Неглект

Неглект (от английского neglect) включает в себя множество тактик насилия, связанного с пренебрежением здоровьем ребенка, недостаточным к нему вниманием, а иногда – наоборот, с чрезмерным рвением, что тоже может привести к печальным последствиям. Вот несколько иллюстраций от моих читателей.

«Температура повышается, живот болит, меня рвет. Думала уже спуститься к соседке, вызвать “скорую”, но как-то стыдно стало, неудобно тревожить, решила: потерплю. Меня всегда терпеть учили: “никаких нюней и скулежа”. Если били, то я должна была вести себя тихо, а стоило разреветься или подвыть – новый приступ гнева был обеспечен. И даже зуб мне драли без заморозки, а я не пикнула, только слезы лила. Папа потом гордился.

…В какой-то момент, когда я встала на позыв рвоты, что-то словно оборвалось внутри – это лопнул аппендикс. Мама пришла с работы – пощупала лоб, кашля нет, побежала готовить ужин. Папа пришел, посмотрел на градусник, сел в той же комнате читать.

В общем, когда к ночи я теряла сознание и бредила, они очнулись. Стали вызывать “скорую”. Не пошли к соседке (неудобно, почти полночь), папа побежал в телефонную будку. Ближайшая – сломана, бежал к следующей на краю района, шло время.

…По всем статьям я должна была умереть. На операции несколько раз меня теряли, а зашивали уже без всякой надежды. Три дня я была без сознания. Позднее ко мне водили целые делегации врачей. Всем рассказывали про мой случай и чудеса выживания. Однажды, помню, доктор задал вопрос ординаторам: “Через сколько часов разлитой перитонит смертельно опасен?” Ему назвали маленькую циферку. Он: “Во сколько раз был превышен этот период у пациентки?”»

Как видим, девочку приучали «терпеть», «не скулить» – то есть, по сути, не слушать себя и жить в страхе «обеспокоить» других, пусть и в ущерб себе… и, выходит, даже ценой своей жизни!

«Я была тогда младенцем, от силы полгода. Советское время, лютая зима, жили на окраине. Я заболела. Не знаю, почему врачей не вызвали. Сейчас есть подозрения, что отец не вызвал или не дал вызвать.

К ночи у меня поднялась температура 40. Мама в истерике. До больницы далеко. Машины нет. Она обратилась к отцу. Тот психанул и сказал: это твои проблемы. Лег на диван и типа уснул. Мама вызвала “скорую”. Когда приехали врачи, отец даже не обернулся. Мне сделали укол, к утру температура спала. Отец ушел на работу как ни в чем не бывало. Мама говорит, что просто не знала, как быть. Ссориться? Но на руках грудной ребенок, старшей шесть лет, да и вообще – не такой уж он и плохой: деньги приносит, за молоком ребенку исправно ходит, сюсюкается с ним».

Бывает, в опасные ситуации ребенок попадает, когда в родственниках «согласья нет».

«Моя подруга оставила больную дочь с бабушкой, купила лекарства, назначенные врачом, и расписала, как их давать. Но ребенку становилось все хуже, пришедшая повторно врач не понимала, почему такие хорошие современные препараты не дают эффекта. И вот подруга случайно обнаружила среди сложенного белья нетронутую упаковку! Оказывается, бабушка посчитала антибиотики и врачей злом и ждала, пока у ребенка организм “сам справится”».

К неглекту отнесем и отрицание проблем со здоровьем у ребенка. Врезался в память случай, вычитанный в газете: не родители, а посторонний человек обратил внимание на то, что у мальчика странно большой живот, а сам он – бледный и вялый. Обследование показало: злокачественная опухоль почки, четвертая стадия…

С похожим отношением к своим недомоганиям сталкивались и мои читатели.

«Классе в пятом у меня обнаружился сильный сколиоз. Однажды отец посмотрел на меня и громко расхохотался: “Какая ты у меня кривая!”

Сколиоз был уже довольно неслабый: спина крюком, живот вывален, а левое плечо на восемь сантиметров ниже правого. Но к врачу меня никто не повел. И лишь когда я порвала отношения с родителями и уехала учиться в другой город, я улучшила состояние спины танцами и гимнастикой».

«Подростком я занималась легкой атлетикой, мать этим не особо интересовалась. Но однажды я участвовала в больших городских соревнованиях, которые широко освещались в прессе. На них она пришла, конечно же, чтобы можно было со мной сфоткаться и показывать на работе.

К середине забега у меня дико разболелась нога, я кое-как добежала до финиша, где меня встретила мать с фотоаппаратом. Я улыбалась, не показывая боли. А потом мы пошли гулять по городу. Я весь день ходила, превозмогая боль и никому не говоря о ней, чтобы не портить праздник. На следующий день поковыляла в школу, опять же молча. Сказала только через несколько дней, когда уже без слез не могла ходить.

Мать отправила меня в поликлинику к хирургу. Одну. Пешком. Оказалось – травма, которую я потом долго лечила. Лечила физиопроцедурами (это было бесплатно, в поликлинике), и мать со скрипом выдала мне свой эластичный бинт, поворчав, чтобы не испачкала и не испортила. А вот на прописанные врачом мази и таблетки денег не нашлось».

Другой вариант, который я без сомнения причисляю к неглекту – «залечивание».

«Как меня вдохновенно лечили в детстве! До лекарственной аллергии и чуть не до гробовой доски. Как правило, все заканчивалось госпитализацией в полубессознательном состоянии. Аспирина съела столько, что кровь перестала сворачиваться и просто лила из носа струйкой. Останавливали только горячими уколами. А потом мне настолько же упорно не давали лечить уже мою дочь!»

Некоторые родители любят лечить как можно больнее, хотя в этом нет никакой необходимости.

«Мать при простуде капала нам в нос луковым соком. Это ужасно больно, и она это знала. Еще лечила простуду банками – да, обычная и полезная процедура, но… лично я в детстве страшно боялась, что она меня обожжет. Каждый раз дергалась, просила подальше убрать горящую палочку, которой прогревались банки, но она держала ее прямо над моей спиной, так что я чувствовала жар. Говорила, что иначе банка остынет, пока она донесет ее до моей спины, а на самом деле ей просто нравился мой страх.

Любила садистски вытаскивать занозы, прокалывать мозоли и обрабатывать раны, делала все это неаккуратно и болезненно, например, резко сдирая повязку с раны или лила на открытую рану зеленку. Лет с семи я старалась не показывать ей раны, сама вытаскивала занозы и протыкала мозоли, зная, что она это сделает больнее».

Неглект – это и отказ от лечения в силу невежества, самонадеянности, враждебности к врачам и лекарствам. Даже в ситуациях, когда состояние ребенка не располагает к проволочкам и экспериментам, его лечат «проверенными народными средствами» или предоставляют организму «самому справиться с болезнью».

Очень сложная тема – причинение вреда здоровью «по идейным соображениям». Это «отказники» от прививок и так называемые ВИЧ-диссиденты и их дети, которые при современном развитии медицины могли бы родиться здоровыми даже у нездоровых родителей. Это люди, отказывающиеся от химиотерапии, жизненно необходимой, например, ребенку с острым лейкозом, потому что «от этого много осложнений». А как насчет «осложнений» от самого лейкоза, самое предсказуемое из которых – гибель?!

Или, например, родители-веганы, лишающие растущий организм ребенка столь необходимых животных жиров и животного белка.

…Бывает, неглектер бессознательно преследует цель – удержать ребенка в беспомощном, а значит, подконтрольном состоянии. Проще говоря: «ты от меня никуда не уйдешь».

Например, Михаил Лермонтов не вставал на ножки до четырех лет, и бабушке Арсеньевой усиленно рекомендовали везти его на воды. Но она тянула кота за хвост. Хотя, казалось бы, надо было хвататься за любую возможность, чтобы внук наконец пошел! Тем более деньги у нее были.

Не думаю, что Арсеньева отдавала себе отчет в своих истинных неглектерских мотивах, но болезненность и дочери, и внука была ей нарциссически выгодна. Их беспомощность служила ей гарантией того, что источники нарциссического ресурса не покинут ее, что она продолжит властвовать над ними. Поэтому – зачем везти дочь под наблюдение врачей в Пензу? Она нужна была ей такая – полуживая, изолированная от мира и полностью подконтрольная.

К неглекту я бы отнесла и беспечность в хранении ядовитых веществ, лекарств, пренебрежение другими правилами безопасности. Один спортсмен рассказывал, что в три года хлебнул уксуса из бутылочки на подоконнике. Его спасли чудом, но он на всю жизнь получил сужение пищевода. Что делал уксус в «шаговой доступности» от малыша – большой вопрос.

(Вместе с тем предостерегу от чрезмерно строгого и осуждающего отношения к просчетам родителей. Всем свойственно «закрутиться» или просто не осознавать опасность. Но наверно, там, где ребенок не раз и не два нажил проблем из-за подобной небрежности – как, например, в книге Уоллс «Замок из стекла» – стоит заподозрить халатность, как минимум.)

Тесно переплетается с неглектом и экономическое ущемление, отказ в удовлетворении базовых нужд, а ведь это прямая обязанность родителей! Многим памятен диалог из фильма «Курьер»:

«– Слушай, Базин, у тебя есть мечта?

– У меня мечта – пальто купить.

– Ну что это за мечта…

– Зима на носу, а мне ходить не в чем. Прошлую зиму в куртке проходил, болел всю дорогу.

– Тебе что, родители пальто купить не могут?

– Ага, купят они. Отец алименты платит, мать ни копейки не дает. Считает, что мне не нужны деньги».

А ведь теплая одежда на зиму, средства гигиены для взрослеющей девочки – это не роскошь, а насущная потребность! Иногда родители игнорируют нужды ребенка из-за патологической скупости, а иногда просто не «парятся» такими мелочами: нагота прикрыта – и ладно. Например, мать одной читательницы долго не замечала, что дочери уже нужен лифчик. Девочка не смела заговорить с ней на эту тему, а растущую грудь скрывала, сутуля спину. Когда на школьном профосмотре медсестра спросила ее, почему она до сих пор не носит лифчик, девочка разрыдалась от стыда и… безвыходности своего положения.

К неглекту я бы отнесла и изнурение ребенка непомерно жесткой дисциплиной, когда у него расписана каждая минута, без малейшего учета его желаний. В такой обстановке нередко взращиваются «будущие Моцарты» и «вторые Пеле», так росла и Полина Осетинская:

«Мое расписание выглядело так: подъем в семь утра, бег, душ. В восемь за роялем. В час или два – дневной сон. В пять небольшая пробежка, и снова за рояль до одиннадцати. В полночь укладывалась».

Отрицание у ребенка нарко- и алкозависимости тоже говорит, что родителям глубоко безразлична его судьба. Вот какую историю рассказала мне читательница:

«Как-то я поехала к подруге в другой город. За два дня с ней я поняла, что она подсела на тяжелые наркотики. Сказала ей: “Я все знаю”. Она не стала врать. Отвечала горько и искренне, что очень хочет “слезть”, но не получается. Договорились, что я останусь с ней, пока она “болеет”.

И вот подругу страшно ломало, а ее мать как ни в чем не бывало занималась готовкой и уборкой. А я все думала: как же такое возможно? Я с первых минут встречи почувствовала, что с ее дочерью что-то сильно не так. Неужели эта взрослая и вроде бы умудренная жизнью женщина ничего не замечает? Или… не хочет замечать?!

Подругу сильно знобило и каждые пять минут тошнило. Я не знаю, как мы пережили эту ночь. Она просто тихо умирала. К шести утра меня стало вырубать. Проснулась – подруги рядом нет. Я побежала вниз, услышала возню на кухне. Там опять кашеварила ее мать. Я спросила: где она? Мать спокойно и с улыбкой ответила, что дочь поехала за хлебом.

Ты только подумай, мать не заметила ничего странного в нашем поведении!!! То, что это была не ночь, а ад адский! И какой, к черту, хлеб, когда подруга еле ползала по дому? Я поняла, что она поехала “поправить здоровье”.

…Подруга вернулась и прошла мимо меня, опустив глаза. Я ушла в себя от безысходности, а вечером, дождавшись глубокого сна подруги, разбудила ее мать и сказала: “Ваша дочь наркоманка”. Мать начала что-то мямлить. Мол, что же делать, да как так… Я сказала: “Меньше слов, больше дела! Звоните отцу, пусть закрывает ее в клинике!”

Но она сказала, что не может звонить ему по этому поводу, потому что он… начнет ее ругать за то, что та плохо смотрит за дочерью. И попросила меня самой позвонить человеку, которого я ни разу не видела. А что бы она делала, если бы я не появилась? Или она бы опять начала готовить и делать вид, что все нормально, лишь бы только уйти от объяснения с мужем?

Я набрала его номер. В восемь утра вся семья была в сборе. Я рассказывала им о подруге, говорила, что делать. В промежутках родители спорили на свои темы, дочь опять у них уходила на второй план… И только брат задал два верных на тот момент вопроса: “Что мы должны сделать, чтобы она выжила? И что нам сделать здесь и сейчас?”

…Подруга позвонила мне только через полгода и сказала: “Спасибо, что я жива! Приезжай!”»