Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Глава 3 ДОМ
Дальше: Глава 5 БГ

Глава 4 

Бабочка-хамелеон

1

Али проснулся рано утром в пятницу, и первой его мыслью было: «Сегодня тот день, когда джинн должен исполнить свое обещание и свести меня с Алей».

И вдруг от этой мысли стало так плохо, так больно, что замутило внутри живота и захотелось свернуться калачиком.

Потому что как на ладони он увидел весь свой позор. Увидел как бы со стороны: ему не хватило силы духа удержать себя и не перейти черты запретного, не ослушаться своих учителей и Корана. И теперь широкая постель была той ладонью, что, словно сжимала его что есть мощи и сдавливала в области грудной клетки, лишая кислорода.

И все тело будто трещало по швам и очень болело. Больно было так, что искры и слезы из глаз. И оставался только один выход, чтобы все это разом закончилось. Пусть эта сила, молил он, что в наказание сжимала его в ладони, раздавит его всмятку и выкинет с омерзением, как раздавленную букашку, через окно. Выкинет взрывной волной вон, совершив акт насилия.

Но этого не происходило, а у самого Али не было сил двинуться с места. Руки-ноги затекли и не могли шелохнуться. Может, от этого ощущения он и проснулся. Оставалось только открыть глаза, что Али и сделал, и покоситься налево. На сгибе его локтя спала траурница. Обнаженное бедро ее было перекинуто через живот Али.

2

Но особенно было больно оттого, что пришлось потратить все деньги, которые им вручили на карманные расходы в штаб-квартире бойскаутов вместе с билетом и загранпаспортом. «На карманные расходы!» Они бы могли жить на эти деньги не один месяц.

Он и собирался не потратить и копейки, чтобы привезти все семье. Тем более кормят здесь так и такими продуктами, которых его мама, братья и сестры ни разу не пробовали и вряд ли когда-нибудь попробуют. Тебе Всевышний даром послал столько удовольствий, так зачем же нужно было вкушать от запретных плодов?

Но вот он не удержался и все потратил на эту… Али покосился еще раз… Луч солнца скользнул по ее щеке, забрался под ресницы, пощекотал веки. От увиденного Али прошиб пот – теперь он уже боялся пошевелиться. Тонкие руки и худые в лодыжках ноги девушки оплели его, как нити шелкопряда или паутина паука, плюс еще скрутившаяся простынь. Он так и лежал весь в поту, моргая от боли в груди, чувствуя, что кроме его ресниц – рецепторов, ворсинок, позволяющих остро чувствовать мир, – у него нет ничего. Он лежал в своей собственной слизи и слезах. И опять это страшное, страшное чувство, когда проснулся, словно прозрел после сна, и видишь сам себя как на ладони, видишь четко и ясно, что ты ничтожество. Полное ничтожество. Что ты животное, не сумевшее проконтролировать свои инстинкты. Что ты скользкий червяк, гусеница и бабочка одновременно, цепляешься сотнями своих ворсинок-лапок-чувств за эту жизнь, крутишься-вертишься, пытаешься выжить и выжать как можно больше радостей и удовольствий из мира и потом ищешь себе оправдание.

3

У тебя две сущности. И эти две сущности видно как на ладони, потому что ты лежишь как на ладони, словно спеленатое дитя или кукла ребенка, да еще с другой куколкой на груди. Вся простыня мокрая – и такое чувство, словно плотные нити соплей и прочих телесных выделений обволокли тебя в животном пищеварительном процессе. Словно простыня – кокон на нитях, прикрепленных к древу мира. И паук смерти, что подкрался незаметно тихо, уже тычется во все болевые точки.

Или это муки перерождения в новое чудовище? А может, перерождение из гусеницы в легкомысленную бабочку? Какие же они невыносимые, когда ты понимаешь, что Алла Тааля – «Он все видит». Он видит твой позор. Видит, как ты нарушил сразу много его заповедей. Попробовал женщину, алкоголь и наркотики. Видит, что ты ничтожество, словно через толстую линзу, увеличивающую силу пронзающего луча-рентгена.

«Солнце печет нестерпимо сильно, сколько же я проспал? – думает Али. – Как я мог допустить, что меня, как букашку, подобрали на эту ладонь и сейчас рассматривают тем особым зрением, и нет никакого спасения и, главное, смысла. И все очевидно: раз сорвался, то получай наказание…Теперь эти грехи уже не замолить и себя не отчистить.

Ведь сейчас я ни на что, кроме как на паразитирование, не способен. Потому что опустился дальше некуда и теперь не могу ни любить, ни дружить, ни работать, ни учиться. А только выкручиваться и проскальзывать. И сейчас надо выскользнуть из-под плеча этой несчастной, которую я так жестоко обманул».

4

От пережитого Али становится душно, ему нужен воздух. Высвободившись от пут траурницы, выскользнув из-под ее руки и ноги, Али идет к окну. Он сам готов покончить с этим стыдом разом. Он поднимается на широкий подоконник и открывает створку. Резкий удар свежего воздуха и шума оглушает Али. Внизу, гудя прибоем машин, бьется о парапет гостиницы город. Вчера вечером и всю ночь лил дождь, снег превратился в жижу, в огромную лужу слякоти.

А на что он, собственно, еще способен? Ждать весну, когда распустятся зеленые листья, – чем не оправдание или надежда? Всю жизнь ждать некую метафизическую весну здесь, где деревья ищут яркие цвета, одеваются на длинные зимы в гирлянды. Ведь кроме весны-надежды он ни к чему больше не приспособлен совершенно, очень слаб и уязвим, словно сливовая гусеница, в то время, как тело его становится все более и более сжатым обстоятельствами, стянутым путами судьбы, за которые дергают как марионетку. «Вот бы, – думает Али, – броситься с этого подоконника, как со скалы. И разом покончить со всеми мучениями. Ужасно, ужасно стыдно за все содеянное».

И только он так подумал, как непонятно откуда взявшийся желтый листок, обернувшись вокруг собственной оси несколько раз, как в вальсе, ударил Али в лицо, словно совершающая па бабочка. «Осенний лист – откуда он взялся?» – задохнувшись, подумал Али. – Может, оттого, что вчера небо плакало и снег растаял, обнажилась почва и листья на ней? Темная, пахнущая гнилой влагой земля. А может, это мне послание свыше? – Али разглядывал березовый листок в розоватых прожилках и с коричнево-медной каймой по краям. На той стороне листа, которая была прижата к земле, коричневый цвет был более темным и насыщенным. – Это не просто листок в лицо, это намек на письмо, на вести. На метаморфозу. Он словно выпустил меня из разжатых пальцев. Метаморфоза состоялась».

.

5

И только он так подумал, как в запертую на ключ дверь настойчиво постучали… Спрыгнув с подоконника, Али пошел открывать. На пороге его с нетерпением ждал черный джинн в красной ливрее.

– Брат, – сказал джинн, косясь на обнаженное бедро проститутки, – у меня хорошие новости для тебя.

– Хорошие? – удивленно переспросил Али. Он уже не ожидал ничего хорошего.

– Мы нашли твою Аллу. И более того, ты не поверишь, она скоро придет сюда.

– Придет сюда?

– Да, брат, птичка, оказывается, находилась совсем рядом, и скоро она придет на пресс-конференцию. Она почти владелица этого отеля. Но вряд ли у тебя с ней получится побыть наедине, как с этой, – указал джинн глазами через плечо Али, отчего тот вспыхнул. В эмоциях он совсем забыл про траурницу, и теперь ему было ужасно стыдно.

– Почему? – спросил он, краснея и опуская глаза.

– Она же жена и будет всегда при муже. Ее знает весь персонал. Тем более здесь много видеокамер и плюс еще телекамеры журналистов. В лучшем случае, вам удастся поздороваться и переброситься парой фраз.

6

– Но мы можем для тебя сделать это, – обнадежил Али джинн, выдержав театральную паузу.

– Сделать что? – не понял Али.

– Сделать так, чтобы вы побыли несколько часов наедине, пообщались. Если ты нам поможешь взять ее в заложники. Конечно, она будет на званом обеде. Только скажи, и мы организуем похищение ради тебя. Мы можем убить ее мужа ради тебя. Мы оставим вас наедине на несколько часов, а если получится, и дней. Ты тоже можешь в этом участвовать.

– Но сначала я все-таки попытался бы с ней поговорить сегодня.

– А если у тебя не получится, мог бы вместе с нами захватить твою Алю? Это среди берберов всегда считалось достойным мужчины поступком, или я не прав?

– Ты прав, – согласился Али.

– Ну тогда договорились, и ты, брат, будешь помогать нам в нашей операции с Алей.

– Да, – кивнул Али, особенно не задумываясь, потому что больше его волновало, как он будет расплачиваться с траурницей. – Возможно. Но ты не мог бы для меня сделать одну вещь?

– Какую?

– Привезти сюда в номер завтрак и цветы.

– Одну минуту, – улыбнулся белоснежной улыбкой джинн, – не проблема, брат.

– И еще, – остановил Али уже готового сорваться с места джинна, – ты не мог бы одолжить мне немного денег.

– Нет проблем, брат. Сколько тебе нужно?

– Долларов двести, – смущаясь, назвал сумму Али.

– О’кей! – еще шире улыбнулся Азам.

6

Через полчаса завтрак на тележке был уже в номере. Апельсины, нектарины, лимон, кофе в изящном кофейничке, ломтики сыра с виноградом и дольками груши. Нашпигованные эльзасские колбаски, оливки, масло и джем. И тонкие, хрупкие, как сухие листья, кусочки белого хлеба.

Али сидел в кресле и при лучах солнца смотрел то на свою ночную бабочку, то на ворвавшийся в номер яркий осенний лист. Всю ночь шел дождь, и, как оказалось, он освободил эти создания от власти снега.

«Как они похожи», – думал Али. Сейчас, при свете дня, ночная бабочка не походила на траурницу. Волосы ее не были совсем черными и слегка отливали медным отливом, а кожа была бело-розовой. Впалые щеки с едва заметной палевой желтизной и размытыми пятнами теней над ними. Да, точно, она больше походила на сливовницу, доверчиво прильнувшую к нагретому солнцем, словно ствол поваленного дерева, теплому краю кровати.

Красивые тонкие брови чуть дрогнули. Это означало, что сливовница проснулась и притаилась.

Бабочка потянулась-шевельнулась и снова замерла на стволе, словно почувствовала на близком небезопасном расстоянии чужака. Ее белая кожа сливалась с простыней, под которой она пыталась спрятать одну ступню.

– Доброе утро, – одними губами, почти беззвучно, чтобы не спугнуть трепетное пробуждение, сказал Али. – Мне кажется, ты очень бледна после вчерашнего. Тебе срочно нужно что-нибудь съесть. Посмотри, я заказал завтрак и кофе.

Она наконец распахнула глаза, как крылья, – зрачки с красными прожилками на белках после бессонной ночи, слегка распухшие веки, – и внимательно посмотрела на Али.

– Эти цветы тоже тебе! – продолжил он, листиком в руках указывая на букет вычурных орхидей. – Правда ведь, они прекрасны?

7

Дальше Али сидел и смотрел, как сливовница уплетает за обе щеки сливовый джем маленькой ложечкой с завинченной в спираль, похожей на хоботок ручкой.

– Знаешь что. Давай мы с тобой сбежим из этого города, уедем ко мне на родину. Там ты быстро поправишь здоровье. Тебе же вредны дождь и снег. У нас в Африке очень целебный климат. – Али говорил так, потому что не знал, что говорить в подобной ситуации. – Солнце все легкие просушит. И не будет этих сырых кругов под глазами.

– Ага, – ухмыльнулась сливовница, протягивая руку к солнечному нектарину. – Все вы так говорите. А потом, когда вам поверишь, чик – и в рабство. Нет уж, увольте… Мне и здесь неплохо.

– Ну как знаешь! – обиделся Али. – Деньги вон там, на тумбочке!

Он, и правда, чуть не влюбился в сливовницу. Еще пара таких встреч, и он точно без нее не смог бы жить. Влюбился бы как последний мальчишка, а она ему, без пяти минут рабу, про какое-то еще рабство!

– Ты можешь мне не верить, но, в самом деле, со мной такое в первый раз, – сказал он после того, как сливовница покосилась на двести баксов. – Никогда бы не подумал, что может быть так хорошо.

– Что, уже забыл свою ненаглядную? – сказала сливовница, надкусывая нектарин.

– Нет, не забыл, но, едва увидел тебя, сразу очаровался и почти влюбился. И я готов быть с тобой всегда и до самого конца… Я теперь ни за что с тобой не расстанусь, будем все делить пополам…

А сам подумал: «Может, хорошо, что она проститутка и что я в этой стране всего на неделю. Может, оно и к лучшему».

8

– Ты это, правда? – опешила сливовница. – Ты правду говоришь, что с тобой такое впервые и что ты чуть не влюбился?

– Ну конечно, какой мне смысл врать?

– А как же твоя краля?

– Не краля, а Аля. Если хочешь, можешь посмотреть на мою любовь. Она сейчас приедет в отель на пресс-конференцию. Может, она нам обоим уже не понравится.

– Ага, только доем, – ответила сливовница, запивая кофе последний кусочек хлеба с джемом. – А хочешь, я тебе сделаю так приятно, что ты навек забудешь свою женщину? Гарантирую, такого удовольствия ты еще никогда не получал, – почувствовав гордость от похвалы, сказала сливовница и, высунув язык, покрутила-помахала им, как пропеллером. Но почему-то ее язык походил уже не на бабочку. А на язык змеи во время охоты. Хотя все должно было быть наоборот.

– Спасибо, но ты мне уже и так сделала хорошо. К тому же у меня нет больше денег.

– Да не возьму я от тебя никаких денег! – засмеялась сливовница. – Со мной так по-человечески уже давно никто не обращался. За твой «романтик» я тебе бесплатно бабочкой сделаю. – Сливовница опять высунула язык.

– Нам пора, – поцеловал Али бабочку в губы, едва та спрятала язык. – Скоро пресс-конференция начнется. Так ты пойдешь со мной?

– Да. А сколько времени? – потянулась траурница.

– Уже много, – посмотрел на часы Али. – Давай собираться.

Пока сливовница одевалась, Али чувствовал какую-то тяжесть на душе. И эта тяжесть с каждой одетой вещью все более увеличивалась. Ему было очень неприятно, оттого что он так быстро и так искусно научился врать о любви.

9

Под руку они вышли из номера и спустились в конференц-бар. Именно там и проходила пресс-конференция. Али так спешил поскорее войти, что чуть было не опрокинул оператора, а заодно и его камеру на треножнике. Потолкавшись, Али помог своей спутнице пробраться сквозь толпу журналистов к барной стойке. Он не спешил расстаться со сливовницей, потому что интуитивно чувствовал, что нехорошо вот так просто, по-животному, прерывать отношения.

И, только расположившись на высоком трехногом стуле за барной стойкой, словно он тоже камера, Али смог увидеть свою Аллу. Она сидела в первом ряду спиной к двери. Он узнал ее по осанке и по плечам. Прядь волос, выступающая из-под платка, была выкрашена в другой, светлый, оттенок. Бабочка-хамелеон, подумал Али, глядя на нее. Как все-таки эти женщины умеют перевоплощаться!

Дальше Али уже ничего не соображал и не видел вокруг. Он не слышал, что говорят на конференции, и не понимал, что ему пыталась сказать ночная бабочка. Он лишь ждал, ловил момент, когда Алла повернет голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Но она, как и полагается благородной жене, ни разу не обернулась.

Он так и сидел очумело в дальнем углу бара у недопитой чашки кофе, когда конференция наконец закончилась. Когда Аля проходила мимо, Али поймал ее за длинный рукав. Он увидел, что на груди у Аллы брошь-бабочка с хамелеонами-стразами «Брасс Баттерфляй».

В растерянности Алла повернула голову и взглянула на Али бездонными голубыми глазами. В ответ Али широко улыбнулся и спросил по-арабски:

– Привет, Аля, ты меня помнишь? Я Али, сын Карима…

Алла внимательно посмотрела сначала на Али, потом на его спутницу и, ни слова не говоря, пошла дальше. Словно последняя бабочка-хамелеон пролетела перед носом Али. Но по ее глазам он понял, что Алла неравнодушна к нему. Ведь самоцветка-бабочка-хамелеон меняет цвет в зависимости от настроения.

Али вышел из бара и долго смотрел на спину и сжатые плечи Аллы, пока ее силуэт, удаляясь, не уменьшился до размеров бабочки и пока ее платье из светло-салатового не стало под цвет стены коричневым, а в узор на ее крыльях не добавился рисунок каменной кладки коридора.

Назад: Глава 3 ДОМ
Дальше: Глава 5 БГ

Загрузка...