Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Глава 2 АЛИ
Дальше: Глава 4 Отель-Мотель

Глава 3

Чердаки и подвалы

1

– Куда сейчас? – спросил Хатим, когда мы уже расставались, будто забыл.

– Ты же знаешь, мне сегодня проводить экскурсию первой группы детишек с конгресса. А завтра ранним утром предстоит дежурить возле дома директора гостиницы, – улыбаюсь я. Вставать и тащиться на это долбаное дежурство не очень-то хочется. Но раз надо, так надо. О том, чем будет заниматься Хатим, я не спрашиваю, потому что Хатим – вечно занятой молодой человек.

Ох уж эта работа, как много крови она выпивает! Неужели мне до последних минут своей жизни придется работать?

Вставать рано утром я ненавидел с младенчества. Странно, что я так много и с удовольствием работаю, готовясь к смертельной операции. Но еще более странным для меня было то, что я вообще продолжаю ходить в туристическое агентство на работу, готовясь к возможной смерти.

Но, с другой стороны, разве так не делают все остальные люди? Солдаты-минеры, например. Разве Хатим не продолжает трудиться в своей конторе и учиться в вузе? Почему это у меня не вызывает вопросов? На что вообще надеется Хатим в сложившейся ситуации – на повышение по службе?

Так почему бы мне не поработать, раз это нужно общему делу? Тем более работать мне пришлось сразу, как только я приехал в этот город.

Даже параллельно учебе мне приходилось подрабатывать. Работал на всякой поденщине. Поначалу, до учебы, искал работу с тем прицелом, чтобы было, где переночевать. Город с его коммуналками и неустроенностями – та же общага. По ночам сторожил магазины. Днем грузил вагоны или в тех же магазинах торговал обувью, компакт-дисками, сигаретами. Клеил огромные коробки на складе в фармацевтической компании. А когда поступил учиться и получил комнату в общежитии, устроился работать декоратором при молодежном театре «Лицедей». Декоратором – это громко сказано. Скорее тем же грузчиком и подсобным рабочим.

2

Хотя долго не задерживался ни на одном месте. Всегда срывался, ругался с начальством или коллегами. Потому что больше всего ненавижу подчиняться и выслушивать распоряжения. Каждый день я говорил себе, что молодость дается только раз в жизни, и глупо тратить ее на зарабатывание денег и статуса. Зачем потом будут они нужны, деньги и статус, без молодости, без возможности их использовать? Хотя молодость без денег – тоже не сахар.

И еще я напоминал себе, что лучше чай без сахара, чем чай с сахаром, но без жажды жизни. И что лучше быть в молодости бродягой. Что я приехал сюда не работать, а бродяжничать, что я не способен толком ни на какую работу. Разве что на ряд совсем низкооплачиваемых работ, таких, как работа сторожа или курьера.

Да, больше всего мне по душе была работа курьера. Там тебе только с утра дают задание, и больше никто не висит над твоей душой дамокловым мечом. Никто не приказывает. И ты в своем собственном распоряжении и можешь сам планировать свой путь. Единственный минус – деньжат платили маловато.

Но, с другой стороны, мне нравилось свободно ходить, шататься, слоняться по этому городу-музею. Ходить по нему, задрав голову и открыв глаза шире рта, рассматривать здания во всех возможных стилях. И ловить, впитывать в себя каждый звук и каждую новую информацию о жизни. Потому что основное мое предназначение – это любить жизнь и познавать ее в процессе общения, энергетического общения.

А туристы сами приезжают к тебе толпами, нужно лишь обратиться к ним на английском или немецком с просьбой подкинуть пару долларов, если тебе нечего есть. Ведь я приехал в этот город жить бродягой, которым я стал уже тогда, когда после драки с отчимом меня отчитала мать и внутри что-то оборвалось.

Из обувного я утащил черные полуботинки «Дакар» на толстой подошве. Некондицию или брак. И теперь ходил в этих бракованных ботинках по идеальному городу. Ступал массивной подошвой с протектором на барханы желтого снега. Бракованная стелька или строение подъема не давали мне подняться выше определенного уровня и стелиться ниже, чем я хотел.

3

Кроме этих ботинок, у меня есть еще черное полупальто, светлая шляпа с широкими полями, длинный узкий красный шарф с черными ромбиками и бахромой на концах, тренировочные китайские штаны с ромбиком «Рибок» и теперь уже тоже с бахромой и, тапки, свитер, пара рубашек комплектов нижнего белья. А еще кружка, миска, чайник, ложка и рюкзак, в котором вся эта нехитрая поклажа умещается.

Работая сторожем в одном офисе, я проделывал очень интересный фокус. В назначенный час начала своего дежурства я приходил, надевал треники, доставал из-за шкафа раскладушку, а из тумбочки сушки, ставил кипятиться офисный электрический чайник и включал телек, давая понять всем эти клеркам, что им пора домой к своим женушкам и мужьям.

Было так забавно наблюдать за измученными лицами офисных сурков и хомяков в натянутых манишках и пиджаках, с выжатыми глазами и с лоснящимися от пота щеками. Словно их глаза-маслины выдавили прямо на эти щеки свой соленый сок, пока они продолжали до ночи обзванивать клиентов фирмы, предлагая фирменные консервы. Выполнять и перевыполнять поставленный план – такова была их работа, а еще одновременно выслужиться перед начальством, целиком забиваясь в консервную банку офиса.

4

Если клерков и служащих я презирал, то буржуев я просто ненавидел. И дело здесь не в моей лени и не в неумении работать. Просто везде в этом городе буржуи к людям относятся, как к рабам. Даже к вакансии бармена такие требования, будто выбирают президента страны.

Барменом я хотел устроиться в клуб-кафе «Лицедей», но не получилось. Впрочем, я не жалею. Я не раз испытывал на себе прелести местного рабовладения. Больше не хочу. Я вполне компенсировал эту работу свободой и посиделками в одном из клубов Питера. И свободными прогулками по ночному городу.

Потому что существует два особых способа путешествий. Один – внешний, когда ездишь во все экзотические уголки мира, куда только душе угодно. Акинава, Сейшелы, Салоники, Чиангмаи… Такой способ живет в моих фантазиях: хочется путешествовать, но нужны деньги.

А есть внутренний способ путешествий. Идущий от внутренней свободы. Когда размыты границы неба и воды, и ты в этом городе-музее идешь, куда пожелаешь, и, может быть, потом пожалеешь, а иностранцы сами слетаются к подножиям памятников и монументов этого города, то есть, по сути, к твоим ногам.

5

И вот я ходил по этому городу, потому что какая-то сила вновь и вновь гнала меня на улицу, ночевал, где придется: на чердаках и в мокрых подвалах, у теплотрасс, там, где сливаются земля, небо и вода. В дешевых ночных клубах, в густых клубах танцпольного дыма и пара от теплотрасс: облака – как подушки под головой, земля – как нестираные простыни из-под больного в лепрозории, стекловата – как свалявшееся комками одеяло. И чувствовал, что эта внутренняя свобода, по сути, и есть халява.

Но однажды я все-таки нашел свой особый, не иллюзорный, способ путешествовать. Потому что когда на очередном собеседовании очередной работодатель меня спросил, умею ли я заниматься впариванием, я, не моргнув и глазом, ответил, что всю свою независимую жизнь только этим и занимался, что впаривал и впаривал. Так я устроился в компанию, торгующую всякой ненужной всячиной в общественном городском транспорте и на остановках, в том числе путевками и экскурсиями по городу. Стоял возле Гостиного двора и зазывал прохожих. А потом, когда экскурсовод попал под троллейбус, я вызвался провести вместо него обзорную экскурсию, потому что не раз зимой садился, чтобы согреться, в экскурсионный автобус, а летом, чтобы проветриться, на речной трамвайчик и слушал, слушал рассказы об этом городе. В котором ты либо великий, либо полное ничтожество.

Либо – либо. И третьей любви не дано. Ибо все остальные свои работы я считал лицедейством.

6

И, надо сказать, в тот вечер у меня получилось. Я стал экскурсоводом, сталкером в этом городе мертвых. Работая не из-за денег – какие там деньги? – а ради свободы своей воли и власти. Экскурсоводство – это так себе, больше для души. Это единственная возможность свободно творить для меня, не имеющего никаких способностей и специального образования, а значит, шансов на прибыльную работу и долгий упорный карьерный рост.

У меня нет профессии, которая бы смогла меня прокормить. Работать экскурсоводом – это единственная возможность руководить толпой. Нужно только встать на подножку автобуса или скамью речного трамвая, как артист, и через диктофон впаривать, вещать о великих событиях и великих зданиях, монументах и людях города-музея. Некоторым приемам, например, поклону после выступления, я научился у актеров, работая декоратором.

Мне главное, чтобы людям было интересно, чтобы им было хорошо. Особого дохода это не приносит.

Когда мне первый раз мужчина старой, но шелковой и прохладной рукой пожал руку, я подумал: вот старый педрила, во время экскурсии так и норовил до меня дотронуться. Ощущение его нереально-нежной женственной кожи долго не проходило и вызывало у меня приступ тошноты.

Но когда я хотел уже идти мыть руки, то обнаружил прилипшую к ладони новенькую гладкую купюру. Вот откуда прохлада и нежность! Сначала я не понял: слишком мало, чтобы пытаться купить мои сексуальные услуги, слишком много для милостыни нищему.

Поделившись с коллегами, я узнал, что на Западе экскурсоводам за хорошо проведенную экскурсию принято давать чаевые. Датчане давали чаевые в белых узких конвертах по несколько евро. Но зато чуть ли не всей группой.

А однажды мне пытался всучить чаевые и местный абориген. Мы долго шарахались друг от друга.

– Нет, возьмите!

– Что вы, не надо! Оставьте себе!

Было как-то ужасно неловко и стыдно.

7

Но чаевые – не самое плохое. Хуже всего неинтересующиеся, зевающие, безразличные. Помню, один из экскурсантов сказал: «Я сюда приехал не для того, чтобы дома смотреть. А чтобы их покупать».

Он присматривал квартирку где-нибудь в центре, на худой конец на Петроградской стороне, и просил меня подсобить в поисках. За то, что я принес ему газеты с объявлениями из почтовых ящиков, он мне дал большие чаевые. А потом пригласил на чай с ланчем в неплохой китайский ресторанчик.

Абсолютно невыносимый человек без чувства юмора. Только и говорил о себе и своих деньгах. О квартирах, в которые вкладывается по всем перспективным направлениям. Потому что нельзя класть яйца в одну корзину.

В ресторане он заказал себе деревенское яйцо всмятку с оранжевым желтком и красной икрой. Дешево и сердито.

– В Москве жилье слишком дорогое, а значит, скоро так будет и в Питере, – пояснял он, медленно разжевывая яйцо. – Ибо власть захватили питерские: правительство питерское, и заводов много зачинается.

И все без иронии и самоедства, с чувством собственного достоинства, с вполне самодовольным от съеденного яйца лицом. Я не знаю, как досидел до конца ланча, чтоб не бросить ему в рожу листом китайского салата.

Как он может мне, бездомному, говорить о своем черном риэлторстве? Помню, в первые дни пребывания в Питере, когда у меня не было крыши над головой и вдруг зарядил сильный летний дождь, я, спрятавшись под козырек бутика, увидел над своей головой белую растяжку: «Купи себе этот дом. Участвуй в программе долевого строительства».

«Издеваются, суки! – подумал я, стоя под козырьком в одиночестве. – Что я смогу купить с моим доходом? Разве только этот козырек, потому что на саму растяжку денег не хватит. И еще – нет ничего страшнее унижения полной ненужностью и равнодушием окружающих тебе людей».

Может быть, покупающим дома в центре Питера стоит принять долевое участие в судьбе беспризорных или бездомных. Потому что это вы, сытые и довольные, сидите у своих телевизоров и через них, как через оконные стекла, наблюдаете, как малые дети и взрослые мужчины, каждый десятый из которых с высшим образованием, погибают за колючей проволокой социальной изоляции, словно в гетто.

Но помните, вы, как те вертухаи с вышки, что деградируют, теряя сочувствие и социальное чутье, вы тоже обречены на гибель, потому что пять миллионов детей, что сейчас просят у вас на кусок хлеба, вырастут и сметут вас с высот ваших вышек. Они уже сейчас целая армия.

8

А мой собеседник все трепался и трепался над белой тарелкой. О том, как он присмотрел себе квартиру на Петроградке с лепниной на потолках. Рядом дом с пауками Лидваля. И о том, как он все там переделает под хайтек и евро, потому что не любит всю эту русскую аляповатость. И потому что сегодня другая мода. «Пора рубить бороды нашим старым домам-боярам, – говорил он, – как это в свое время делал Петр I. Надо идти в ногу со временем. И евроремонт – тоже неплохое вложение средств. С евроремонтом жилье можно сдать за хорошие деньги иностранцам. И так, риэлторствуя, на родине ждать, пока недвижимость подрастает в цене».

Я бы мог подумать, что он шутит, если бы к тому времени не был уверен, что у него совсем плохо с чувством юмора. И тут я взбесился, так что мне в первый раз пришла мысль захватить автобус с заложниками. И увидеть на первом сидении его недоуменное круглое, холеное лицо. «Нельзя класть яйца в одну корзину». Я так и видел заголовки таблоидов вместо неоновых вывесок. «Террорист-сталкер захватил автобус с туристами». «Среди жертв смертника оказался крупный бизнесмен-риэлтор».

Вместо растяжки над Невским перед моими глазами красовался заголовок: «Террористы захватили лучшего из лучших владельца квартир, коттеджей и пентхаусов».

9

Дети с конгресса, приехавшие со всего мира, с которыми я сейчас провожу экскурсию и рассказываю о красотах этого города, об архитекторах Гречинском и Кваренги, хотя ничего и не понимают в стилях, изо всех сил стараются вслушаться и вникнуть.

Лучшим же моим клиентом-ценителем за всю практику была пожилая дама с седым пучком волос под беретом. «Бэрэтом», – как она говорила сама. Почти вымерший вид старой питерской интеллигенции, что дорожит каждым здаием. Сухая, худая, она останавливалась у каждого дома и подолгу стояла, задрав голову и разглядывая пилястры и лепнину до тех пор, пока жилки и желваки на ее шее не начинали натянуто дрожать, словно не выдерживающие напряжения нити струн.

Однажды мы с той дамой оказались в неизвестном районе. Сначала ехали и ехали. А потом шли и шли улочками. И вот мы очутились в одном доме, который, по ее словам, должен был перестраиваться изнутри. Реконструкция, а не реставрация. Большая разница.

– Я думаю, этот дом ХVIII века, – сказала она, внимательно рассмотрев здание, и вопросительно посмотрела мне в глаза. Я ничего не мог ей ответить и поэтому отвел взгляд.

– А давайте зайдем внутрь и проверим.

И вот мы уже входим во двор через узорные, чисто питерские, ворота и попадаем в заброшенный дом на Литейном. Пустые, разбитые окна и парадные лестницы с коваными перилами. Огромное треснутое и запыленное зеркало отражает как подъем по этой лестнице, так и спуск вниз. В одной из квартир мы обнаружили несколько бездомных подростков.

– Привет, Ирек, что тут делаешь? – подошли ко мне пацаны.

– Ну вот, – сказала женщина, – вы, кажется, знакомы. Оно и к лучшему. Я как раз хотела просить жильцов сохранить этот чудо-дом.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал один из подростков, Курт. – Мы сделаем все, чтоб отстоять этот дом как памятник нашей архитектуры.

И даже трудно было понять, чего больше в его словах: иронии, горечи или уверенности в собственных силах.

– Это здание не уступит в своей красоте Эрмитажу, – говорит женщина.

– Точно, – соглашается Курт.

Мне же от стыда хочется побыстрее покинуть квартирку и увести дамочку. Я не раз наблюдал, как эти мальчишки жгли костры и мочились прямо на стены. Не здесь, но в домах, когда-то не менее прекрасных.

Гнилому городу – гнилые внутренности.

Назад: Глава 2 АЛИ
Дальше: Глава 4 Отель-Мотель

Загрузка...