Ругань, оскорбления

Словом можно убить. Постоянным потоком «просто грубых» слов можно убивать долго. Ругань, оскорбления, непрерывный ор – страшная реальность многих семей.

«Мои отец и мать постоянно скандалили. Скандалить они начали, по-моему, как только увидели друг друга, и это продолжается всю жизнь. Кроме скандалов, их не интересовало ничего. Поводы годились любые, даже самые дикие. Постирала мать белье, повесила сушить, и тут дождь пошел: все, повод есть – это народная примета, что муж не любит. И начинается ор: “Ааа, подлец, ты меня не любишь!” Отец мог открыть шкаф и начать орать: “Засралась, дура!” Все скандалы были с нецензурной бранью, криками, иногда с драками.

Я в это время сидела в своей комнате, сжимаясь от ужаса, и плакала. Боялась, что они убьют друг друга. Но мать была недовольна мной: она ожидала, что я возьму в руку что-нибудь тяжеленькое и приму участие в конфликте».

«Помню, однажды мать поругалась с отцом, он ночевал на работе, а она устроила вакханалию с громыхающей музыкой и бутылкой. Выкрикивала мне всякие гадости, а потом уложила спать с собой. Я не хотела – она заставила», – рассказывает читательница.

«С моих 10 лет семейные праздники превратились для меня в ад. Дед каждый раз заводил разговор на тему, какая я бестолковая и никчемная. Например, говорят о даче, и дед сразу: “Настя, поди, лентяйка, совсем матери не помогает, а вот я в ее годы корову доил, а потом босиком по снегу в школу шел”. Дальше разговор про школу, и опять я бестолковая, хотя училась всегда хорошо. Любое мое желание, любое увлечение дед высмеивал. Если я пробовала защищаться, становилось только хуже.

На протяжении шести-семи лет каждая семейная встреча превращалась в публичное избиение младенца, то есть меня. Остальные родственники молча слушали, поддакивали или смеялись. Заканчивалось все, когда я в слезах убегала из-за стола. Иногда бабушка шла за мной и говорила, что зря я так остро реагирую, дедушка “пошутил”, “добра желает”, “послушай его и сделай по-своему”.

Когда я впервые рассказала об этом психологу, меня спросили: “Он кричал на вас? Пугал?” Нет, в том-то и дело, что не кричал, всегда разговаривал спокойно, порой с улыбочкой, как будто шутит. Психолог на это сказала, что он хотел мне добра и не стоит копить обиду. Только вот эти публичные моральные порки случились не раз-другой, а сотню раз и длились порой часами. И воспоминания о них до сих пор вызывают у меня панические атаки».

Подвергание опасности, отказ в защите

Воспитатель, который не хочет неприятных сюрпризов и не желает нести ответственность за то, что может случиться, – тиран.

Януш Корчак

Классическая история: мать отправляет Красную Шапочку одну через лес к бабушке. Таких Красных Шапочек немало и среди моих читательниц. Одна из них рассказала, что ее регулярно снаряжали на овощебазу, путь к которой лежал через гаражный массив. Не смея ослушаться, она в сумерках шла по безлюдному небезопасному месту, стуча зубами от страха. Интересно, этих родителей привлекли бы к ответственности, если бы с девочкой случилось несчастье?..

А вот еще примеры из ваших историй:

«Мне было десять лет. Отец решил научить меня плавать. Схватил и начал кидать на глубину. Я очень испугалась, поняв, что подо мной нет дна. Захлебываясь и рыдая, я начинала грести по-собачьи к месту, где было дно, но как только приближалась, папа хватал меня и, смеясь, снова кидал на глубину. Все это время я неистово орала от страха и хваталась за все, что только можно, за его руки, лицо, волосы, уши. Он швырял меня в воду до тех пор, пока я случайно не ухватилась за толстую золотую цепь на его шее. Я полетела в воду, а цепь сорвалась.

Отец выволок меня на берег и начал нещадно лупить, угрожая, что если цепь не найдется, я пожалею об этом. Пока всем пляжем искали цепь, я лежала на берегу, свернувшись в калачик, и рыдала, а мать выговаривала мне насчет моего ужасного поведения».

«Когда мне было лет 15, отец заявил, что я должна проехаться на скутере перед соседом и показать “класс”. Наш сосед купил сыну скутер и пришел похвастаться моему папаше. Тот начал врать, что я искусная мотоциклистка и “сделаю” его сынка в три счета. Они поспорили, и отец начал требовать, чтобы я сделала на скутере круг. Я отказывалась, открыто говорила, что боюсь. Но отец отвечал, что я позорю его перед соседом и всячески давил на психику.

С управлением я, естественно, не справилась и улетела в овраг. Скутер упал в метре от меня, чудом меня не раздавив. Но запястье ныло и стало вдвое толще. Я очень испугалась, что сломала руку, и попросила отца отвезти меня в больницу. Но он с улыбкой сказал, что надо ждать до завтра. Далеко не с первого раза нам с матерью удалось уговорить его отвезти меня в травмпункт».

«Меня перевели в четвертую школу – и опять интернат с половиной “беспризорников”. Когда учителя вышли из класса, новые одноклассники окружили меня и сказали, что я должна пройти посвящение и только тогда меня признают полноправным членом коллектива. Условия заключались в том, что я должна была подраться с одноклассницей и победить. Я отказалась, но эта одноклассница подошла ко мне, назвала мою мать шлюхой и пожелала моим родителям погибнуть в автокатастрофе, а затем смачно харкнула мне в лицо. Я схватила ее за ворот и, не успев сказать: “Не смей так говорить о моей семье”, получила удар в челюсть, а затем в живот. Дальше меня добивали ногами.

На следующий день бабка принесла мне в школу пакет со сладостями, сказав, чтобы я угостила избившую меня девочку и весь класс. Я отказалась, но бабка не ушла и, дождавшись конца урока, вошла в класс, спросила, кто вчера меня избил, и вручила этой девочке шоколадку.

Я до сих пор не понимаю, с какой целью она устроила этот цирк, то ли для того, чтоб задобрить агрессоров, то ли похвалить их за попирание моего достоинства. Это дало новый повод для насмешек, и мои одноклассницы сделали вывод, что для того, чтобы жрать шоколад, надо почаще меня бить.

После этого мы поругались с бабкой. Она пригрозила, что завтра расскажет моим одноклассницам, что я собой представляю на самом деле. “Я сделаю так, что ты оттуда живой не выйдешь”, – шипела она».

«Благодаря» токсичным родителям дети нередко становятся свидетелями сцен, не предназначенных для их глаз и в которых они могут пострадать.

«Помню холод под ложечкой и звук ухающего вниз сердца: отец дает мне очки и говорит – держи. Верный знак, что начинается драка. А я стою в стороне и каждый удар чую селезенкой. Особенно страшно было, когда дрались прямо вблизи, как это однажды случилось на дне рождения моей крестной», – пишет Полина Осетинская.

Классический пример подвергания опасности – вольное или невольное впутывание детей в перепалки и потасовки между родителями. Часто они вообще не задумываются, что их разборки наблюдает ребенок – все же свои, стесняться некого!

Но бывает и так, что родители делают из него некого «арбитра»: «Иди передай своему любезному папочке…», «Если ты сейчас же не угомонишь свою чокнутую мать…» Нередко ребенок в истерике разнимает родителей и попадает под горячую руку. «Баре дерутся – у холопьев чубы трещат».

«Я сидела в своей комнате и слышала, как они ругаются. Отец очень громко кричал. Мама плакала. А потом несколько глухих ударов и тишина. Я выбежала в зал и увидела, что отец расслабленно сидит в кресле, а мама у его ног без сознания. Это очень страшно выглядело. Когда подбежала к ней, то все, о чем могла думать: он ее убил. Это читалось в его глазах. Я села около мамы и начала причитать: мамочка, не умирай. Крови не было, но она была очень бледная и мне казалась холодной.

Мне казалось, прошла вечность, прежде чем мама очнулась. Но когда она очнулась, мне показалось, что она сошла с ума. Она увидела меня, вскочила на ноги и начала кидаться на отца. Кричала, чтоб он ее убил, что он ей осточертел.

Это было очень страшно. Он ее бил. По голове. После третьего удара я упала перед ним на колени и попросила не трогать маму. Тогда, мне кажется, мама пришла в себя, схватила меня за руку, и мы ушли из дома к друзьям. Пару дней прожили у них. Когда вернулись домой, он строил из себя обиженного.

Мама не признавалась, где мы были. Тогда он встал надо мной и начал прессовать. Я помню дикий, животный ужас внутри. Мне казалось, что если я ему сейчас не скажу, от меня ничего не останется. Я, конечно, все ему рассказала, хотя обещала маме молчать.

После того случая я почему-то стала спать с ключом от квартиры на шее. Я боялась, что если нам снова с мамой придется уйти, то нужно будет, пока он на работе, вернуться, поесть и взять теплую одежду. Мы с мамой неоднократно потом сбегали на день-два из дома. В основном отсиживались в лесу или поле».

Подвергать опасности можно и отказывая в защите, «не вникая» в проблемы ребенка, отказываясь их видеть. Причем, угроза может быть как внешняя, так и исходить от ближнего круга – например, сексуальные поползновения родственника.

«В третьем классе на меня напал педофил. Он шел за мной по пятам от школы, а когда я зашла в безлюдный двор, ударил меня. Мне удалось убежать.

Мать вроде переживала, но не обратилась в милицию и не отвела меня к врачу. Сказала только, что мне надо ходить из школы более людным маршрутом. А между тем тот же педофил мог по-прежнему караулить меня у школы или искать других детей. Меня до сих пор ранит до глубины души та беспечность, с которой мать отнеслась к моей беде.

После этого нападения год я провела в постоянном страхе. Меня отпускало, лишь когда я была дома и рядом кто-то был. Страшно было все: идти домой, заходить в подъезд, оставаться дома одной. Я принимала звуки ремонта за взлом двери. Закрывалась в ванной с ножом в руке и плакала».