Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Глава 4 Бабочка-хамелеон
Дальше: Глава 6 У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана

Глава 5

БГ

1

Я шел по Миллионной на Марсово поле, и навстречу мне, может, из кулька, а может, из ремесленного училища вывалились, как пестрые конфетки и конфетти, студенты и студенточки. Все в этом городе только и делают, что учатся. Ходят, мечтают, хотят вытащить на экзамене счастливый билетик-фантик в красивую жизнь.

Однажды, когда я еще не был пристроен в институт, я тоже надеялся на счастливый номерок. И с этой надеждой снова и снова шел к игровым автоматам. Надышавшись клея, я часто, как приклеенный, торчал возле одноруких бандитов в игровых клубах. Торчал до тех пор, пока не проигрывал там последние деньги, и тогда мне казалось, что эти однорукие бандиты преследуют меня по пятам в переходах и в магазинах, на рынке и в подворотнях и я никак не могу от них отделаться.

Вот и в тот вечер я вышел к игровому клубу-бару «Сокровища джиннов», или «Шанс удачи», а там бездомный дурачок Рашид под музыку, льющуюся из машины, танцевал с какими-то несовершеннолетними девахами. Несмотря на позднюю осень, он был только в рубахе и штанах. А девка, которую, как я слышал, звали Виталией, одетая в джинсы и куртку, подначивала юродивого. Скакала перед ним, как коза, изгибалась, выставляя соблазнительные формы. Рашиду много ли надо: его глаза уже блестели, как два начищенных пятака, изо рта текла обильная слюна, заливая подбородок и бороду. Он так разволновался, что начал громко, словно лошадь, дышать и сопеть.

А Вите только и подавай такую реакцию. Под улюлюканье компании она нагибалась перед Рашидом и громко хлопала себя по заднице ладошами. Она вызывала, будила в этом кротком и безобидном ребенке с чистой душой бурю самых низменных инстинктов. Не выдержав, я подошел и дал легкого пенделя Вите, когда она в очередной раз согнулась пополам. Взвизгнув, а потом и выругавшись, девка вместе с юными собутыльниками вынуждена была свернуть свое шоу. Звезда из нее в этот вечер не получилась.

2

Многие и до меня обращали внимание на непроизвольные движения рук, ног, туловища местных дурачков, вроде Рашида, нередко напоминающие своеобразный танец. Неврологи обозвали подобный вид насильственных движений хореей, откуда и пошло распространенное название БГ – хорея Гентингтона. В народе же эту вакханалию стали величать «пляской Святого Витта».

Святой Витт жил на Сицилии в период упадка Римской империи. Этот юный христианин был замучен в 303 году во времена гонений на христиан, развернутых императором Диоклетианом. Спустя 1200 лет его имя стало ассоциироваться с «пляской» БГ. Тогда по неизвестным причинам по всей Германии распространилось поверье: всякий, кто спляшет перед статуей святого Витта в его день, получит заряд бодрости на целый год. Тысячи людей толпились вокруг статуи святого в этот день, и их пляски носили весьма экспансивный, эмоциональный характер. В конце концов к помощи святого стали прибегать для излечения собственных недугов.

Я смотрел на хаотичные движения Рашида и понимал: он вытанцовывал перед женским идолом в образе Виталии не по своей воле. Во всех его движениях сквозила чудовищная витальность, потому что Рашид не владел своим телом.

Рассказывали, что в детстве на его глазах молния сожгла его мать, и теперь он подвержен заболеванию БГ. Он словно странным образом запрограммирован детской трагедией. Теперь он полурастение-получеловек. Но те, кто заставляет проявляться его низменные инстинкты, его болезни, за это ответят.

Позже, уже учась в техноложке, я узнал, что БГ стала первым наследственным неврологическим заболеванием, которое было досконально изучено: установлена и расшифрована точная структура патологического гена. Учеными были разработаны методы ДНК-диагностики, позволившие устанавливать носительство БГ задолго до проявления симптомов болезни. По распространенности БГ является одним из самых частых наследственных заболеваний нервной системы.

Но разве гены – это не программа? Разве в БГ нет воли другого БГ? И еще, разве Рашид не запрограммирован и свободен в движениях своих души и тела? Так насколько же мы свободны в своем выборе? При взгляде на Рашида у меня опять возникло ощущение, что меня тоже дергают, как марионетку, за рукав.

3

Вместе с компанией малолеток, чуть не плача, выкрикивая поток угроз, Виталия ушла за угол, в бар «За углом», а Рашид, понурив голову, как бычок на привязи, поплелся за ними. Казалось, он больше всех сожалел, что праздник окончен и что с ним больше никто не играет.

Я же отправился в клуб, где на танцполе молодежь выкидывала номера похлеще. «Вот бы на их ноги и руки прокрустово ложе, – думал я, втискиваясь в толпу и размахивая своими культяпками. Я представлял, что мои ноги и руки – словно ножи и топоры мельницы-гильотины.

Натанцевавшись и наигравшись в одноруких бандитов, уже под утро я вышел на улицу и опять увидел Рашида. Он сидел на каменных ступенях крыльца и дрожал всем телом. Все так же, в одной рубахе и штанах, он заходился тихим плачем. И теперь уже крупные слезы вместе со слюнями и соплями заливали его щеки и бороду.

– Что с тобой? – спросил я, подсев поближе. – Тебя кто-то обидел?

– Я ее люблю, люблю, – мычал он скороговоркой себе под нос.

– Кого любишь? – накинул я свое пальто на плечи Рашида.

– Виталию, Виталию, люблю, люблю, – тарабарил он так быстро и так невнятно, что я с трудом понимал его слова.

– Эту прошмандовку, что ли?

– Она не прошмандовка, не прошмандовка. Она красивая, красивая.

Ему хватило одного зажигательного танца, чтобы влюбиться.

Глядя на слезы этого взрослого ребенка, я опять подумал, что слезинка ребенка, как призма, через которую проецируется-преломляется луч жизни человеческой, направленный из прошлого в будущее. И не только одного человека, а рода людского. Потому что в сердце каждого человека, как в начищенном зеркале, отражается целый мир. Это хорошо понимаешь здесь – в городе луж и фонтанов, каналов и слез. Ведь глаз видит только картинку с ноготок. А вся картина восстанавливается из быстрого мельтешения-перемещения глазного яблока. Восстанавливается во многом по памяти. Так не глазное ли яблоко подсунул Адаму Иблис через Еву?

Да, сердце человека, как зеркало, отражает в себе весь мир. Если оно начищено слезами сострадания и добрыми делами, оно отражает свет. А если оно ржавое и темное, то свет не отражается, а значит, у такого человека нет никакого будущего. Чем меньше света в глазах, тем старее и мертвее человек, как прекрасно изображено в компьютерных играх и японских мультиках.

Я знал, что железное сердце Рашида доброе. Оно начищено до блеска зеркала постоянными бормотаниями-страданиями. И еще я знал и верил: чем больше детских слез, тем искаженнее и страшнее человеческое будущее в целом. Потому что дети не только берут наши грехи на себя – они еще и проецируют наше будущее. А зло и добро, сотворенное человеком, обязательно рано или поздно возвращаются.

4

Вот посмотреть хотя бы на этих людишек. Они тоже когда-то были беззаботными детьми. А теперь мучаются, ходят по магазинам, выискивают продукты подешевле, чтобы только чем-нибудь себя занять и не скатиться в нищету. Очень, очень сильный страх нищеты, смерти и сумасшествия, под холодным, не отапливаемым калорифером солнца небом. Прибавь к этой картине постоянные подтеки и прорывы канализации, а еще выходы сточных канав, канавок и каналов из берегов, и ты поймешь, откуда берется этот страх.

Серое-серое небо, которое своим тихим-тихим непрерывным плачем, тихим, чтобы никто не услышал и не увидел, изо дня в день сносит крышу и срывает штукатурку с фасада. И все равно всем становится ясно и очевидно, что всю ночь, не переставая, лил дождь, всю ночь плакал ребенок. Становится ясно по бледному лицу, изломанным линиям облаков и красным, заплаканным, невыспавшимся глазам солнца, что утром едва показались из-за туч.

От одного только вида такого неба едет почва под ногами, ослабленные ноги и руки дрожат от холода. И кажется, что ты тонешь в своих проблемах, тонешь в этом безжалостном небе. И остается только смотреть на происходящее из-под воды, боясь шелохнуться, чтобы только тебя не утащило глубже и дальше от тусклого света поверхности. Хоть какого-то света.

Боясь шевельнуться, я стою и смотрю, как навстречу мне ползут женщины с сумками, несчастные женщины, что под тяжестью забот и этого неба лишены крыльев и не умеют летать, как бабочки-мешочницы. Они даже внешне похожи на скрюченных, горбатых личинок этих мешочниц.

5

А я тоже хорош: как дерево, в беспомощности мокну под дождем. Порой мне действительно кажется, что я лишь растение, что я не могу выбирать свою судьбу, куда бы я ни пошел и что бы ни предпринял. Единственное, что меня отличает от растения, – это то, что я осознаю себя и помню часть свого прошлого, например, слезы Рашида, которые и преломляют мое сознание.

Мне бы сейчас укрыться, спрятаться букашкой под серыми обоями неба. Переждать непогоду. Дождаться лета. Но обои, как и сознание, от сырости отслаиваются, и я вынужден выйти за пределы комнаты в общаге. И пойти навстречу таким же беспомощным деревьям, как и я. Чахлые, чахоточные, с выпадающими волосами-листьями, они кроной норовят зацепиться за редкий кусок светлого неба, а корнями – за кусок худосочной земли. Ограниченные, огороженные даже в своей свободе расти, зажатые асфальтом, бывшими доходными домами и машинами, они мечтают только об одном – выжить в этой каменоломне и песчанике.

«В этом городе почти нет деревьев, только леса», – думаю я, наблюдая, как на этих лесах под самым небом размахивают своими кисточками, словно бабочки-кисточницы, маляры. Другие строители-отделочники, как самцы бабочки-вредителя пяденицы-обдирало, обдирают своими шпателями старую штукатурку, словно кору, лишайник и грибы. Но это иллюзия, что они порхают там, на высоте. Они, несчастные, тоже лишены крыльев и передвигаются исключительно с помощью ног.

Стоит ли так жить? Стоит ли ползать и мучиться? Карабкаться, барахтаться, дергаться из стороны в сторону, как Рашид? А может, разом, одним взмахом покончить со своей жизнью и переродиться в новом обличии? Какой смысл трудиться, как Сизиф, вновь и вновь покрывая здания теплой светлой охрой, если местный климат все равно все вернет на круги своя?

6

Я стою и смотрю на изящный домик, на его черепичную крышу, что как бабочка, сложила свои крылья кровлеобразно. Я знаю: латинское название насекомых «Lepidoptera» означает «чешуекрылые», потому что на крыльях бабочек располагаются чешуйки, словно черепица на кровле. Над стенами домика трудятся маляры, выкрашивая дом в абрикосовый цвет. За черепичной пирамидкой вдали сквозь дымку возвышается Исаакиевский собор.

Где-то я читал предположение, что он возведен по образцу египетских пирамид. Да и Петропавловския фортеция с ее бастионами и равелинами тоже.

А еще египтяне верили: после смерти человек, как гусеница, перерождается в бабочку, и потому заворачивали в бинты тела умерших. Но если смерть – всего лишь перерождение из куколки в чешуекрылую и если душа после смерти вылетает из меня, то, может быть, мое тело, и правда, сливовое дерево, на которое когда-то бабочка-душа села, привлеченная лучиком света, отраженным зеркалом сердца, чтобы собрать нектар переживаний и страданий.

Я цепляюсь корнями и кроной за куски земли и неба этой жизни и хочу удержать душу-бабочку, соизволившую посетить меня, но дождь все больше подмывает почву и лишает сил. Кора начинает гнить, но одновременно что-то внутри меня деревенеет и будто отмирает, словно сердце покрывается толстым наростом. Я чувствую свою абсолютную несвободу, пока не происходит разрыв внешнего и внутреннего миров. Разрыв сердца у старого дерева – это когда трещины раздирают ствол от коры до самой сердцевины.

Говорят, воздух в египетских пирамидах особенный. И концентрация энергии особая. Вот и в этом мертвом городе воздух такой, что с ног валит. Особенно когда ветер дует с моря, задыхаешься влажным соленым кислородом. А когда дует из метро, наоборот, слишком много креозота и мало кислорода.

И вот с таким мертвым воздухом чувствуешь себя в городе мертвых почти уже мертвецом. Весь разбитый, израненный, в бинтах, как старое, больное, кровоточащее дерево, ты, как и этот город в рекламных плакатах, требуешь постоянного ремонта. А потом, в один прекрасный момент, ты поплывешь по течению, по каналу, по сливу, как спиленная слива. Потому что такую рухлядь и гниль вряд ли используют даже под леса.

7

«Кто она, моя душа? – думаю я. – Может быть, она царская бабочка монарх, знаменитая своими миграциями-мечтами. Осенью она летит на юг – во Флориду, в Панаму, на Кубу, – и зимует там, из года в год. Вот бы мне улететь на всю сырую зиму с островов этого города на Багамские острова!»

Причем даже эти бабочки-монархи не свободны. Они улетают в райские места не когда им вздумается, а осенью. Говорят, там, в теплых краях, монархи собираются в огромных количествах на одних и тех же деревьях мира. Видимо, эти райские деревья как-то помечены, потому что прилетающие бабочки раньше никогда их не видели. Древние греки и римляне считали чешуекрылых насекомых душами умерших и обозначали их словом – психе, анима. Согласно мифу, Прометей слепил первого человека из земли и воды, а богиня Афина вложила в его голову душу-бабочку. В средневековой Англии бабочек называли – соулс – души. Англичане, как и многие другие народы, завидев мотылька, кружащегося вокруг свечи, молились за усопшего, веря, что его душа прилетела напомнить о себе живым.

Я чувствую, моя душа стремится к яркому источнику свету. Но куда лететь в этом городе мертвых, чтобы напомнить о себе? Слишком, слишком мало света. Мрачный, очень мрачный город. Летом – ясный, холодный, уравновешенный, даже спокойный. А осенью, с моросью и ветрами, – очень-очень темный. Небо, как окна в коптильне, как закопченный черный потолок. Если взглянуть в такое окно в доме-колодце, то можно увидеть, как, вытянув руку, девушка-студентка в шерстяных носках несет чайник, чтобы подставить его носик под струю ржавой воды из сгнившего водопровода. Вот пропойца-попрошайка в углу жует краюху черного черствого хлеба. Зачем водопровод в домах-колодцах? Зачем так тесно и мрачно в глубоких домах с высокими потолками?

Лучше иметь доходный дом в городе-музее, чем золотой прииск в Сибири или нефтепромысел в Баку. Так говорили раньше, а сейчас, как и тогда, выгоднее сдавать такой дом по осьмушкам и четвертинкам. Изначально бесчеловечный город, где семьи с голодными детьми владеют только одной восьмой квартиры. По два квадрата на брата – как в могиле, как в земляном колодце, где в высоту метров больше, чем в длину и в ширину, вместе взятых. И где люди, как сельдь, набиты в зловонные бочки-колодцы жизни. И не везде есть удобства, и надо выходить умываться под ржавый холодный дождь с неба.

Выживают только породистые. Днем они работают ради четвертинки, а ночью от этой беспросветной черноты у них сносит крышу. От страхов, от скрежета мебели, которую двигают, – кто-то опять съезжает за неуплату или, что лучше, умер. Или въезжает, сменив прежнее лучшее жилье на это, похуже и подешевле. А значит, время идет, жизнь продолжается, двигаясь все в худшую сторону.

8

А может, моя душа – всего лишь тля, сливовица, что пожирает меня изнутри самоедством. Может, она всего лишь бабочка-траурница, или многоцветница, или углокрыльница, что так любит сладкий березовый сок. Или бабочка из вида ленточниц, что, наоборот, очень любит кисловато-терпкий сок слив. Например, Голубая орденская лента или Красная орденская лента, что уселись на мое тело в качестве награды. Я смотрю на деревья, украшенные праздничными лентами и гирляндами, – они как ордена деревьям, пережившим зиму. Я вижу, многим деревьям эти ордена даны посмертно. За мужество перенести жизнь в этом городе.

Проклятые вопросы и проклятые люди. И страхи, страхи, страхи. Страх беспомощности и сумасшествия, прежде всего. Первый из страхов. Я раньше думал, что смогу стать в этом городе великим. В этом городе, где за каждым углом виднеется перспектива рая. И где ты либо велик, либо ничтожество. И где тебя мучают, мучают видения о Тебе. И о смысле жизни. Непостижимый город. Город в воде, город в слезах. Город с неведомой силой страданий. Город, никогда не обретающий своей реальности. Город гипноза, город сна, город холодной мечты о брегах идеала и гармонии.

В этом городе две бездны – бытия и быта. Так стоит ли брыкаться, если все прописано, прочерчено и просчитано? А люди привязаны к своей судьбе, словно ленточницы к тополям? Неужели существует некий план судьбы, по которому мы все действуем и даже готовим теракт?

«Не лучше ли покончить с таким существованием разом, – думаю я, – если одна часть меня стремится к свету закатного неба и легкости души, а другая – в противоположную сторону, к неоновой голограмме красивой жизни здесь, на Земле. Но на самом деле обратным взмахом крыльев угождает в расставленную светоловушку антимира. И как определить, где светоловушка самоуничтожения и разрушения черной дыры, а где истинный свет правды и свободы?»

Я задаю себе такие вопросы, потому что в скаченной у владельца гостиницы информации я сегодня обнаружил файл со списком людей, некоторые из которых были мне знакомы по улице. В списке был и профессор Петров. За некоторыми именами в скобках стояли суммы цифрами и прописью – всего скорее потраченные деньги. Но больше всего меня потрясло то, что в этой доморощенной бухгалтерии отдельными строками стояли крупные суммы, выделенные Курту и Хатиму…

Назад: Глава 4 Бабочка-хамелеон
Дальше: Глава 6 У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана

Загрузка...