Фаталист

Осень уже близилась к концу, надвигалась зима, и побережье совсем опустело. В Камакуре тоже стало безлюдно, и когда тот, кто живет здесь круглый год, вроде меня, выходит на побережье, едва ли встретит здесь кого-то, кроме детей из деревни и с залива, местных рыбаков, тянущих сети, или же окрестных торговцев-лоточников, постоянно наведывающихся на берег.

Однажды я, как обычно, прогуливался по берегу Намэригавы; я взобрался на песчаный холм, и тут неожиданно подул такой пронизывающий северный ветер, что я сразу же спустился к подножию холма. Огляделся по сторонам в поисках солнечного места, где можно было бы присесть и почитать, но, не увидев ничего подходящего, направился на поиски. Почти сразу же я нашел занятное местечко.

Склон песчаного холма резко стал круче, его слегка поддерживали корни травы, и внизу, под этим склоном, образовалось нечто вроде обрыва. Я устроился там, вытянув ноги, оперся спиной о песчаный склон, правый локоть положил на небольшое возвышение – место оказалось таким удобным, словно я сидел на диване.

Я вытащил из-за пазухи припасенный роман и погрузился в чтение; в высоком ясном небе сияло теплое солнце, не было видно моря, не слышались людские голоса – вокруг стояла тишина, только время от времени с побережья доносился мирный плеск волн. Со временем книга полностью захватила меня.

Внезапно мне послышался какой-то звук, и я не задумываясь поднял голову: в четырех-пяти кэнах от меня стоял человек. Я и не заметил, когда и откуда он пришел, он словно выскочил из-под земли. Я с удивлением разглядывал его: на вид ему было лет тридцать, с удлиненным лицом и вздернутым носом, стройный и худощавый; и по его одежде, и по манере держаться становилось ясно, что этот господин либо приехал на загородную виллу, либо надолго поселился в одной из местных гостиниц.

Он неподвижно стоял и пристально смотрел в мою сторону. Его глаза поразили меня – более того, он сам показался мне странным. Он смотрел на меня то ли с гневом, как на врага – но для этого ему не хватало силы во взгляде, – то ли с ревностью, но для ревности его взгляд был слишком мутным. Ничего не предпринимая, он просто стоял и сверлил меня злобным взглядом.

«Странный малый», – подумал я, не спуская с него глаз. Спустя некоторое время он перевел взгляд на песок и потихоньку, шаг за шагом, двинулся вперед. Но за пределы низины не уходил, просто бродил туда-сюда и время от времени зло на меня косился; с ним явно было что-то не так, мне стало не по себе, и я поднялся с места, собираясь уйти. Поднявшись на песчаный холм, я оглянулся и увидел, что странный человек поспешно бросился на мое место! Даже не посмотрев мне вслед, он опустился на колени, сложил на них руки и, низко наклонившись, уронил на них голову.

Его странное поведение меня заинтересовало: укрывшись в сухой траве в тени и глядя в книгу, я время от времени поднимал голову и наблюдал за этим человеком.

Некоторое время он не поднимал головы. Однако не прождал я и десяти минут, как он поднялся, пошатываясь, словно больной, повернулся ко мне спиной, лицом к песчаному склону и правой рукой начал рыть у подножия.

Он вырыл большую бутылку, смахнул с нее песок носовым платком, который вытащил из рукава, достал оттуда же маленькую чашечку, вытащил из бутылки пробку и одну за другой выпил три-четыре чашки, а потом тихо опустил бутылку обратно и, держа чашечку в руке, медленно поднял голову и посмотрел в небо.

После этого выпил еще чашку. Потом сразу же посмотрел на меня и, не выпуская чашку из руки, широкими шагами направился в мою сторону. Теперь он выглядел решительно и казался совсем не тем человеком, каким был только что.

Я испугался и собрался было убежать. Но сразу же передумал – так и лежал, пока он не подошел ко мне и со странной улыбкой не спросил:

– Вы ведь видели, что я только что делал?

Голос у него был слегка надтреснутый.

– Видел, – честно ответил я.

– Думаете, это хорошо – подсматривать за чужими секретами? – Его странная улыбка стала еще шире.

– Не думаю.

– Тогда зачем же вы подсматривали?

– Я имею полное право читать здесь книгу.

– Это уже другой вопрос, – ответил он, скользнув взглядом по моей книге.

– Нет, не другой. Вы можете делать все что хотите, и я могу делать все что хочу, покуда это не мешает окружающим. Если у вас есть секрет, так храните его как подобает.

Неожиданно он занервничал и левой рукой почесал голову, растрепав себе волосы.

– Вы правы, вы правы. Но это все, что я могу сделать с этим секретом, – сказал он и вдруг замолчал на некоторое время, словно застеснявшись. – Прошу прощения за то, что упрекал вас. Однако не могли бы вы сохранить в тайне то, что сейчас увидели?

– Если вы просите, я сохраню все в тайне. Меня это в любом случае не касается.

– Благодарю вас. Теперь и я спокоен. Нет, я все же прошу прощения за то, что доставил вам неудобство… – теперь он снова выглядел подавленным, и когда я увидел, как он бессильно рассыпается в извинениях, мне стало его жаль.

– Не стоит так извиняться. Просто мне показалось странным, что вы неожиданно появились передо мной и смотрели только на меня, вот я и решил перебраться сюда и понаблюдать за вами издалека. Выходит, да – я все же за вами подглядывал. Но будьте спокойны, я непременно сохраню ваш секрет.

Он молча смотрел на меня.

– Да, вы из тех, кто наверняка его сохранит, – сказал он дрожащим голосом. – Не примете ли вы от меня одну чашечку?

– Это сакэ? Я предпочитаю воздерживаться.

– Воздерживаетесь! Вы не пьете! Ну да, разумеется. Если вы не будете пить, то и мне, наверное, не стоит. Но я буду пить. В этом и заключается мой секрет. Вам не кажется, что в нашем нынешнем разговоре есть что-то от воли судьбы? За эту странную судьбу, за нашу загадочную связь не примете ли вы от меня одну тайную чарку? Ну так как? Примете? – по его многословию, по звуку его голоса, по глазам и цвету лица было видно, что он и правда скрывает какую-то страшную тайну, какой-то болезненный для него самого секрет.

– Хорошо, тогда я выпью одну, – ответил я, и он сразу же зашагал к своему тайнику. Я последовал за ним.

– Это высококлассный бренди. Я-то сам не из высшего общества, просто когда на днях ездил в Токио, зашел в «Камэя» на Гиндзе, спросил самый лучший, купил три бутылки и тайком спрятал их здесь. Одну бутылку я уже осушил и выбросил в Намэригаву. Это вторая, а третья закопана тут в песке. Кончится – куплю еще.

Взяв протянутую им чашку, я понемногу пил и слушал его; чем больше он говорил, тем меньше я мог удержаться от мысли о том, как же все это странно. Но я не собирался лезть в его секреты.

– И вот придя сюда сегодня, я вижу, что вы уже облюбовали это место. Я удивился: бывают же такие негодяи – займут чужое хранилище бренди, отнимут у меня место для банкета и читают себе спокойно – поэтому я так на вас и смотрел и не уходил, – с улыбкой продолжал он; его глаза блестели, выдавая в нем доброго и искреннего человека, и это казалось мне еще более грустным. Улыбнувшись ему в ответ, я сказал:

– И все же не стоило вам смотреть на меня такими глазами, будто вы меня ненавидите.

– Нет, я вас не ненавидел, я себя жалел. Смотри-ка, думал я, даже бренди, которое я тут спрятал, уже оказалось скрыто под чьим-то задом, не иначе как сама судьба меня прокляла. Проклятие – это, конечно, звучит слишком сильно, у меня самого ни желания, ни душевных сил для такого нет. Просто моя судьба проклята… А вы верите в судьбу? Что вы вообще об этом думаете? – он снова поднял бутылку.

– Нет, я больше не буду, – сказал я, возвращая ему чашку. – И я не фаталист.

Он отпил из горла и выдохнул.

– Значит, вы верите в совпадения?

– Я верю только в причинно-следственные связи.

– Но ведь на головы людям валятся не только последствия того, что порождено человеческими же силами, бывают и случаи, когда причину породили силы выше человеческих. Вам не кажется, что в таких случаях сверхчеловеческая сила – это и есть судьба?

– Кажется, но это все силы естественные. А так как я верю, что мир природы не работает вне законов причинно-следственных связей, такое сверхъестественное явление, как судьба, не имеет никакого значения.

– Верно, верно, я понял. Значит, вы считаете, что у вселенной нет никаких тайн – иными словами, смысл жизни всякого человека в мире крайне прост и понятен; в вашей голове дважды два всегда четыре и все совершенно складно. Ваша вселенная не объемная, а плоская. Для вас бесконечность вселенной не великая очевидная истина, вызывающая воодушевление, трепет и глубокие раздумья; вы один из математиков, пытающихся посредством последовательности чисел выразить бесконечность в уравнении, – сказал он с тяжелым вздохом, холодно и насмешливо. – Однако, по правде сказать, вы счастливец. Говоря моими словами, судьба вас благословила, ну а я, говоря вашими словами, принимаю все несчастливые последствия.

– С вашего позволения, я пойду, – я поднялся на ноги. Он сразу же засуетился и начал меня останавливать.

– Ну же, ну, вы что, рассердились? Если вас задели мои слова, прошу прощения. Я сам мучаюсь, сам думаю о всевозможных глупостях, вот и болтаю все подряд. Нет, я больше никому такого не говорил. Но почему-то мне захотелось сказать об этом вам, поэтому я так разошелся, хотя вы, наверное, надо мной смеетесь. Мне все-таки кажется, что какая-то странная воля судьбы привела вас ко мне. Можете считать меня несчастным человеком, только поговорите со мной еще немного, хотя бы немного…

– Но мне по большому счету нечего вам сказать…

– Не говорите так, просто побудьте здесь еще чуть-чуть… Ах! И зачем я вас заставляю? Должно быть, я пьян. Это судьба, это судьба… Хорошо, если вам сказать нечего, то говорить буду я. Я буду говорить, а вы слушайте, хотя бы послушайте рассказ о моей несчастной судьбе!

Его горестные возгласы тронули бы кого угодно. Я остановился и сказал:

– Хорошо, послушаю. Если я не доставлю вам неудобств, я готов вас слушать.

– Вы будете слушать? Тогда я вам расскажу. Раз уж загадочные силы моей судьбы привели вас сюда, то хотя бы ради них меня выслушайте. И если потом скажете, что это все подчинено законам причинно-следственных связей, то так тому и быть. Видите ли, все эти причины и следствия выходят слишком далеко за пределы человеческой воли, и из-за них некий молодой человек погрузился в пучину бесконечных страданий… Впрочем, вот вам вопрос. Представьте, что есть некий мужчина; когда он идет своей дорогой, откуда ни возьмись летит камень и попадает ему прямо в голову. Человек умирает, его жена и дети обречены на голод, из-за чего они начинают враждовать – родители и дети проливают кровь друг друга. Верите ли вы, что в этом мире такая трагедия возможна?

– Не знаю, произошло это на самом деле или нет, но считаю, что такое возможно.

– Ясно, значит, вы признаете, что по причинам, которые человек не ожидает, по незначительным причинам человеку на голову может внезапно свалиться трагическое событие. В моем случае так все и было – я игрушка в руках такой странной воли судьбы, что и поверить-то почти невозможно. Я называю это судьбой. И не верю, что причиной тому могло стать что-то иное, – сказал он и тихо вздохнул. – Но вы ведь будете меня слушать?

– Конечно буду! Рассказывайте!

– Тогда начну, пожалуй, с бренди у меня в руках. Вам мое поведение показалось странным, но в мире это сплошь и рядом – я пью, чтобы опьянеть и забыть о своих мучениях. Я прячу бренди в песке и пью тайком, потому что не могу не пить при тех обстоятельствах, что сложились у меня дома, к тому же здесь тихо и спокойно; мне нравится, что тут нет ни единого темного уголка, где может затаиться и следить за мной зловредный демон судьбы. Лежа на этом месте, я отдаю себя на милость спиртного и смотрю в небо, и мне кажется, что душа моя свободна. Кроме того, такой крепкий напиток постепенно разрушает мое слабое сердце, и в конце концов, может статься, так я уничтожу сам себя.

– Вы что же, хотите покончить с собой? – удивленно спросил я.

– Не покончить с собой, а уничтожить себя. Судьба не позволит мне свести счеты с жизнью. Знаете, самое хитрое орудие демонов рока – это сомнение. Оно превращает печаль в муки и преумножает их. Самоубийство требует решимости. Откуда человек, которого мучают сомнения, возьмет эту решимость? Поэтому избавиться от тупой и тяжелой боли, которую внушают сомнения, можно только посредством медленного саморазрушения, – в его голосе звучала едкая ирония, но по лицу скользнула тень отчаяния.

– Не знаю, какие у вас на то причины, но я не могу просто стоять и наблюдать, зная, что кто-то хочет покончить с собой. Саморазрушение – тоже способ самоубийства, – ответил я.

– Но каждый волен сам покончить со своей жизнью, – сказал он с горькой усмешкой.

– Пусть так. Но право и даже долг человека остановить это, если есть возможность.

– Вот и хорошо. Я и сам не хочу себя убивать, так что если вы полностью выслушаете мою историю и придумаете, как меня спасти, я буду очень счастлив.

Услышав это, я уже и сам не мог молчать.

– Хорошо! Так расскажите же мне все. Теперь я сам прошу вас об этом.

– Меня зовут Такахаси Синдзо, но фамилию Такахаси я принял позже, войдя в семью жены, а при рождении я был Оцука.

Начну с тех времен, когда еще носил имя Оцука Синдзо: отца моего звали Оцука Годзо; возможно, вы его даже знаете. Как член Токийского апелляционного суда он был немного известен в обществе; в соответствии со своим именем отец отличался неподкупностью и твердостью. Ему пришлось довольно тяжело, когда он воспитывал меня. Видите ли, я еще с детства ненавидел учиться и больше всего любил, спрятавшись в темном уголке, молча сидеть и ни о чем не думать. Помню, когда мне было двенадцать лет, в конце весны, когда сакура в саду почти облетела, но бледные лепестки еще оставались кое-где на ветвях и время от времени лепесток-другой падал, мелькая в молодой листве – отчетливо это помню, – я сидел на каменном крыльце амбара и рассеянно любовался садом, лучи закатного солнца пронизывали кроны деревьев, и тихий сад вдруг стал еще тише, совсем застыл; я смотрел на него, и в моей детской душе зарождалась то ли радость, то ли грусть – настоящая весенняя меланхолия.

Думаю, те, кто знает, какой загадочной бывает человеческая душа, не станут отрицать, что и в груди ребенка тихий весенний вечер может породить подобные чувства.

Именно таким ребенком я был. Годзо, мой отец, немало со мной намучился, часто ворчал, что я все равно что монах, и грозился отдать меня в храм. В отличие от меня мой брат Хидэскэ рос озорным мальчишкой; на два года младше меня, телосложения он был крепкого, в отца, и совсем не походил на меня.

Когда отец меня бранил, мать и брат всегда наблюдали за этим с улыбкой. Мать была полненькой, немногословной, мягкой на вид, но стойкой духом женщиной; меня она не ругала, но и не баловала. Можно сказать, она отстранилась от меня.

Может, мой характер был таким от рождения, однако, скорее, на мне сказалось то, что я еще в раннем детстве оказался в неестественной среде обитания и, сам того не осознавая, был одинок.

Само собой, отцу пришлось со мною непросто. Но его переживания отличались от волнения, которое обычно родитель испытывает за своего ребенка. «Раз ты родился мужчиной, веди себя соответственно. Какой смысл растить женоподобного мужчину?» – ворчал отец, и в его словах уже виднелось знамение моей зловещей судьбы, но я не замечал этого в детстве.

Я забыл сказать, но тогда отец был главным судьей в префектуральном суде в Окаяме, и мы всей семьей жили там, а в Токио переехали позже.

Однажды я, как обычно, сидел в саду у корней сосны и рассеянно смотрел вокруг, и вдруг ко мне подошел отец.

– О чем думаешь? Ничего не поделаешь, таким уж ты уродился, но я терпеть не могу таких, как ты. Соберись хоть немного, – строго сказал он.

Я не поднимал головы и молчал. Неожиданно отец присел рядом со мной.

– Эй, Синдзо, – сказал он, вдруг понизив голос. – Тебе никто ничего странного не говорил?

Я совершенно не понимал, о чем речь, поэтому удивленно уставился на отца, и вдруг мои глаза наполнились слезами. Увидев это, отец переменился в лице и еще тише сказал:

– Говори, не таись, если что-то услышал, так и скажи. Я тогда что-нибудь придумаю. Давай же, не стесняйся, говори. Наверняка ведь что-то слышал?

В этот момент отец, как мне показалось, ужасно нервничал. Даже его голос звучал непривычно, и мне стало страшно. Я начал хныкать, а отец растерялся еще больше.

– Да говори же! Если кто-то что-то тебе сказал, так и говори! Или будешь молчать? – он так смотрел на меня, что мне стало еще страшнее.

– Простите, простите! – только и мог извиняться я.

– Я не сказал: проси прощения. Я просто подумал, вдруг тебе сказали какую-нибудь чушь и ты над ней раздумываешь, вот и спросил. Если ничего не говорили, то ладно. Ну же, скажи честно! – теперь он на самом деле рассердился, но я не понимал почему, и, думая, что я сделал что-то очень плохое, срывающимся голосом повторял:

– Простите, простите…

– Дурак! Болван! Кто велел тебе просить прощения?! Двенадцать лет, взрослый парень – а сразу в слезы! – начал кричать отец, и я, испуганно плача, посмотрел на него. Отец на некоторое время замолчал, не сводя с меня пристального взгляда, а потом и его глаза заблестели от слез.

– Не надо плакать, я больше не буду спрашивать. Иди в дом, – мягко сказал он, и эти несколько слов были полны любви.

С тех пор отец больше обо мне не говорил. И все же после этого какой-то уголок моей души будто бы затопили тени. Должно быть, именно тогда демон рока вонзил мне в сердце свои когти.

Меня невыносимо встревожили слова отца. Обычный ребенок, наверное, вскорости бы их забыл, но я не то что забыть не мог – в моей детской душе то и дело всплывали мысли о том, о чем и зачем отец спрашивал. Неужели это было настолько значимо, что он так занервничал? В конце концов я уверился, что вопрос был важный и касался меня самого.

Почему? Мне и сейчас все это кажется странным. И почему я решил, что расспросы отца касались именно меня?

Говорят, что те, кто привык жить в темноте, начинают хорошо в ней видеть, так и я, ребенок, брошенный в неестественное окружение, научился различать темные места в глубине этой неестественности.

Но суть этих черных пятен я начал понимать уже потом. Тогда же все это меня тревожило, но пойти и спросить у отца я не решался, а у матери – тем более. Терзаясь всей своей маленькой душой, я нес эту тревогу сквозь время. В пятнадцать лет я поступил в среднюю школу в пансион, но перед этим расскажу еще кое о чем.

Рядом с нашим домом находилась большая тутовая плантация, а возле нее – маленький домик, крытый досками. В нем жила пожилая чета с дочерью, которой тогда было лет шестнадцать-семнадцать. Когда-то это была почтенная и благородная семья; тутовая плантация – это все, что осталось от их имения. Я подружился со стариком, и однажды он даже научил меня играть в го. Спустя несколько дней за ужином я рассказал об этом родителям: отец, который обычно не особо интересовался играми, вдруг рассердился и выбранил меня, да так, что даже мать перепугалась. В этот момент поведение родителей показалось мне странным.

Я понял, почему на игру в го надо смотреть как на врага, намного позже, и тогда демоны судьбы совсем подавили меня – я впервые познал вкус своих нынешних страданий.

Когда мне исполнилось шестнадцать, отца перевели в Токио, и вся семья переехала вместе с ним, только я остался в пансионе в Окаяме.

Думая о тех трех проведенных там годах, я понимаю, что только в школьные годы жил по-настоящему.

Все ученики были добры ко мне. Моя душа оказалась на свободе, я ускользнул из лап злой судьбы, все одолевавшие меня сомнения сразу же развеялись, и даже моя меланхоличная натура в какой-то момент растаяла, как снег весной, и я стал вполне жизнерадостным юношей.

Однако осенью, в день моего восемнадцатилетия, отец неожиданно прислал письмо, в котором приказывал мне приехать в столицу. Покой в моей душе разом сменился смятением, я мучился, догадываясь о намерениях отца, и хотел было написать ответ и попросить мне разрешить провести здесь еще год до выпуска, но, передумав, все же поехал в Токио.

Когда я приехал в родительский дом в Кодзимати, отец вызвал меня к себе и сказал:

– Прости за срочность, мне надо кое о чем с тобой поговорить. Не хочешь ли ты изучать право?

Такого я не ожидал. Я удивленно смотрел на отца, не в силах вымолвить ни слова.

– По правде говоря, я хотел расписать все подробности в письме, но так выходило слишком долго, и я вызвал тебя сюда. Наверное, ты думал подождать до выпуска или надеялся поступить в университет, но ты и сам знаешь: чем раньше человек начинает жить самостоятельно, тем лучше для него. Поэтому ты прямо сейчас поступишь в частную юридическую школу. За три года ты ее окончишь. Сдашь экзамен на адвоката. После этого я устрою тебя в контору к одному моему хорошему знакомому юристу, попрактикуешься у него лет пять. Хорошо будет, если за это время ты сумеешь встать на ноги и открыть свое дело, тогда к тридцати годам ты станешь уважаемым человеком. Что думаешь? По-моему, это самый короткий путь.

Ничего удивительного, что от слов отца в душе у меня все перевернулось.

То были слова чужого человека. Доброта постороннего. Благодеяние, которое учитель оказывает живущему на его хлебах ученику.

В какой-то момент Оцука Годзо вернулся к этому естественному состоянию. Он сам не заметил, как себя выдал. За те три года, что я провел вне дома, за три года, когда рядом был только любимый родной сын Хидэскэ, за три года, когда человек возвращается к воротам, ведущим к истине, и становится ближе к могиле – за эти три года отец вернулся к тому, что было для него естественно. Но сам он еще этого не осознавал и все еще пытался, как прежде, видеть в себе отца, а во мне сына.

После этого я уже не мог ничего предлагать или говорить о собственных чаяниях. Я просто коротко ответил, что если отец так велит, я подчиняюсь, и вышел из его комнаты.

Не только отец – отношение матери ко мне тоже переменилось. С каждым днем я все сильнее подозревал, что со мной связан какой-то важный секрет, и чем осторожнее вели себя отец и мать, тем больше я убеждался в справедливости своих подозрений.

Однажды я уже по привычке раздумывал, вспоминая тот день, когда мне было двенадцать и отец расспрашивал меня в саду, размышлял о том о сем, и уже не мог сомневаться: с моим рождением связана какая-то тайна.

Так, в терзаниях, и прошли первые три месяца юридической школы в Канда. Наконец я решил, что сегодня же пойду к отцу и спрошу его, связана с моим рождением какая-то тайна или нет; вернувшись вечером из школы, после ужина я направился к отцу. Он сидел и просматривал письма при свете лампы, но, увидев меня, спросил:

– Что тебе нужно?

После этого он сразу же взял перо.

Я присел у жаровни сбоку от отца и некоторое время молчал; начал накрапывать давно собиравшийся дождь, и по ставням захлопали комья мокрого снега. Отложив перо, отец снова посмотрел на меня.

– Так что ты хотел? – спросил он мягко.

– У меня к вам есть вопрос, – твердо ответил я.

Отец снова взглянул на меня.

– Какой вопрос? – он пододвинулся ближе.

– Отец, правда ли я ваш сын? – выпалил я, собрав всю свою решимость.

– Что?! – переспросил отец, и как же пронзительно сверкнули его глаза в этот момент!

Но он сразу же смягчился.

– Почему ты об этом спрашиваешь? Хочешь сказать, мы недостаточно добры к тебе?

– Нет, дело совсем не в этом, но сомнения у меня возникли уже давно; возможно, вы хранили этот секрет, потому что вам было бы не с руки, если бы кто-то его узнал. Однако я хочу знать правду, – тихо, но уверенно ответил я.

Некоторое время отец раздумывал, сложив руки на груди, и наконец, подняв голову, сказал:

– Я знал, что ты о чем-то подозреваешь. И сам недавно думал, что следует об этом тебе рассказать. Раз уж ты спрашиваешь, значит, и правда следует открыть тебе все.

И отец начал долгий рассказ.

Увы, рассказал он мне не так уж много. Когда отец служил в Суо в суде префектуры Ямагути, у него был приятель по игре в го по имени Баба Кинноскэ; отец так сдружился с ним, что они стали друг другу как братья. Этот Баба был человеком незаурядным, и отец уважал его даже вне доски для игры в го. Я был его единственным сыном.

Отцу в то время исполнилось тридцать восемь, матери – тридцать четыре, и они уже смирились с тем, что детей у них не будет, но Баба заболел и умер, его жена вскорости последовала за ним, а их двухлетнего сына отец забрал и вырастил как собственного – если верить отцу, наполовину из благородного позыва спасти сироту.

Мои настоящие родители были еще молоды: отцу тридцать два, матери двадцать пять. Но я родился еще до того, как мать занесли в посемейный список под фамилией Баба – видимо, именно поэтому свидетельства о рождении на меня так и не выдали. Вот почему отец смог меня забрать и записать как собственного ребенка.

Рассказав обо всем, он добавил:

– После этого я сразу же уехал из Ямагути, поэтому правду о твоем происхождении знают немногие. Мы просто хотели вырастить тебя как собственного ребенка. Мы и теперь этого хотим, поэтому ни за что не держи на нас обиду, думай о нас как о настоящих родителях, останься с нами и в старости. Хидэскэ наш родной сын, но ему я ни о чем не рассказывал: стань ему подлинным старшим братом, помогай ему в жизни.

Не успели на его старых глазах проступить слезы, как я сам заплакал.

Мы с приемным отцом договорились хранить и дальше эту тайну. Когда я впоследствии поехал по делам в Ямагути и по пути зашел навестить могилы родителей, я, как и обещал приемному отцу, сделал все так, чтобы об этом не узнали.

С тех пор дни потекли куда спокойнее. Открывшись мне, приемный отец сбросил с плеч тяжкий груз, а я проникся к приемным родителям благодарностью, зауважал и полюбил их по-настоящему и начал наконец-то учиться всерьез.

Желая как можно скорее стать самостоятельным, я съехал из дома Оцука; я искренне хотел уступить право главенства в семье сводному брату Хидэскэ.

Так прошли три года, я в конце концов благополучно окончил школу, но, повинуясь воле приемного отца, проучился еще год и сдал экзамен на адвоката. Отец был ужасно рад, что в итоге я превзошел его ожидания, и помог мне устроиться в юридическое бюро доктора Иноуэ.

Так я и стал вполне достойным адвокатом и начал каждый день ходить на работу в контору в Киёбаси. Если бы так и продолжалось, приемный отец бы, как и собирался, продолжал мне покровительствовать, а я беззаботно проводил бы день за днем и все больше наслаждался бы счастьем.

Но что бы я ни делал, я был рожден под несчастливой звездой. Передо мной уже разверзлась пропасть, которую никто не мог и вообразить, и демон злосчастья уже безжалостно швырнул меня в нее.

У доктора Иноуэ имелось еще одно бюро в Йокогаме, и весной меня, в возрасте двадцати пяти лет, перевели работать туда, и хотя я все еще формально работал на Иноуэ, фактически я был все равно что сам по себе. Для моих лет я довольно быстро встал на ноги.

В Йокогаме был один магазин всяких мелких товаров под названием «Такахаси», дела у него шли весьма хорошо, и хозяйка по имени Умэ, вдова, два-три года назад потерявшая мужа, вместе с единственной дочерью Сатоко жила на широкую ногу.

Я часто захаживал к ним по одному судебному делу, и мы с Сатоко полюбили друг друга; короче говоря, не прошло и полугода, как мы настолько друг к другу привязались, что стали совсем неразлучны.

В конце концов доктор Иноуэ выступил нам сватом, и я тайком от семьи Оцука вошел в семью Такахаси.

Из моих уст это прозвучит странно, но Сатоко, пусть и не красавица, но вполне привлекательная девушка с приятным круглым личиком. И, скажу безо всякого стеснения, она всецело любит меня, но эта-то любовь и мучает меня сейчас больше всего: если она настолько сильно меня любит, а я не могу так же любить ее в ответ, ничто не может терзать меня больше.

Моей теще, Умэ, сейчас пятьдесят, но на вид ей не дать больше сорока; она невысока ростом, но хороша собой и весьма почтенная дама. При этом, хоть она и честна и неистова в проявлении чувств, в ней сразу заметна некоторая слабость ума. Она жизнерадостна, много улыбается, много говорит, но может с жутко подавленным видом сидеть полдня, ни с кем не обмолвившись и словом. Еще до того, как вошел в их семью, я замечал за ней подобное, а вскоре после женитьбы на Сатоко и переезда в дом Такахаси обнаружил кое-что странное.

Около девяти часов вечера теща запиралась в своей комнате, неистово возносила молитвы Фудо-мёо, беспрестанно о чем-то молясь, отбивала поклоны перед его статуей, охваченной пламенем, которая стояла в токонома, и так до десяти-одиннадцати часов вечера, а иногда это продолжалось и заполночь – особенно отчаянно она молилась в те вечера, когда была погружена в себя.

Поначалу я ничего не говорил, но ее поведение было уж очень странно, и однажды я спросил об этом Сатоко. В ответ она только махнула рукой и, понизив голос, сказала:

– Не поднимай эту тему. Мама такая уже два года, но стоит кому-то об этом заговорить, как она сразу злится. Лучше делать вид, что ничего не замечаешь. Сам посмотри, она совсем как сумасшедшая.

Похоже, Сатоко не переживала на этот счет, и я, пересилив себя, ее больше ни о чем не спрашивал.

Но спустя месяц, вечером, когда я уже вернулся из бюро и мы беседовали после ужина, теща вдруг спросила:

– Неужели мстительные духи не исчезают даже спустя много лет?

– Мстительных духов не бывает, – спокойно ответила Сатоко, пытаясь прервать разговор, но теща была настроена серьезно.

– Как ты смеешь так дерзко говорить? Ты ведь их не видела!

– А вы, маменька, видели?

– Видела.

– Правда? И как же он выглядел? Я бы тоже хотела посмотреть, – холодно ответила Сатоко.

Теща сразу же переменилась в лице.

– Ты хочешь увидеть мстительного духа? Хочешь посмотреть? Как ты можешь быть такой дерзкой?! – она поднялась с места и ушла к себе.

– С матушкой что-то неладно, надо бы как-то осторожнее с ней, – не удержался я.

– По правде говоря, мне от этого уже совсем тошно. У маменьки точно что-то странное на уме… – встревоженно ответила Сатоко.

– Может, это что-то нервное, – предположил я.

На следующий день она вела себя как ни в чем не бывало, продолжая возносить молитвы Фудо-сама каждый вечер, но к этому мы уже привыкли и изо всех сил старались не обращать внимания.

В мае того же года я как-то, закончив дела в бюро, вернулся домой на два часа раньше; день выдался пасмурный, и в доме царил полумрак, а в комнате матушки было еще темнее. У меня было к ней небольшое дело, и я, не спрашивая разрешения, отодвинул фусума и заглянул внутрь; мать неподвижно сидела у жаровни, однако, увидев меня, вскрикнула и вскочила на ноги, но сразу же снова осела на пол, не сводя с меня глаз. И какое же при этом у нее было лицо! Испугавшись, что она упала в обморок, я бросился к ней с криком:

– Что случилось, что такое?!

Услышав мой голос, матушка немного пришла в себя.

– Это ты? Я… Я… – проведя рукой по моей груди, она потрясенно смотрела на меня.

– Матушка, так что случилось? – повторил я вопрос.

– Ты так неожиданно вошел, я не сразу поняла, кто это. Ох, как же я испугалась, – она устало опустилась прямо на пол.

С того дня нервы матушки стали сдавать все больше и больше. Она теперь не только молилась Фудо-мёо, но и достала где-то несколько бумажных амулетов с неизвестными мне именами и расклеила их по моей комнате. Что было еще более странно, после того, как я ее напугал, она начала и от меня требовать уверовать в Фудо, а когда я спрашивал, зачем мне это, отвечала только:

– Просто уверуй, и все. Мне так будет спокойнее.

– Если вам так будет спокойнее, матушка, я готов молиться, но, может, лучше, если это будет О-Сато, а не я?

– О-Сато это не нужно. Ее это не касается.

– А меня, выходит, касается?

– Ну не говори так, просто молись, ради всего святого.

Услышав этот разговор, Сатоко рассердилась.

– Странно, маменька, почему это Фудо-сама имеет отношение к Синдзо-сан, а ко мне – нет?

– Так ведь я поэтому его и прошу. Если бы я могла объяснить причину, я бы не просила.

– Но как можно заставлять его молиться? Как вообще можно кого-то заставлять это делать в наши дни?..

– Ладно, больше просить не буду! – мать сердито поднялась с места, и я, стараясь говорить как можно мягче, попросил:

– Нет, я не говорю, что не смогу поверить в Фудо-сама. Поэтому, матушка, пожалуйста, объясните мне причину. Не знаю, в чем может быть дело, но едва ли это что-то, о чем мать не могла бы поговорить с детьми.

Я думал, что этот разговор поможет подавить ее сомнения и найти способ ее успокоить. Некоторое время она раздумывала, а потом, тяжело вздохнув, тихо сказала:

– Это все, что я могу вам рассказать, и об этом никому нельзя говорить. Когда я еще была молода и не замужем за отцом О-Сато, один мужчина ухаживал за мной и настойчиво меня преследовал. Но я никак не отвечала ему взаимностью. Однажды этот мужчина заболел и на смертном одре, возненавидев меня, наговорил мне ужасных вещей. Тогда я испугалась, но после вышла здесь замуж и жила, не тревожась об этом. Но с тех пор как умер мой муж, дух того мужчины отчего-то снова начал мне являться, смотрит на меня с жутким видом и желает забрать меня с собой на тот свет. А стоит мне начать возглашать молитвы Фудо-сама, призрак постепенно отступает, кроме того… – матушка заговорила еще тише, – недавно этот дух вселился в Синдзо.

– Ну сколько можно! – пожала плечами Сатоко.

– Но ведь я сама видела, как лицо Синдзо вдруг стало лицом злого духа.

И она снова начала уговаривать меня уверовать в Фудо-сама. Однако я эту просьбу выполнить не мог. Мы с Сатоко начали убеждать мать, что никаких мстительных духов не существует, но все оказалось бесполезно. Она твердо верила в них, без тени сомнения, и мы, не зная, что делать, и думая, что хотя бы здесь, в Камакуре, она немного успокоится, в мае этого года кое-как уговорили ее переехать сюда в загородный дом.

На этом месте Такахаси Синдзо вдруг поднял голову, грустно посмотрел на клонящееся к закату солнце, и на лице его появилось выражение невыносимого страдания. Быстро выпив залпом еще чашку, он продолжил:

– Дальше мне не хватает смелости рассказывать подробно. Я просто кратко и сухо изложу факты, а об остальном вы сможете догадаться сами.

Такахаси Умэ, моя теща, на самом деле приходится мне матерью, это она произвела меня на свет. Моя жена, Сатоко, пусть у нас и разные отцы, оказалась моей сестрой. Что скажете? Это ли не злая судьба? Законы причинно-следственных связей здесь бессильны. Но, как человек, который незаметно для себя оказался под властью неведомых мне законов, скажу: я сомневаюсь, что это действие тех жестоких законов, которые управляют нашим миром.

Сначала расскажу, откуда я это узнал. Если говорить кратко, спустя месяц после того, как матушка переехала в Камакуру, мне пришлось отправиться по одному судебному делу в Нагасаки; по дороге я собирался наведаться в Ямагути, Хиросиму и еще кое-куда. Однако мать, узнав об этом, изменилась в лице и настрого запретила мне ехать в Ямагути. Но я собирался навестить могилы родных отца и матери, поэтому ее не послушал.

Со слов Оцуки, моего приемного отца, я сразу же нашел храм. Но там я обнаружил лишь могилу Баба Кинноскэ; изрядно удивившись, я отыскал настоятеля, и расспросил его. Я сказал ему только, что родом из этих мест, не раскрывая, кто я такой.

Старый настоятель поведал мне, что у жены Баба Кинноскэ и не должно быть могилы. Когда он заболел, эта женщина, О-Нобу, сошлась с его учеником, младшим братом одного богатого торговца, а когда Кинноскэ из-за этого стало еще хуже, она, без всякой жалости бросив их еще грудного ребенка, сбежала с любовником.

Также настоятель рассказал, что Кинноскэ во время болезни страшно поносил ту женщину, а осиротевшего ребенка забрал себе Оцука Годзо.

Никто не знал, что О-Нобу стала Такахаси Умэ. У меня тоже не было доказательств. Но рассказ настоятеля об О-Нобу убедил меня, что речь идет о моей теще.

Я подумал, что лучше бы мне было умереть прямо там, в Ямагути. Уверен, если бы тогда я все же решился на самоубийство, это стало бы для меня лучшим выходом.

И все-таки я вернулся домой. Во-первых, хотел получить доказательства, а во-вторых, меня тянуло к Сатоко. Как бы то ни было, она приходится мне сестрой, а значит, наш брак, вне всяких сомнений, аморален, но я просто не могу воспринимать ее как сестру.

Нет ничего более загадочного, чем человеческое сердце. Даже мораль не способна одолеть любовь. Когда я говорил, что меня мучает любовь Сатоко, я имел в виду именно это.

Я плакал, обнимая ее. Плакал так много раз. Я стал не менее безумным, чем мать, но жалеть здесь следует только Сатоко. Она не понимает происходящего, ее переполняют сомнения, и сейчас тоже уверовала в злых духов и вместе с матерью в нашем доме в Йокогаме возносит молитвы Фудо-мёо. Она не знает, что такое на самом деле этот злой дух, только верит, что он мучает и меня, и ее мать; в своих молитвах она просит спасти мать и мужа.

Я стараюсь по возможности не встречаться с матерью. Неудивительно, что она видит во мне мстительного духа. Ведь я его сын!

Я должен питать к матери сыновнюю любовь, но когда думаю, что она бросила отца на смертном одре, что оставила его, больного, и сбежала с любовником, во мне пробуждается такая ненависть, о которой и говорить не должно. В ушах раздается гневная брань покойного отца. Перед глазами стоит картина того, как он, измученный, поднимается, чтобы обнять невинного, ни о чем не подозревающего ребенка, и они вместе плачут. Когда я вижу и слышу все это, в меня словно на самом деле вселяется злой дух.

Кто угодно, не только мать, убежал бы, если бы увидел, как я стою, прислонившись к столбу, в сумерках и со злобным взглядом, задыхаясь, смотрю куда-то в небо в одну точку. Мать бы, наверное, и вовсе упала в обморок.

Но стоит мне подумать о Сатоко, ненависть и гнев исчезают, остается только бесконечная печаль, в глубине которой сражаются любовь и отчаяние.

В сентябре этого года я не выдержал и, хотя раньше почти не прикасался к спиртному, напился, не обращая внимания на уговоры Сатоко, и просто лежал раскинув руки посреди комнаты. Вдруг из Камакуры вернулась мать и зачем-то позвала Сатоко к себе. Хоть я и был уже пьян, но сразу понял, что причина этому какая-то особая.

Спустя примерно час Сатоко с заплаканными глазами пришла ко мне в комнату, а когда я спросил, что случилось, упала рядом со мной и разрыдалась.

– Матушка велела тебе со мной развестись, – понял я и вдруг разозлился. Сатоко сразу же растерялась.

– Неважно, что бы она ни говорила, не слушай ее. Считай, что она сошла с ума, оставь ее в покое, – сказала она, и голос ее дрожал от слез.

– Ну тогда я оставить ее в покое точно не могу, – ответил я и ворвался в комнату матери. Сатоко не успела меня остановить.

Я уселся перед матерью и, разгоряченный выпивкой, потребовал:

– Сатоко сказала, что вы велите ей развестись со мной, так скажите мне, почему. Я совершенно не против развода. Наоборот, я бы сам этого хотел. Но я хочу знать причину, так объясните мне ее.

Мать, напуганная моим грозным видом, лишь молча смотрела на меня.

– Так почему же? Вам страшно находиться со мной рядом, потому что в меня вселился злой дух? Вас это пугает? Я ведь сын этого злого духа! – выпалил я. Мать на глазах изменилась в лице и вдруг бросилась прочь.

Я так и заснул в ее комнате. К тому времени, как проснулся, я успел протрезветь и увидел над собой встревоженное лицо сидевшей рядом Сатоко. Мать уже уехала в Камакуру.

С тех пор мы с матерью не встречались. Сейчас она в нашем доме в Йокогаме, а Сатоко присматривает за нами по очереди. Она истолковывает наши несчастья по-своему, верит, будто это дело рук злого духа, и не ведает, что происходит в душе у нас обоих.

И Сатоко, и врачи запрещают мне пить. Но что поделать? После всего, что произошло, разве удивительно, что я пью украдкой?

Злая судьба полностью лишила меня сил. Я стал безвольным, неспособным даже покончить с собой – только жду, пока умру сам.

Так что же, какие выводы вы можете сделать из всего, что я вам рассказал? Поставьте себя на мое место. Сможете ли вы хладнокровно, как на математическое уравнение, смотреть на мою судьбу с точки зрения причин и следствий? Моя мать ненавидела отца, моя обожаемая жена оказалась мне младшей сестрой. Вот сухие факты. Такова моя судьба.

Если бы нашелся кто-то, способный освободить меня от судьбы, я смиренно готов следовать его наставлениям. Это будет мой спаситель.

Я слушал эту историю, не вставив ни слова. Когда мой собеседник закончил, я молчал еще некоторое время. Он и правда был человеком трагической судьбы, и мне становилось все больше и больше его жаль. И все же я не мог молчать и сказал:

– Так почему бы вам не развестись наконец?

– Это действие лишь породит еще один факт. То, что уже существует, не исчезнет.

– Но это же неизбежно.

– Такова воля судьбы. Развод никак не изменит того, что родная мать ненавидела моего отца. И никак не изменит того, что я люблю свою младшую сестру как жену. Покуда прошлое невозможно стереть человеческими силами, мне никак не избежать судьбы.

Я пожал ему руку, молча поклонился и расстался с этим несчастным молодым человеком. Уже вечерело, и яркие краски дня бледнели в вечернем тумане; обернувшись, я увидел, что мой фаталист стоит на вершине песчаного холма и смотрит в открытое море.

Больше я его не встречал.