Загрузка...
Книга: Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры
Назад: Коллективизация и крестьянская война
Дальше: Дело Сырцова-Ломинадзе

Сталин ищет «врагов»

Волну крестьянских выступлений удалось сбить путем применения жестоких репрессий, а также политических маневров и вынужденного согласия с массовым развалом колхозов. Несмотря на различные препятствия со стороны властей, весной 1930 г. колхозы покинули большинство крестьян, загнанных туда зимой. Процент коллективизированных хозяйств к лету 1930 г. по сравнению с 1 марта 1930 г. снизился с 56 до 23,6. При этом существующие колхозы были слабыми, неэффективными предприятиями, которые использовались для выкачивания ресурсов деревни на нужды индустриализации. Колхозная авантюра, а главное, нежелание положить ей конец, запустила механизм эскалации всеобъемлющего кризиса. Прежде всего были существенно подорваны производительные силы деревни. Количество лошадей, по официальным данным, уменьшилось с июля 1929 по июль 1930 г. с 34,6 до 30,2 млн, свиней с 20 до 13,6 млн, на несколько миллионов уменьшилось количество коров. Накануне нового урожая, весной и летом 1930 г., во многих районах начался голод.

Сводка ОГПУ от 5 июня сообщала о случаях голодной смерти и многочисленных опуханиях и болезнях, об употреблении в пищу лебеды, желудей и павшего скота в Средне-Волжском крае, на Урале, на Украине, в Сибире и Казахстане, в сводке от 30 июня к этому перечню добавился Северный Кавказ и Центрально-Черноземная область, в сводке от начала июля — Нижегородский край, Башкирия, Татария и Крым. На почве голода в деревнях вспыхивали волнения. Крестьяне требовали вернуть им изъятый государством хлеб. Хлебозаготовки из нового урожая в таких условиях проходили с большим напряжением. Крестьяне всячески сопротивлялись сдаче зерна. Чтобы избежать непосильных заданий по мясозаготовкам крестьяне усилили забой скота.

С первых же шагов разорительной и малоэффективной оказалась форсированная индустриализация. В результате бездумной траты средств многие сотни миллионов рублей оказались вложенными в незавершенное строительство, не давали отдачи. Действующие же предприятия, особенно те, которые обслуживали потребности населения, сокращали производство из-за нехватки оборудования и сырья. Росла себестоимость промышленной продукции, резко ухудшилось ее качество. Управление промышленностью было дезорганизовано из-за кампаний выявления «вредителей». Инженеры и управленцы, находясь под растущим давлением и постоянной угрозой арестов, фактически отказывались проявлять инициативу и выполнять свои обязанности. Многие рабочие, чувствуя безнаказанность, работали спустя рукава и безоглядно нарушали элементарные нормы дисциплины. Летом 1930 г. индустриальные отрасли экономики охватил кризис.

Одной из важных причин низкой производительности труда в промышленности было заметное падение уровня жизни рабочих. Его причинами были коллективизация и деградация сельского хозяйства, направление огромных средств в тяжелую промышленность, массовый вывоз продовольствия на экспорт. Даже в крупных городах, население которых правительство рассматривало в качестве своей основной социальной базы и старалось обеспечивать продовольствием в первую очередь, выстраивались огромные очереди за продуктами, которые распределялись по карточкам. Цены на свободном рынке для большинства были недоступны. Весной 1930 г. даже в Москве норма выдачи белого хлеба была снижена на 50 %. В Средне-Волжском крае и ДВК выдача белого хлеба была прекращена вообще. К выпекаемому хлебу примешивались в значительных размерах суррогаты. Но даже и такой хлеб нередко подвозился с большими перебоями. Особенно скудным было снабжение мясом и жирами. Введенная в июле 1930 г. карточная система на мясо (карточки на хлеб появились еще в 1929 г.) даже формально охватывала 14 млн человек из 160-миллионного населения страны. Молоко во многих районах выдавали только детям и больным. Даже простые промышленные товары можно было купить только в магазинах, торгующих по повышенным ценам.

Недавно опубликованные докладные записки ОГПУ о ситуации в стране, регулярно поступавшие в адрес Сталина и других руководителей, подробно фиксировали динамику социального напряжения в городах и на строительствах. Зимой и весной 1930 г. помимо нараставших продовольственных трудностей массовое недовольство рабочих вызывали снижение зарплаты, ухудшение условий труда. В первом квартале 1930 г. было зафиксировано 92 забастовки, в которых приняли участие 8,9 тыс. человек. Хотя эти показатели были намного ниже, чем в первом квартале 1929 г. (175 забастовок и 22,8 тыс. участников), они не давали оснований для оптимизма. Уменьшение количества забастовок (видимо, прежде всего по причинам полицейского характера) вполне компенсировалось другими формами социального протеста городских жителей и рабочих. Массовые инциденты и антисоветские демонстрации наблюдались в очередях за хлебом и другими товарами, собиравшими нередко более тысячи человек. Широкое распространение получили такие явления как демонстративные массовые переходы рабочих на другие предприятия или на биржу труда. Например, с Коломенского машиностроительного завода под Москвой в марте ушли 264 рабочих, а с 1 по 8 апреля 132 квалифицированных рабочих. В сталелитейном цехе 58 рабочих подали коллективное заявление, в котором говорилось: «Если не оставите старые расценки, то к 1 мая готовьте расчет». В этом же цехе аналогичное заявление поступило от 75 литейщиков. Такие факты были типичными. На предприятиях фиксировались массовые антиправительственные настроения. Поскольку многие рабочие имели прочные связи с деревней, резкой критике подвергалась политика коллективизации. С августа 1930 г. начались и становились все более интенсивными задержки выдачи заработной платы, что ставило рабочих еще в более тяжелые условия. В сентябре только по причинам задержки зарплаты было официально зафиксировано 24 забастовки, за 20 дней октября — 29 забастовок. В сводках ОГПУ приводилось большое количество примеров «забастовочных настроений», снижения трудовой дисциплины, роста текучести рабочей силы, резких антиправительственных выступлений в цехах и на рабочих собраниях, распространения антисоветских листовок и т. д.

Повсеместные невыплаты заработной платы были одним из симптомов разрушения денежной системы и разорение бюджета. Огромный финансовый дефицит латали за счет повышения цен, введения принудительной подписки на заемы, а главное — эмиссии. За год и девять месяцев, с конца 1928 по июль 1930 г., в обращение было выпущено 1556 млн руб., в то время как пятилетний план предусматривал общую эмиссию на пятилетку 1250 млн руб Обесценение денег вело к массовой скупке товаров в запас и натурализации товарообмена. Сельскохозяйственную продукцию на рынках крестьяне отдавали горожанам не за деньги, а в обмен на мыло, нитки, сахар, мануфактуру, обувь и т. д. Поскольку бумажные деньги постоянно падали в цене, население накапливало мелкую разменную монету, содержащую небольшую долю серебра. Произошло раздвоение денежной системы, сложился разный курс цен в монете и бумажных банкнотах, а в ряде мест продавцы вообще отказывались принимать бумажные деньги. Огромные суммы в серебре оседали в кубышках. Несмотря на чеканку новой монеты, в основном из дефицитного импортного серебра, ее не хватало. Страну охватил острый кризис разменной монеты. Дефицит разменной монеты превратился в серьезную политическую проблему, вызывая массовое недовольство населения.

Руководители наркомата финансов и Госбанка предлагали увеличить выпуск монеты. Нарком финансов Н. П. Брюханов в феврале 1930 г. сообщал в СНК СССР о тяжелом положении с чеканкой серебряной монеты, о необходимости закупок импортного серебра и предлагал заменить серебряные деньги никелевыми. Эти меры тогда были отвергнуты. Однако усиление финансового кризиса заставило летом 1930 г. вернуться к этим вопросам. По инициативе Брюханова 18 июля 1930 г. совещание заместителей председателя СНК СССР приняло решение увеличить чеканку бронзовой монеты и войти в Политбюро с предложением о восстановлении расходов по закупке серебра за границей, для чего ассигновать дополнительно 4 млн руб. Одновременно совещание поручило ОГПУ организовать «решительную борьбу со злостной скупкой и спекуляцией серебряной монетой».

Неожиданно повышенный интерес к делу о разменной монете проявил Сталин. Он решительно осудил предложения о дополнительной чеканке монеты из импортного серебра. 20 июля 1930 г. Политбюро отвергло это предложение. На вооружение были взяты исключительно репрессивные методы решения проблемы. С конца июля в советской печати началась кампания по поводу кризиса разменной монеты, который был объявлен результатом происков классового врага. В газетах сообщалось о многочисленных арестах спекулянтов монетой и помогающих им служащих торговых организаций, банков и т. д. 2 августа 1930 г. Сталин отправил председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому следующий запрос: «Не можете ли прислать справку о результатах борьбы (по линии ГПУ) со спекулянтами мелкой монетой (сколько серебра отобрано и за какой срок; какие учреждения более всего замешаны в это дело: роль заграницы и ее агентов; сколько вообще арестовано людей, какие именно люди и т. п.). Сообщите также соображения о меpax дальнейшей борьбы». Через несколько дней требуемая справка была представлена. Ознакомившись с ней, и узнав, что изъято всего 280 тыс. руб. разменной монетой, Сталин 9 августа сделал Менжинскому письменный выговор за плохую работу.

Более развернутую характеристику своего понимания финансовых проблем Сталин изложил тогда же в письме Молотову. Сталин писал, что сложившееся положение — следствие ошибок руководителей Госбанка Пятакова и Наркомата финансов Брюханова, которые пошли на поводу у «вредителей-специалистов» из этих ведомств. Предложенные им меры, как всегда, были просты: «а) основательно почистить аппарат НКФ и Госбанка, несмотря на вопли сомнительных коммунистов типа Брюханова-Пятакова, б) обязательно расстрелять десятка два-три вредителей из этих аппаратов, в том числе десяток кассиров всякого рода, в) продолжать по всему СССР операции ОГПУ по изоляции мелкой монеты (серебряной)». Следуя сталинским указаниям, 20 августа 1930 г. Политбюро поручило ОГПУ «усилить меры борьбы со спекулянтами и укрывателями разменной монеты, в том числе и в советско-кооперативных учреждениях». На 12 сентября ОГПУ изъяло разменной монеты уже на 2 млн руб. При это произведено 430 тыс. обысков и арестовано более 9 тыс. чел.

15 октября 1930 г. Политбюро освободило от их должностей Пятакова и Брюханова.

В деле о разменной монете вполне выявились характерные черты Сталина как политика и уровень его понимания нараставших трудностей. Не допуская ни на мгновение, что экономический кризис является результатом порочной политики скачка, Сталин переводил проблему в плоскость «вредительства» и классовой борьбы. В письме Менжинскому он даже пустил пробный шар о причастности к развалу советской финансовой системы «заграницы и ее агентов», хотя в дальнейшем не возвращался к этой идее, видимо, осознав ее смехотворность. Взяв в свои руки проведение кампании против спекулянтов разменной монетой, Сталин явно преследовал несколько целей. Во-первых, он очередной раз обвинил правительственный аппарат, возглавляемый Рыковым, в некомпетентности. Во-вторых, продемонстрировал собственную решимость и «эффективность». В-третьих, использовал финансовый кризис как повод для усиления «анти-вредительской» кампании как составной части курса на эскалацию «классовой борьбы».

Концепция «усиления классовой борьбы» было важнейшей составной частью сталинской политики скачка. Сам этот курс можно было навязать стране только силой. Объективно ему противостояли наиболее жизнеспособные и в социальном, и в экономическом, и в профессиональном отношении общественные слои — успешные крестьяне, кадровые рабочие, специалисты, наиболее здравомыслящая часть партии. Профессиональные знания и жизненный опыт не позволяли им принять политику, построенную на левацких экспериментах, авантюризме и некомпетентности. Репрессии были единственным методом подавления их несогласия. Вместе с тем идеи «классовой борьбы» и уничтожения «врага» были лучшим способом мобилизации выдвиженцев-активистов — малограмотных, но политически активных ударников, комсомольцев, леваков в партии и т. п., на которых сделал ставку режим. Громкие кампании разоблачения «врагов» позволяли достаточно успешно манипулировать общественными настроениями, отводить массовое недовольство возраставшими тяготами жизни от истинных виновников — Сталина и его окружения. О значении государственного насилия как основы сталинской революции свидетельствовали показатели массовых репрессий и чисток. Как свидетельствует ведомственная статистика карательных органов, в 1930 г. по делам, возбужденным ОГПУ, было арестовано более 330 тыс. и осуждено 208 тыс. человек, из них 20 тыс. расстреляно. Примерно такое же количество осужденных и расстрелянных числилось за ВЧК-ОГПУ за предыдущие девять лет, с 1921 по 1929 г. Более 550 тыс. «кулаков» были отправлены в 1930 г. в ссылку. Широкое распространение «правых» настроений среди членов партии было главной причиной очередной партийной чистки. В 1929–1931 гг. из ВКП(б) было исключено около 250 тыс. человек, многие из них — за принадлежность к «правому уклону».

Являясь инициатором репрессивного курса в целом, Сталин особое внимание уделял организации отдельных показательных дел, которые, с одной стороны, выполняли роль катализатора политики террора, а с другой — использовались Сталиным как орудие политических манипуляций в высших эшелонах власти. Начавшись с шах-тинского процесса 1928 г., продолжившись в деле «союза освобождения Украины» и других фальсификациях 1929 — начала 1930 г., фабрикация таких дел приобретала новый размах по мере усиления кризиса. С лета 1930 г. начались аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. В основном это были широко известные ученые и эксперты, игравшие заметную роль в годы нэпа. Так, профессор Н. Д. Кондратьев, бывший эсер, товарищ министра продовольствия во Временном правительстве, работал в советских сельскохозяйственных органах, возглавлял Конъюнктурный институт Наркомата финансов, профессора Н. П. Макаров и А. В. Чаянов занимали должности в Наркомате земледелия РСФСР, профессор Л. Н. Юровский был членом коллегии Наркомата финансов, профессор П. А. Садырин, бывший член ЦК партии народной свободы, входил в правление Госбанка СССР. Опытный статистик-экономист В. Г. Громан, до 1921 г. меньшевик, работал в Госплане и ЦСУ СССР. Приблизительно такой же путь проделал и другой видный меньшевик, а с 1921 г. сотрудник Госплана СССР В. А. Базаров. Н. Н. Суханов, автор известных «Записок о революции», в 1920-е годы работал в хозяйственных органах, в советских торгпредствах в Берлине и Париже. 10 октября 1917 г. в квартире Суханова, жена которого была большевичкой, состоялось известное заседание ЦК большевиков, на котором было принято решение об организации вооруженного восстания.

Усилиями ОГПУ, которые внимательно направлял Сталин, были подготовлены материалы о существовании сети связанных между собой антисоветских организаций во многих государственных учреждениях. Вымышленная «трудовая крестьянская партия» (ТКП) якобы готовила свой приход к власти при помощи восстания. Кондратьева и его сторонников следователи ОГПУ обвиняли в связях с белоэмигрантскими группировками на Западе, а также с «контрреволюционной организацией» Суханова, Громана и других бывших меньшевиков — ей придумали название «союзное бюро меньшевиков». ТКП состояло якобы также в «информационно-контактной связи» с неким инженерно-промышленным центром — «промпартией» под руководством профессора Л. К. Рамзина. Помимо показаний о подготовке свержения советского правительства, связях с зарубежными антисоветскими организациями и спецслужбами у арестованных «вредителей» выбивали свидетельства о контактах с «правыми» и другими членами руководства страны, о желании «вредителей» включить лидеров «правых» в состав своих «правительств» после переворота и т. п. Такие обвинения были важной частью политической игры, которую вел в этот период Сталин для укрепления своей личной власти.

По поручению Сталина 10 августа Политбюро приняло решение о рассылке показаний арестованных по делу «трудовой крестьянской партии» всем членам ЦК и ЦКК, а также «руководящим кадрам хозяйственников». Однако «показания» профессора Макарова, в которых шла речь о том, что наряду с Сокольниковым, Рыковым и др., «вредители» намеревались включить в «коалиционное правительство» также Калинина, Молотов, руководивший делами в ЦК во время отпуска Сталина, рассылать не решился. 11 августа он послал по этому поводу объяснения Сталину, находившемуся в отпуске на юге. Молотов писал, что Макаров «пачкает» Калинина «намеренно». Однако Сталин был непреклонен. Он потребовал разослать все «показания». «Что Калинин грешен, в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами», — писал Сталин Молотову. 2 сентября 1930 г. в очередном письме Молотову Сталин вновь утверждал, что «вредителям» из группы Громана-Кондратьева «бесспорно» помогал Рыков, а Калинин также оказался впутан в это дело через своих сотрудников. В результате сталинских требований 6 сентября 1930 г. Политбюро приняло решение разослать дополнительные показания Кондратьева, Громана, Суханова и других.

Рассылка «показаний» была действенным орудием манипуляций членами Политбюро. Припугнув Калинина, Сталин посылал очевидный сигнал и другим своим соратникам. Однако главной целью проводимой акции были «правые», в данном случае Рыков. Оборотной стороной массового недовольства правительством было неизбежное повышение популярности лидеров «правого уклона», предупреждавших о тяжелых последствиях скачков. Поэтому версия о моральной ответственности «правых» за «вредительство» вскоре показалась Сталину недостаточной. В ОГПУ начали разрабатывать другой «след» — о прямой причастности партийных оппозиционеров к деятельности «подпольных партий» и их «террористическим планам».

У нескольких арестованных преподавателей Военной академии были получены показания о подготовке «военного заговора», во главе которого якобы стоял командующий войсками Ленинградского военного округа, ранее начальник штаба Красной армии М. Н. Тухачевский, связанный с «правыми» в партии. Заговорщики, утверждало ОГПУ, готовились к захвату власти и убийству Сталина. 10 сентября 1930 г. Сталин получил все эти материалы от Менжинского. При этом Менжинский писал: «[…] Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро, и последнее решение представляет известный риск».

Однако Сталин явно не испугался предостережений руководителя ОГПУ Две недели спустя, 24 сентября, Сталин писал Орджоникидзе: «Прочти-ка поскорее показания Какурина-Троицкого (арестованные преподаватели военной академии. — О. X.) и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу об этом. Стало быть, Тух[ачев]ский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии […] Кондратьевско-сухановско-бу-харинская партия, — таков баланс. Ну и дела […] Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше было бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского, до середины октября, когда мы все будем в сборе. Поговори обо всем этом с Молотовым, когда будешь в Москве».

Письмо Сталина показывало, что он хорошо понимал истинную цену этой очередной фальшивки ОГПУ, состряпанной, скорее всего, по наводкам самого Сталина. Иначе трудно объяснить благодушную готовность «отложить решение вопроса» еще на несколько недель, оставить «заговорщиков» на свободе, несмотря на сигналы Менжинского об опасности. Скорее всего, Сталин и не собирался арестовывать армейских генералов. Как и в случае с Калининым, по отношению к военным это была «профилактическая» акция. Кроме того, Сталину гораздо важнее было вновь скомпрометировать «правых». Последующие события подтвердили это. Вернувшись из отпуска в Москву, Сталин вместе с Орджоникидзе и Ворошиловым, видимо, где-то в середине октября, провели очную ставку Тухачевского с Ка-куриным и Троицким. Тухачевский был признан невиновным.

Однако забросив (несомненно, по приказу Сталина) разработку «заговора военных», в ОГПУ продолжали фабрикацию «дел» о «террористических организациях» и их связях с «правыми коммунистами». Соответственно, на руководителей «правых», прежде всего на Бухарина, возлагалась моральная ответственность за поощрение «терроризма», подготовку заговоров с целью физического устранения Сталина. Вернувшись в Москву, Сталин заявил об этом по телефону Бухарину. О том, как это произошло, сообщил сам Сталин несколько месяцев спустя на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 4 ноября 1930 г.: «14 октября с.г. т. Бухарин позвонил мне в кабинет, где сидели в то время тт. Куйбышев и Молотов. Тов. Бухарин потребовал, чтобы я поговорил с ним по душам по некоторым “важным”, по его мнению, вопросам. Я ему ответил, что мне не о чем говорить с ним по душам. Я ему сказал, что странно было бы говорить с ним по душам, в то время как он, т. Бухарин, своей необузданной личной агитацией против Сталина культивирует террористов среди правых уклонистов. Я сослался при этом на террористическую группу Смирнова-Орлова (правые уклонисты), связанную непосредственно с Углановым, а значит и с Бухариным». Бухарин 14 октября 1930 г. ответил на эти обвинения эмоциональным письмом: «Коба. Я после разговора по телефону ушел тотчас же со службы в состоянии отчаяния. Не потому, что ты меня “напугал” — ты меня не напугаешь и не запугаешь. А потому, что те чудовищные обвинения, которые ты мне бросил, ясно указывают на существование какой-то дьявольской, гнусной и низкой провокации, которой ты веришь, на которой строишь свою политику и которая до добра не доведет, хотя бы ты и уничтожил меня физически так же успешно, как ты уничтожаешь меня политически». Бухарин требовал личной встречи и объяснений со Сталиным. Сталин заявлял, что готов только к официальным объяснениям на Политбюро.

20 октября конфликт между Сталиным и Бухариным обсуждался на закрытом заседании Политбюро. Политбюро, как и следовало ожидать, поддержало Сталина, приняв решение: «Считать правильным отказ т. Сталина от личного разговора “по душам” с т. Бухариным. Предложить т. Бухарину все интересующие его вопросы поставить перед ЦК». Однако победа Сталина была омрачена активным поведением Бухарина, который обвинял Сталина в нарушении заключенного между ними перемирия и в конце концов демонстративно покинул заседание. Именно об этом сообщил своим сторонникам С. И. Сырцов, благодаря чему информация о заседании сохранилась в материалах следствия по делу Сырцова-Ломинадзе. Как писал в своем заявлении арестованный по этому делу А. Гальперин, «тов. Сырцов рассказал, что на Политбюро 20 октября обсуждалось письмо Бухарина тов. Сталину, что в этом письме Бухарин пишет, что признает свои ошибки и спрашивает, “что от него еще хотят” Потом рассказал о том, что тов. Сталин отказался принять тов. Бухарина для личных переговоров и что ПБ одобрило ответ тов. Сталина т. Бухарину. Указывая на значение, которое тов. Сталин придавал этому письму тов. Бухарина, тов. Сырцов сказал, что при обсуждении этого вопроса тов. Сталин предложил завесить окна». В доносе Б. Резникова, который положил начало делу Сырцова-Ломинадзе, этот эпизод описывался так: Сырцов «сообщил самым подробным образом, что было и о чем говорилось на П.Б. Он говорилось так подробно, что счел необходимым сообщить даже такую подробность: “Сталин велел закрыть окна, хотя дело было на пятом этаже” Он сказал, что во время второго выступления т. Сталина Бухарин ушел, не дождавшись конца. После этого Сталин прекратил свою речь, заявив: “Я хотел его поругать, но раз он ушел, то не о чем говорить” […] Сырцов сказал, что письмо (Бухарина. — О. X.) написано от руки, и Сталин читал его никому не отдавая».

Вопрос о Бухарине на заседании 20 октября рассматривался в связке с сообщением руководителей ОГПУ (Агранова, Менжинского, Ягоды) о показаниях «вредителей». Политбюро приняло по этому поводу следующее решение:

«а) Сообщение ОГПУ о последних показаниях членов ЦК промпартии о террористической деятельности принять к сведению и предложить продолжить дальнейшее расследование.

б) Предложить ОГПУ вопросы о необходимых арестах согласовывать с Секретариатом ЦК. Диверсантские группы арестовывать немедленно.

в) Обязать т. Сталина немедленно прекратить хождение по городу пешком.

г) Признать необходимым в кратчайший срок перевести секретный отдел ЦК со Старой площади в Кремль.

д) Поручить т. Ворошилову ускорить дальнейшую очистку Кремля от ряда живущих там не вполне надежных жильцов».

Делом «промпартии», которое упоминалось в постановлении Политбюро от 20 октября, Сталин занимался лично. В связи с подготовкой этого дела сохранился уникальный документ, свидетельствующий как о роли Сталина в фабрикации обвинений, так и о механизмах его взаимодействия с руководством ОГПУ. В ответ на записку Менжинского от 2 октября Сталин направил ему подробные указания о том, в каком направлении следует вести допросы арестованных по делу «промпартии», каких именно арестованных и какие конкретно «показания» от них получить. Именно на основании сценария, изложенного Сталиным в этом письме, центральным пунктом обвинений на открытом процессе по делу «промпартии» в конце ноября — декабре 1930 г. было положение о подготовке интервенции против СССР силами остатков белых армий и внутренних «антисоветских организаций» при поддержке Франции, Польши, Румынии и прибалтийских государств. Подсудимые «признавались» именно в том (и теми словами), в чем требовал их «признания» Сталин в письме Менжинскому.

По решению Политбюро для руководства процессом была создана комиссия, в которую вошел Сталин. По предложению комиссии Политбюро постановило разослать на места директиву о «разъяснительной работе» и о проведении в первый день процесса массовых демонстраций под лозунгами «мобилизации масс против военной интервенции и укрепления обороноспособности»

Безусловные документальные доказательства как фабрикации дела «промпартии», так и личного участия Сталина в подготовке сценария этого дела являются исключением только в некоторой степени. Хотя другие столь откровенные письменные указания Сталина чекистам пока неизвестны, многочисленные документы доказывают, что Сталин и до дела «промпартии», и после него являлся инициатором различных карательных кампаний и арестов отдельных лиц. Во многих случаях Сталин определял направление фабрикации дел, вплоть до конкретных сценариев для следователей. Фабрикация дел о «террористических организациях» и причастности к ним партийных оппозиционеров в 1930 г. была своеобразной репетицией политических процессов 1935–1938 гг., во время которых политические оппоненты Сталина были сначала посажены в тюрьму, а затем расстреляны. В 1930 г. все закончилось «мирно». Бухарин в ноябре 1930 г. опубликовал в «Правде» заявление, в котором признал правильность решений XVI съезда ВКП(б), осудил всякую фракционную работу и попытки скрытой борьбы с партийным руководством (читай — Сталиным). Сталин пока не хотел и не мог идти на более решительные меры. Все провокации этого периода преследовали сравнительно скромные цели: создать условия для окончательного подавления оппозиции, запугать всех недовольных и колеблющихся. Очередным шагом на этом пути было показательная расправа над группой партийных функционеров во главе с С. И. Сырцовым и B. В. Ломинадзе.

Назад: Коллективизация и крестьянская война
Дальше: Дело Сырцова-Ломинадзе

Загрузка...