру, так как в реальности агрессор озлоблен на собственных отца или мать. Есть много типов родителей – физических абьюзеров, но на самой темной стороне находятся те, кто, как кажется, видит единственную ценность детей в том, что их можно подвергать пыткам», – пишет Сьюзен Форвард.

…Обычно «невоздержанность на руку» заканчивается, когда ребенок впервые дает отпор. Совсем нередко дети, которых избивали, войдя в силу, начинают «отдавать долг» родителям. Поэтому, вломив подростку на правах всемогущей матери, перенеситесь мыслями лет на 10–20 вперед. Биты можете быть уже вы.

Другой вариант – побои становятся настолько часты и серьезны, что «семейные тайны» выплывают наружу. Да, агрессоров могут лишить родительских прав, изъять детей… но как стереть из памяти жертв годы страха, боли, унижений? Как перенастроить психику, которая уже сформировалась дефектно?

«Однажды, когда брату было два года, он разбросал по комнате карандаши, и отец споткнулся и чуть не упал, и тогда в мое лицо полетели карандаши и отборный мат. Один карандаш попал мне в глаз. Он опух, затек, и видеть им я не могла. Меня отвезли в клинику, запретив говорить, что произошло. Папеньку как подменили, он вдруг стал ласковым и заботливым. “Никому не рассказывай, пожалуйста”. Я под его давлением промямлила: хорошо.

И вот мы пошли в гости. Кто-то начал настойчиво меня расспрашивать, что случилось с моим глазом. Как это – случайно? А родители где были?! Одна кума возмущалась: вы что, хотите ребенка без глаза оставить? И так на меня напирали, кто же мне кинул карандаш в глаз, что я и ответила: папа.

Тишина была гробовая. Папа перестал играть на баяне, лицо его было багрового цвета. Кто-то меня переспросил еще раз: ты не путаешь? Ну не может быть такого! Я расплакалась. А дома отец устроил скандал матери, что она дура и дуру растит.

С тех пор отец стал бояться огласки. Рукоприкладства стало меньше. А вот психологического давления и злости – больше».

Третий вариант развития событий – забитый ребенок так и проживает жизнь безгласной тенью жестокого родителя и терпит от него побои, даже будучи 50-летним дяденькой под два метра ростом. Он запуган, скован ложным стыдом («на родителей руку поднимать нельзя»). Он привык к такой форме родительской «любви», и если его не бьют, у него возникает тревога: а существую ли я? Избиения – это один из его немногих островков стабильности среди окружающего и внутреннего хаоса. Он специфически успокаивается, подстроившись под характер и периодичность выволочек.

Кроме того, избиваемый идеализирует насильника – у него давно сформировался железобетонный стокгольмский синдром.

В голове жертвы любовь и боль неразрывно связаны, она знает, что вслед за побоями насильник «утешит» ее извинениями, лаской, да просто послаблением режима… и даже если этого не будет, то организм точно не обманет, а выдаст ему эндорфиновое «вознаграждение».

…Ребенок, на которого поднимают руку, живет в нескончаемом страхе и тревоге. Он вздрагивает от скрежета ключа в замке, у него заходится сердце от звука шагов насильника, он весь как натянутая струна. А в душе бушует гнев – прямой или уже искаженный – который никак нельзя высвободить! И время от времени переполняющая ребенка злоба изливается на более слабых, на животных, на самого себя… При этом он далеко не всегда осознает, что таким образом вымещает гнев на своего обидчика. Часто даже наоборот – именно для него он находит массу оправданий!

«Мой папа нас лупил. Но тогда действительно так воспитывали. Мы с братом были не подарки, а родители работали в три смены, и вот приходилось ставить нас на место. С возрастом поняла, что было за что, а как еще нам надо было объяснять?»

Такое впечатление, что женщина машинально, точно эхо, повторяет рационализации, слышанные от родителей. В тех же самых выражениях! И не подарки-то они, и как еще можно было им объяснить и поставить на место. Вопрос только – на какое…

И вот это – «с возрастом поняла». Значит, уже убедили, что битье было справедливым и без него никак было нельзя? А раньше остатками здоровой психики понимала, что это насилие, зло, которому нет оправданий?

…Я испытала физическое насилие в «гомеопатической дозе», и то не от родителей, и сейчас пытаюсь проанализировать свои эмоции 32-летней давности. В первую очередь это чувство огромной униженности, полной потери контроля над своей жизнью. В тот момент, когда меня ударили, я словно разом утратила чувство собственного достоинства, волю.

Это сложно сформулировать, но наверно, физическое насилие – это тотальное обесценивание и отрицание всего тебя. Только потому, что ты слабее физически. Можно только представить, каким ощущает себя ребенок, который с раннего детства привык жить в таком отрицании себя как личности. Ведь зачастую такие родители начинают избивать детей чуть ли не с младенчества…