Загрузка...
Книга: ХУШ. Роман одной недели
Назад: Глава 3 Прожект инженера Жарова
Дальше: Глава 5 Ночная бабочка Али

Глава 4

Город чудиков

1

Хотите ощутить дух этого города, тогда следуйте за мной. Ибо это дидактический город. Он учит, он ведет, он ставит на место. Он рушит надежды и создает видимое благополучие. Так как у каждого в этом городе есть свое место, где он может прочувствовать и понять всеми фибрами души, всем телом его дух.

Понять и почувствовать, что слишком много на себя берет и что далеко не все в его власти. Этот город так много соединяет в себе и так много дает. И, как следствие, вскоре ты должен потерять нечто очень важное. Потерять самое ценное и единственное, что имеет, например, свою свободу. А может быть, потерять и самого себя в «Крестах». Ибо слишком много имеешь здесь, в пристанище шизофреников.

Здесь, где тебе неожиданно станет плохо. Где ты ощутишь себя полным ничтожеством. Где ты заболеешь и встретишь холодную женщину в постели, которая не согреет, не спасет. Где все ложно, все фальшиво, где слабый пол красит волосы в нереальные багряные и медно-рыжие цвета, чтобы компенсировать недостаток красок. Где даже деревья, словно бледные тени, ищут такую краску, чтобы сохла быстро, не разрушаясь и не осыпаясь под порывами сильного ветра с залива. И не смывалась мгновенно холодным душем дождя.

2

Спасаясь от этого дождя в середине февраля, я спускаюсь в пролетарскую блевалку-пивнушку на Васильевском острове. И встречаю здесь столько низко склонивших голову, подавленных и раздавленных обстоятельствами, как и ты, чудиков. И явственно ощущаю: им тоже плохо.

Ибо здесь, в срамной забегаловке, что находится в подвале, я ощущаю дух этого города. Да, только здесь, в замызганной, заплеванной забегаловке, где посетители ссутулили плечи и пригнули головы. Зачем они пришли сюда, эти странные люди? Неужели есть – не чудики ли они? Я глядел на них – на горбатых, как мосты, придавленных к мрамору столешниц, словно к граниту берегов, людей. На одинокую женщину с ребенком – чистую, светлую, как белая ночь, как летний сад. Зачем она зашла в такое странное, страшное место с этим ангелом? Не оттого ли, что здесь дешевле чем где бы то ни было? Здесь, среди бомжей и алкашей, где нет положительного примера и где ее ребенок смирно сидит с портфелем-рюкзаком, достав учебник и пытаясь, пока есть время, решать примеры. А она, белокурая и нежная, разворачивает бутерброд, вынимает из целлофана, чтобы как-то согреть и накормить малыша. Нет, это не бутерброд, это пышная ватрушка с мякотью творога, с ореолом желто-розового сосца в центре.

Мать-одиночка, мать-героиня, мадонна, думаю я, глядя на эту милую женщину… Никому и никогда еще не удавалось ей помочь. Никогда.

3

А вокруг нее пьяные мужчины. Алкоголики, бомжи, гастарбайтеры. И два солдатика жмутся, считают мелочь: «Давай уже, заказывай», – подталкивает один другого в спину. «Что, тогда по кофе и бутерброду?» – растерянно спрашивает первый, и по его затравленному голодному взгляду видно, как ему хочется кофе. Хочется и колется.

Если только смурное асфальтное, как и небо этого города, пойло, конечно, можно назвать кофе. Ячменный напиток, сваренный из ячменных зерен с Сенного базара, да еще разбавленный желтым порошком сухих сливок из пакетика.

– Мне не надо, – отвечает второй, – я лучше потом пива на улице дерябну.

Кто они: дембеля, дезертиры или отпускники? Или их выгнали из учебки, с учебных стрельб, чтобы научились стрелять для дедов сигареты и мелочь на водку? По внешнему виду – по желтым лицам и воспаленным глазам, по шинелям и бушлатам – их можно принять за дезориентированных деморализованных дизентерийных дезертиров…

ДДДД – стучат от холода зубы обоих. Разгромленная армия. Оборванные, замызганные, они словно отнимают у своих лошадей ячмень, а у дикарей собачатину и кошатину, что наверняка подают в этой забегаловке…

Не так же ли они возвращались сто лет назад с немецких фронтов, наводняя Петроград?

4

А в дальнем углу совершенно пьяная, опустившаяся и какая-то затравленная женщина с жалостью-завистью в глазах смотрит на маму с ребенком. Кто она? Почему спилась? Может, она бывшая подруга местной рок-звезды, что ездил, кутил и пьянствовал, не просыхая. Был когда-то псевдодиссидентом. Выступал в клубе «Сайгон» против войны во Вьетнаме и Афгане и вообще против всех войн. А теперь вот прославился и стал гуру. Обрел всемирную славу и заморскую веру. Поет другие песни и проповедует другие истины.

А она, когда-то во всем потакавшая возлюбленному в любимом деле и за этим делом поистаскавшаяся, еще недавно была частью богемы, женой кумира на гребне славы… И, пытаясь угнаться за просветленным, спилась просветленными горькими слезами любви. Женщины тоже склонны к алкоголизму. Дольше привыкают, но уже не излечиваются. К тому же стресс от ушедшей любви, когда кумир ее бросил… Она, наверное, до сих пор его любит и поет по подворотням его песни. Кто, спрашивается, за нее отомстит?

А вот мужик с азиатской внешностью не пьет. Пока еще не пьет, держится. Гастарбайтер – униженный пролетарий, прибывший в этот город на сезонный заработок. Побросавший на родине свои персиковые сады под цветочным одеялом и рисовые и чайные плантации. Хотя в этом городе долго без пшеничного и ячменного пития, на одном рисе и чае, не продержаться. Не так ли было перед революцией? Приехавшие из своих деревень и сел, кишлаков и аулов, спустившиеся с гор и небесных степей, становились дешевой рабочей силой и пушечным мясом…

5

Впрочем, больше всего меня интересуют не спивающиеся работяги и гастарбайтеры, не бородатые мудрецы и бомжи. А юный паренек в легкой куртке. Совсем пацан, что сидит, как-то оцепенев, положив руки на колени и уставившись в жирную точку-миску на столе. Перебирая губами и что-то бормоча себе под нос.

Кто он? Почему одет не по сезону?

Сбежал ли он из дома, из детской колонии, из части суворовского или кадетского училища, от дедов и офицеров?

А может, он сбежал из больницы, может, он больной, шизофреник, очередной, разговаривающий сам с собой и слышащий голоса чудик. Голоса людей, что встречаются ему на каждом шагу и нашептывают на ухо, что никто, кроме них, ему не поможет. Никто не спасет теплым словом. А лишь странным образом подтолкнет еще ближе к бездне.

Вот жирная тетка, изображающая из себя официантку, протискивается меж столиков и приносит ему горячий коктейль с соломинкой, а он, как корова с большими выпученными глазами и пухлыми губами, начинает ее жевать. Я же ловлю себя на мысли, что где-то это уже видел, где-то это со мной уже было.

Здесь, в забегаловке, седьмой гость – он как раз седьмой. Если считать мать с ребенком, пьянчужку-бомжишку, двух солдатиков, гастарбайтера. Чудик – седьмой. Я, получается, уже восьмой.

А когда, выпив свой напиток, он встает и направляется к выходу, я иду за ним. Потому что питерские чудики – это моя страсть. Они попадаются здесь везде и всюду, стоит только приглядеться. И я не очень расстраиваюсь, если теряю или упускаю из виду одного из них. Потому что в этом городе приходится больше всего чудиков на метр квадратный. А метры квадратные здесь самые эталонные, потому что это самый европейский город страны.

6

Идеально выстроенный европейский город. И Васильевский остров с идеально, словно линейками в школьной тетрадке, расчерченными линиями улиц. И вся твоя судьба в этом городе давно прописана, будто в прописях для первоклашек.

И вот по этому непостижимому городу, городу чудиков и шизофреников, я иду за странным пареньком. Иду, чувствуя себя неуверенно в завтрашнем дне, и отсюда повышенная нервозность. А по-другому не получится. Ибо в основании этого города два чудища – пустота и туманность. И в этой пустоте-туманности ты внезапно можешь столкнуться нос к носу с тем, кого преследуешь, или с тем, кто за тобой идет. Например, с Таахиром в толстолинзовых очках.

Проводив его до дверей «Технического букиниста», я пошел к метро по одной из линий Васильевского острова, чтобы сесть на автобус и отправиться по параллельной линии на службу. И вот, следуя по очередному своему магическому маршруту, я столкнулся с Таахиром на одном из перекрестков. Сколько их, этих чудиков! Сколько их в этом городе!

– О, привет, Ирек! – обрадовался Таахир. – Как я рад тебя видеть!

– Привет, привет, – опустив глаза, отозвался я.

– Что ты здесь делаешь?

– Да так, прогуляться вышел! – Не мог же я сказать, что заподозрил Таахира в глупости и неадекватности, и решил последить за ним.

Хотя у меня есть оправдание. Теперь я подозреваю всех, потому что подозреваю даже себя. Теперь мне кажется, что в каждом из нас сидит по две сущности. А у чудиков вторая сущность наружу. У них вторая сущность наиболее проявлена, потому что именно через нее они соприкасаются со скрытыми мирами, которые тоже проявлены в этом чудо-городе.

7

– Пойдем посидим в кафе, – предлагаю я Таахиру.

– Да я только что покушал! – отказывается он благодушно. – Хотел в «Букинист» зайти, у а них учет.

– Тогда давай прогуляемся, разомнем ноги, покурим. – Я беру Таахира под руку, и мы идем по городу-призраку с горящими факелами витрин.

– Слушай, давно хотел у тебя спросить, – увлекаю я Таахира в сторону баржи биржи, – а ты случайно не знаешь, чем занимался твой отец? Ну какой физической проблемой?

– Точно не знаю, – поморщил он лоб. – Но догадываюсь.

– И чем же, по-твоему?

– Пирокинезом. Двигающимся огнем.

– А поподробнее, – предлагаю я, – можешь ты объяснить чайнику?

– Ну если чайнику, то можно, – смеется довольный собой Таахир. – Ты видел, как выкипает вода в чайнике? А потом и сам чайник раскаляется и начинает гореть?

– Ну, – киваю я.

– Плазменный внутренний тип горения. Сверхтекучие электроды образуют мощный электромагнитный вихрь, сжигающий объект изнутри, – увлекается Таахир объяснением для чайников. – Например, при пирокинезе человек сгорает изнутри на ровном месте. Причем сначала закипает вода, и ожог носит больше внутренний характер, кожа темнеет, а одежда и место вокруг очага даже не страдают. При смерти тело должно быстро остывать. А тут наоборот, долго невозможно до человека дотронуться.

– Не может быть, – с недоверием заглядываю я в глаза Таахиру: не перепутал ли он опять чего, начитавшись статей из Интернета?

– Почему же? Вулканы копят энергию и горят по такому же принципу. Через трещины земной коры лава движется наружу и если жидка, то растекается, а если плотная, то до поры до времени сдерживает газы и варится сама в себе, а потом те взрываются, и образуется взрыв-извержение изнутри.

– Но человек на девяносто процентов состоит из воды, – начинаю спорить я, – и, чтобы загореться, требуется мощный источник энергии, большой заряд, и, как он там образуется, непонятно.

– Вот именно, – задумавшись, соглашается Таахир, а потом, помолчав, добавляет: – А еще он работал над новым видом топлива, как-то связанного с водородом. Думаю, эти две проблемы неразделимы.

– Подожди, – сказал я, – с твоей памятью – может, ты помнишь: твой отец никогда не называл фамилии Петров?

– Что значит «называл», это же его друг! – возмущается Таахир. – В самом деле! Петров даже бывал у нас в гостях и на день рождения папы обязательно приходил. А еще они вроде бы вместе ездили в иранский город Баоболь на место падения так называемого геофизического метеора, или шаровой молнии, который непонятно откуда взялся, свалился на голову и разворотил несколько домов.

«Перегорел, – думаю я о профессоре Петрове. – Мне кажется, я тоже скоро сгорю, не дождавшись самой операции». Есть единственное объяснение всему – большие перегрузки и перенапряжение. Но, как бы ни было тяжело, надо разобраться в сложившейся ситуации. И поэтому я предлагаю Таахиру проехаться на такси. На минивене «Форд» нового типа с синими сидениями с высокой спинкой, на самых задних местах, чтобы нас никто не мог услышать.

А сам думаю – верить ли Таахиру? Не получится ли с его рассказом, как со штрих-кодом на бутыли? Я продолжаю расспрашивать вновь и вновь, каким бы трудным для меня ни было общение с Таахиром на физические темы.

8

Попрощавшись с Таахиром, я остаюсь еще более озадаченным, потому что не могу даже предположить, какой еще выверт выкинет этот город-призрак. Какой еще пирокинез устроит нам этот город воды? Озабоченный, я стою и вспоминаю, как однажды мы с ребятами решили ограбить и сжечь ларек. Он стоял на отшибе, на пустыре, и продавал водку и сникерсы только днем, а ночью закрывался на амбарный замок. Курт и компания выследили, что в три часа ночи продавец чупа-чупсов покидает свой пост и уходит спать домой, оставляя свой киоск-призрак в полном одиночестве. Место пустынное, тихое. И вот уже горбылем, железками и монтировками мы поддеваем дверь, гнем петли, срываем замок и проникаем внутрь нашего рая. Кругом столько шоколадок, лимонада и жвачек! Водки и сигарет!

Страшно идти на такое в первый раз. Но, с другой стороны, посты расставлены, а внутри столько выпивки и курева, жарева и парева! А если повезет, еще и денег надыбаем.

Ворвавшись в киоск, мы набиваем пакеты и карманы. Кидаем жвачки и сникерсы за пазуху и в штаны, пока Курт включает микроволновку и кладет внутрь банку с каким-то дезодорантом-дихлофосом. И еще включает камин, который так плохо обогревал продавца в эту зиму и не давал ему выспаться. Ну ничего, после того, как киоск бабахнет, продавец наспится вдоволь. Курт, раскупорив одну из бутылок со спиртом «Рояль» и оросив стены и прилавок, поджигает киоск.

– Чтобы замести следы, – поясняет он, – все, давай быстро, уходим.

Мы все тикаем, как жидкость из бутыли, убегаем и издали, из-за гаражей, смотрим на зарево. Трах-тара-рах, – взрывается микроволновка фейерверком.

Курево и жарево у нас в карманах. Мы идем по дороге и надуваем пузыри жвачек.

И все вроде бы хорошо, но какое-то беспокойство на душе. Я оглядываюсь и вижу, как за нами медленно ползет черный, обгоревший киоск. Призрак летучего корабля движется за нами, пока мы идем и идем. Он движется медленно, беззвучно, не обгоняя и не приближаясь. Он такой черный, что почти сливается с ночью. Страх охватывает меня. Уж не будет ли киоск теперь преследовать меня всю жизнь?

– Ну все, – говорю я, – попались.

– Не бойся, – улыбается Курт, – от судьбы, что следует за нами по пятам, не уйдешь.

Он выходит на середину дороги и встает лицом к киоску. Киоск тоже останавливается и зажигает фары. Только теперь до меня доходит, что нас преследовал громадный джип с выключенными огнями, а не гроб на колесиках.

«Доигрались, – думаю я. – Нас выследили менты или бандюги». Я начинаю судорожно вспоминать, не вынимали ли мы магнитолу из подобной машины.

В свете фар я вижу, как Курт о чем-то говорит с вышедшим из машины мужиком в кожаной куртке. Ослепленный, я вижу только силуэты и как мужик протягивает что-то Курту в конверте.

Затем машина-киоск, резко газанув, разворачивается и уезжает по трассе прочь. А немного растерянный Курт возвращается к нам.

– Все, – говорит он, – баста, теперь тактика меняется. Теперь мы не убиваем бомжей, а бережем их, холим и лелеем.

Назад: Глава 3 Прожект инженера Жарова
Дальше: Глава 5 Ночная бабочка Али

Загрузка...