Загрузка...
Книга: Дуэль с собой
Назад: ГЛАВА 36
На главную: Предисловие

ГЛАВА 37

Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи господином даже завтрашнего дня.

Сенека

Страна уже три недели обсуждала одну тему — выборы президента РСФСР. И вот, наконец, огласили очевидное — Ельцин. Его красочно, не по-советски, привели к присяге, наделили какими-то особыми полномочиями, и он стал тянуть государственное одеяло на себя, жестко разделяя Россию и Советский Союз. Горбачев, практически потерявший авторитет, противопоставить ничего не мог.

В результате такой борьбы каждый день рушились недавно казавшиеся незыблемыми советские устои. Ценности социализма перестали интересовать людей. Страна в ожидании чего-то судьбоносного остановилась и начала нищать. В магазинах пропадали самые простые продукты. Бабушки во дворах шушукались о надвигающемся голоде и близком конце света, что успешно опровергали множащиеся по всей стране толкучки и рынки, переполненные низкосортной контрабандой, способной удовлетворить любые запросы неприхотливого советского обывателя. Купить тут можно было почти все, но неуемный рост цен заставлял думать о том, что завтра это изобилие станет недоступным. Молодежь ринулась на рынки — за одеждой, электроникой и другими импортными вещами. Старшее поколение, проводя известные аналогии, пыталось запастись впрок любыми товарами в государственных магазинах. Малогабаритные квартиры и гаражи превращались в мини-склады, где в новых ванночках для купания детей хранили соль, в коридорах стояли никому не нужные стиральные доски, маскирующие мешки с мукой и сахаром. Скупали все, что можно было достать в оскудевшей государственной торговой сети, тратя последние сбережения и скудную зарплату.

Всеобщее беспокойство не обошло стороной и Родика. Он на всякий случай сложил в гараже почти два десятка канистр с бензином и заставил жену законсервировать огромное количество мяса, овощей и фруктов, которые для него не составило труда добыть, правда с многократной переплатой, все на той же продуктовой базе у Киевского вокзала. Происходящее в стране его волновало, но не страшило. Имеющийся запас валюты и материальных ценностей, по его мнению, гарантировал долгое и безбедное существование. Пугало другое. Покупательская способность качественно изменилась. То, что хотели вчера, не брали сегодня. Он беспомощно наблюдал за тем, как его мелкие производства медленно отмирают или попадают в водоворот конкурентной борьбы с контрабандой.

Снизились объемы продажи ювелирки, резко упал спрос на металлическую посуду. Пропали заказчики защитных жилетов, хотя по телевидению показали пошитые в Родиковом кооперативе жилеты для четы Горбачевых, и он наивно ожидал покупательского бума. Рынок менялся, делая вложения в производство ранее дефицитных товаров невыгодными и трудоемкими, а получение сырья — недоступным. Это превращало существующий социалистический дефицит в пустоту, которую начали заполнять перекупщики всех мастей, раньше именуемые «фарцовщиками» и подпадающие под ряд статей Уголовного кодекса, а сейчас считающие себя элитой общества. Среди кооператоров угасало стремление обеспечивать людей доступным по цене отечественным товаром, а государственные предприятия, раньше дотируемые из каких-то таинственных фондов, начали перекачивать деньги из оборотных средств в зарплату и, соответственно, неуклонно снижать объемы производства. Зато на толкучках появилась невиданная раньше продукция по невиданно высоким (или низким — смотря, с чем сравнивать) ценам. Сравнивать, впрочем, было не с чем. Раньше таких товаров в Союзе просто не знали, и тот, кто умел доставить их в страну, стремительно богател. Родика мучили противоречия, он осознавал необходимость выбирать между производством и коммерцией, основанной на перепродажах и финансовых операциях.

Заниматься и тем и другим становилось все труднее, а главное, было неразумным. Прибыль от продажи спецодежды в разы превышала, например, прибыль от любого производства. Закрывать же их Родик пока не мог. Социальные и моральные аспекты его бизнеса хранили еще черты социализма — забота о людях превалировала, а производственная деятельность оставалась для него престижным и любимым занятием. Кроме того, еще теплилась надежда, что все вернется на круги своя. Поэтому изготовление прессов шло полным ходом. Первую партию отправили в Таджикистан. Однако новых заказчиков не появлялось, несмотря на массовую рекламу и привлечение на разных основах руководителей строительных организаций. По другим направлениям было не лучше. Родик чувствовал, что течение грядущих перемен увлекает его в коммерцию, но пока боялся полностью отдаться потоку и держался производственного берега.

Григорий Михайлович сдержал слово и вернул валюту после проведения необходимых платежей в совместном предприятии. Родик решил вложить эти деньги в коммерцию. За последние два месяца он проанализировал массу возможностей закупок зарубежных товаров, но ничего лучше китайских пуховиков не нашел. Конечно, приобрести компьютеры или другую электронику было бы выгоднее, но денег на достойную партию не хватало, а в небольших количествах эта продукция становилась нерентабельной. Пуховики же — товар чрезвычайно дефицитный и популярный. Проект контракта давно лежал у него на столе. Он подписал его по факсу и передал в бухгалтерию. Время не ждало, наступал сезон. В случае успеха операция сулила колоссальные прибыли даже при мелкооптовой распродаже, которая, судя по имеющимся заказам, уже была обеспечена. Другой не менее важной стороной этой операции являлась отработка схемы оптовых поставок зарубежных товаров народного потребления. Такими закупками на всем московском рынке занимались единицы, и в случае успеха можно было поставить их на поток.

— Валентина Петровна, постарайтесь лично проконтролировать оплату, — передавая контракт, попросил Родик. Мне необходимо лететь в Таджикистан. Если будут какие-то осложнения, то срочно звоните мне. Промедление смерти подобно. Не дай бог, мы с пуховиками до следующей зимы зависнем.

— Летите спокойно, Родион Иванович, я все сделаю, — ответила бухгалтер, подшивая контракт в отдельную папку. — Платежку подготовлю сегодня.

— Спасибо. До субботы я еще буду в Москве. Улетаю в ночь на воскресенье.

— Счастливого полета!

В Душанбе Родика ждали во вторник.

Вопреки опасениям Абдужаллола дело довели до суда, и Родика вызвали в качестве пострадавшего. Появиться на судебном заседании следовало обязательно и так Родик пренебрег участием в следствии, и в предварительном слушании, сославшись на болезнь и длительную командировку. Эти процедуры, нарушив какие-то правила, провели без него, но сейчас его присутствие было необходимо.

Кроме того, в пятницу Окса собиралась справлять свой день рождения. Она шутливо грозила Родику разными карами, если он не приедет, но он и сам стремился в Таджикистан. После каждого душанбинского телефонного разговора внутри что-то зовуще тянуло, а ночью снились сны, освещенные горячим таджикским солнцем. Мысли о разрыве с Оксой уходили на задний план. Дел на понедельник не было, и он, проведя субботу с семьей, улетел в Душанбе.

Родика встретили знакомые, радостно улыбающиеся лица, но другой город. Город небритых, бряцающих оружием мужчин, неопрятно одетых в полувоенные камуфляжные куртки. Город неухоженных улиц и запыленных грузовиков, набитых людьми и пожитками. Во дворе дома не было привычной людской суеты. Только солнце светило по-прежнему, создавая душно-пыльную атмосферу большого города, затихшего в преддверии бури. Беспокойство охватило Родика еще в самолете, где среди пассажиров он не заметил ни одного русскоязычного гражданина великой державы. Командиром корабля оказался Саша Стрючковский, который при виде Родика неподдельно обрадовался. Родик вначале с трудом узнал его.

Заметив его удивленный взгляд, Саша спросил:

— Что, растолстел?

— Не то слово… — ответил Родик.

— Не я виноват. Уже несколько месяцев почти нет работы, — пояснил Саша. — Гулять по улицам опасно. Друзья и знакомые разъехались. Поэтому сидим дома, пьем-едим и ничего не делаем. Вообще-то хотели уезжать, но пока нигде работу с жильем не предлагают…

Практически весь полет Родик молчал и слушал. Хорошее настроение от всех этих рассказов, даже несмотря на выпитую водку, испортилось, а появившаяся несколько дней назад ностальгия улетучилась. В конце полета Саша спросил, не может ли Родик одолжить ему денег на покупку квартиры в Москве.

— А сколько надо?

— Тысяч восемьдесят-девяносто, — Саша как-то непривычно заискивающе улыбнулся.

— Прямо сейчас — не могу. Все деньги отправили в Китай на закупку. Ближе к осени постараюсь помочь, — обнадежил Родик.

— Заранее спасибо. Лида совсем извелась… Заходите с Оксой к нам в гости. Посидим, вспомним былое. Тебя в Душанбе многое удивит — обсудим. То, что я тебе рассказал, — лишь верхушка айсберга. Жить стало просто невыносимо.

— Странно. Окса ничего такого не говорит…

— Наверное, не хочет тебя расстраивать. Кроме того, корейцам немного легче. Да и о работе ей не надо беспокоиться. Она ведь у тебя трудится?

— Да…

— Наверное, тебе надо готовиться к тому, чтобы забирать ее из Таджикистана.

— Да я как-то не думал… Это проблематично. Ты меня пугаешь.

— Если что-то лишнее сказал — извини… Забудь. Сейчас приступаем к снижению. Я тебя покину. Надеюсь, номер моего телефона не потерял? Ждем вас с Оксой в гости.

Настроение Родика испортилось вконец, захотелось назад в Москву. Где-то внутри поселилось беспокойство и предчувствие чего-то плохого.

Однако дома, слушая Сергея Викторовича и Оксу, он несколько успокоился. После дороги хотелось лечь на кровать, потянуться, закрыть глаза и ни о чем не думать, а лучше — заснуть. Даже суета Оксы и вкусные запахи, разносившиеся по квартире от перемещаемых из кухни блюд, не волновали Родика. То ли это была дорожная усталость, то ли то состояние похмелья, при котором ничего не хочется, а возможно, то и другое вместе.

Постаравшись не обидеть Оксу и Сергея Викторовича, Родик ушел в спальню…

Проснулся он рано. Рядом посапывала Окса, за окном угадывалось рассветное ясное небо, озаренное первыми солнечными лучами. Тихо встав, Родик вышел на балкон. Утренняя прохлада еще не сменилась летним душанбинским зноем, в воздухе витали приятные, сладко-терпкие запахи, испускаемые буйной, пока не тронутой обжигающим солнцем растительностью. Безоблачное небо манило своей глубиной. «Это, наверное, мой прощальный визит сюда, — подумал Родик. — Вот и заканчивается очередной этап жизни. Все, как в классике — эпилог с судом. Надо думать, что делать с Оксой…» Прежние мысли о необходимости разрыва зароились в голове с новой силой, но он оборвал их, считая, что бросать человека в беде по меньшей мере подло. Надо было строить другой мир, в котором Таджикистан станет одной из территорий, на которой живут люди, связанные с Родиком только деловыми узами. И дай Бог, чтобы дружескими. Он еще раз взглянул на полюбившееся, но уже успевшее затянуться маревом небо. Потом перевел взгляд на улицу, по которой пылил грузовик с людьми в военной форме, и, не оборачиваясь, пошел умываться. Пора собираться в суд.

В суд требовалось явиться к одиннадцати утра. Зная о судебных процедурах лишь из телевизионных передач и кинофильмов, Родик ожидал увидеть устрашающее здание сталинской эпохи, массу народа, большой зал с кафедрой для судьи и народных заседателей, решетки и прочие атрибуты власти.

Всего этого не было.

Суд располагался в маленьком одноэтажном, с обветшалой штукатуркой и выцветшей краской, домике, который Родик лишь с помощью Сергея Викторовича сумел отыскать среди стандартных хрущевских пятиэтажек одного из микрорайонов. О том, что это дворец правосудия, извещала неказистая табличка над замызганной входной дверью.

Внутри домик напомнил Родику домоуправление, в котором много лет назад его и других провинившихся детей судили общественники на товарищеском суде. Здесь, как и там, были расшатанные и скрипучие полы, покрытые протертым линолеумом, покрашенные грязно-зеленой краской стены, завешанные информационными стендами и бумажными объявлениями, подслеповатые немытые окошечки с гнилыми, когда-то белыми рамами и незакрывающимися форточками, тусклое электрическое освещение и ряды облупившихся откидных кресел, обитых коричневым, местами рваным дерматином. Всю эту неприглядную картину довершали дикая духота и затхлый запах, характерный для старых нежилых помещений.

Ничто не внушало мысли о том, что это государственное учреждение, призванное вершить правосудие. Разве что сидящий у входа милиционер, да и тот, отстегнув галстук и сняв фуражку, с безразличным видом листал какой-то журнал.

Родик с трудом нашел информацию о заседаниях и с не меньшим трудом добился от милиционера ответа на вопрос, как туда пройти.

Зал был еще закрыт, и Родик устроился на одном из откидных кресел, стараясь совершать меньше движений, чтобы не вспотеть в жарком некондиционированном помещении.

До начала заседания оставалось около получаса, и Родик от нечего делать стал изучать свою повестку в суд. От этого занятия его отвлек скрип. Он инстинктивно поднял глаза и увидел знакомое лицо. На этот раз он не сомневался — перед ним стоял Сафаров.

— Салом, — приветствовал тот.

— Доброе утро, — отозвался Родик, испытывая некоторую неловкость и не зная, как себя вести.

— Извините. Если помните, мы виделись у сардора, а до того — на вашей квартире? — присаживаясь рядом, спросил Сафаров.

Родик промолчал.

— Я хотел еще тогда в Дангаре поговорить с вами, — продолжил он. — Но как-то не получилось, вокруг вас все время был народ. Я хотел извиниться за случившееся. Никто не хотел вас обидеть. Деньги мы вам вернем. Молодой, глупый… Не надо ему жизнь ломать… Он очень раскаивается.

— От меня, я думаю, мало что зависит. Как суд решит. Я ни на чем настаивать не буду, — заверил его Родик, подумав, что изменить ничего уже нельзя, а ссориться с уголовниками глупо.

— Рахмат… Мне говорили, что вы очень порядочный человек. Мы добро не забываем. Спасибо.

Родик снова промолчал. Несколько затянувшуюся паузу прервала миловидная молодая таджичка, пригласившая их в зал заседания суда, не менее удивительный, чем все здание. Залом служила относительно небольшая — около сорока квадратных метров — неухоженная комната. Никакой кафедры для судьи, «лобного места» для допроса свидетелей, клетки для обвиняемого и других атрибутов заседаний, показываемых в кинофильмах, не было. Вместо этого у дальней стены стояли обычные канцелярские столы, а перед ними — несколько рядов стульев.

Последующие действия не оставили у Родика никаких ярких впечатлений. Суд проходил безэмоционально, как будто его участники все заранее знали. Родик очень кратко, как его учил Абдужаллол, изложил ситуацию, а в конце высказал мысль о том, что обвиняемый, вероятно, осознал свой поступок, раскаялся и сажать в тюрьму его не следует. В качестве свидетеля допросили Сафарова. Прокурор задал ему несколько вопросов, а адвокат заявил, что вопросов не имеет. Судья дал слово прокурору, и тот потребовал признать обвиняемого виновным по такой-то статье Уголовного кодекса и дать ему три года колонии общего режима. Затем выступил адвокат, речь которого сводилась к тому, что обвиняемый совершил преступление впервые, активно раскаивается, и потому наказание должно быть ниже какого-то нижнего предела, предусмотренного для таких случаев уголовно-процессуальным кодексом.

После перерыва, во время которого Родик оставался в зале суда из-за того, что там работал кондиционер, судья огласила приговор. Молодой человек получил два года условно, что, вероятно, его полностью устраивало. На этом все и закончилось.

Родик вышел на улицу. В машине его ожидал Сергей Викторович. Садясь на переднее сиденье, Родик увидел подошедшего Сафарова.

— Ака, еще раз спасибо, — прижав левую руку к сердцу, поблагодарил он. — Мы люди благодарные…

— Не надо… — перебил Родик. — Я это сделал больше для себя. Я понимаю ваши чувства, но воровство не могу оправдать, а тем более простить. Извините, но мы очень торопимся.

— Все в порядке? — спросил Сергей Викторович, трогаясь с места.

— В целом — да. Парню дали два года условно. Слава богу, эпопея закончилась. Для меня это очень важно. Надоело всех подозревать.

— Не только для вас. Мы тоже переживали.

— Естественно. Воровство — такая мерзость. Я третий раз в жизни с этим сталкиваюсь. Здесь хоть нашли вора, а в предыдущих двух случаях не получилось. До сих пор подозреваю некоторых людей, хотя и общаюсь с ними. Оставим это… Надо купить билеты на самолет. В Москве груда дел. Желательно завтра улететь.

— Что-то вы, Родион Иванович, на этот раз очень торопитесь, — заметил Сергей Викторович. — За билетами можно сейчас заехать, или позднее я без вас скатаю. Но стоит ли спешить? Восточная мудрость против этого. Да и у Оксы послезавтра день рождения. Она так вас ждала, расстроится. Вы в последнее время стали редко приезжать…

— Да-а-а. Поздравлять до дня рождения не положено. Я знаю. Подарок я ей хороший приготовил, но, конечно, он не заменит общения. Однако я с трудом в этот раз выбрался. В Москве много проблем, требующих моего личного участия. Не время отдыхать, да и отдых в Душанбе стал каким-то напряженным.

— Это так… Многие уезжают… Вот и вы все дела в Москву перевели.

Родик промолчал. Сергей Викторович своим безобидным замечанием опять вернул утренние мысли: «В Таджикистане я, что называется, пустил корни. Здесь образовалась совершенно новая для меня среда, породившая мое новое «я». Впрочем, скорее не новое, а второе. Раньше я был уверен, что у человека должно быть только одно «я». Многоликость ведь всегда осуждалась. Когда-то то ли на партийном собрании, то ли еще где-то на вопрос: «Кем вы были в таком-то году?» я услышал такой ответ: «Тем же, кем являюсь сейчас». Человек этот хотел сказать, что не важно, какую должность он занимал. Первично человеческое, а оно, как тогда казалось, у хорошего человека неизменно.

Когда-то и я мог так ответить, но сегодня — нет. Еще два-три года назад я был совершенно иным. С другими принципами, с другим «я». Потом здесь, в Таджикистане, сформировалось второе «я». Как в зазеркалье. И я жил с этими двумя «я», существующими в двух параллельных мирах: там жена, здесь жена, там квартира, здесь квартира, там друзья, здесь друзья, там работа, здесь работа. Сперва эти жизненные кубики существовали сами по себе, а после стали влиять друг на друга и наконец начали становиться антагонистами. Некоторое время я сдерживал их противоборство, но вскоре без моей воли эти «я» объявили друг другу войну. Первые стычки заканчивались легкими и для меня не заметными ранами. Сейчас же один из дуэлянтов, похоже, смертельно ранен и, вероятно, умирает. Мною снова завладевает одно «я». Где гарантия, что оно долго просуществует в одиночестве? Сколько еще новых «я» появится?

Наверное, человеческая жизнь устроена сложнее, чем вся окружающая ее природа. В природе проще. Два бурлящих потока рождают третий или целое озеро. Рожденный поток находит другой, и все повторяется. Озеро на время успокаивается, но вскоре тоже начинает извергать потоки либо превращается в болото. Наконец вся вода объединяется в моря и океаны, живущие по единому принципу. Нас учили, что и человеческая жизнь устроена так же. Учителям нашим это было удобно, а мы, не сильно задумываясь, верили. Сегодня я знаю, что так бывает далеко не всегда. Конечно, мужское и женское начала сливаются, и рождается ребенок. Это общее с природой. А дальше… Большинство людей этим удовлетворяются. Но это только часть людей, которых породил первородный грех. Иначе бы не было прогресса, а только мифический рай, где жили Адам и Ева. Мозг перестал бы развиваться, стремиться стало бы не к чему. Да и зачем? Все необходимое для воспроизводства себе подобных имеется. Но слава гениальной ошибке создателя! Против его замыслов появились люди (и я к ним себя отношу), у которых все намного сложнее. В этом, наверное, и есть высшее предназначение человека, стоящего над природой, созданной творцом. Как на это смотрит творец? Вероятно, смирился и регулирует все по только ему известным принципам, заставляя таких, как я, жить в постоянной борьбе с самими собой, порождая все новые и новые «я» и выбирая из них лучшие. Знать бы только как.

Сегодня нужно принять важное решение и оставить лишь одно «я». Оно, это «я», стало победителем и требует уничтожить, заменить или упорядочить жизненные кубики: одна семья, один дом, одна работа, один круг общения. Сделать это нелегко, но надо. Если прислушаться к разуму, то уничтожить следует таджикские кубики. Достаточно посмотреть в окно автомобиля, чтобы это понять. Еще немного — и я, несмотря на свои связи, стану здесь если не изгоем, то чужаком. Может быть уважаемым, но чужим, не до конца впитавшим тонкости Востока и поэтому вызывающим недоверие. Развиваться дальше при наличии таких «заминированных» кубиков нельзя, есть вероятность потерять все. Вопрос: как такая «зачистка» отразится на окружающих? Оксе, сотрудниках… Надо сделать так, чтобы они не исчезли вместе с кубиками. Они ведь — часть того «я», которое остается. Сложно все это. Борьба и единство противоположностей. Как учили…»

— Родион Иванович, за билетами едем? — прервал размышления Родика Сергей Викторович. — Если надумали, то я сворачиваю к кассам у зеленого базара.

— Сворачивайте. Заодно и на базар заскочим. Куплю в Москву абрикосов и персиков. Побалую домашних.

Назад: ГЛАВА 36
На главную: Предисловие

Загрузка...