Детская печаль

Если детские радости – это песня, то и детские горести тоже. Если непосредственная душа готова петь о радости, живущей в ней, то и о том, что шепчет ей печаль, тоже должна.

Как бы то ни было, я расскажу вам о печали, настигшей меня в детстве (так начал свою историю один человек).

С восьми до пятнадцати лет я воспитывался в доме своего дяди, пока отец и мать жили в Токио.

Семья дяди была богатой для этих мест: ему принадлежало немало полей, а в доме было семь или восемь человек прислуги.

Не могу не благодарить родителей за то, что позволили мне провести детство в деревне. Если бы в восьмилетнем возрасте я поехал вместе с ними в Токио, то, наверное, вырос бы совершенно другим человеком. Вероятно, я стал бы куда умнее, зато, думаю, томик Вордсворта не оставлял бы у меня таких свежих впечатлений и не возносил бы мою душу в бескрайнюю высь.

Бегая по горам, я счастливо прожил семь лет. Дом дяди располагался у подножия холма, вокруг обильно росли деревья, текли река и родник, были и пруды, а чуть дальше – залив Внутреннего моря. Имея в распоряжении и горы, и поля, и леса, и равнины, и море, и реку, я не нуждался ни в чем.

К слову, помню, когда мне было двенадцать лет, как-то ко мне подошел слуга по имени Токудзиро и позвал с собой вечером, пообещав показать одно интересное место.

– А что за место? – спросил я.

– А вот пока не спрашивайте. Какая сейчас разница: если тебя ведет туда Току – значит, неинтересно точно не будет, – улыбнулся он в ответ.

Токудзиро тогда было примерно двадцать два – крепкий молодой человек, сирота, который с одиннадцати-двенадцати лет работал у дяди. Это был жизнерадостный парень, смуглый, стройный, ладно сложенный; выпивая, он пел, а когда не пил, пел за работой. Он не только всегда выглядел веселым, но и отличался исключительной порядочностью, поэтому, хотя с сиротами такое редко бывает, все в округе, начиная с моего дяди, его любили.

– Только дяде с тетей ничего не говорите, – сказал Токудзиро и, напевая, ушел на холм за домом.

Была самая середина лета, вечер выдался ясный и лунный. Вместе с Токудзиро мы вышли в поле, пробежали по тропинке между душистых рисовых стеблей и добрались до речной плотины. Плотина была довольно высокой, и с нее открывался вид на все поля, которые расстилались вокруг. Был еще ранний вечер, и прозрачный холодный лунный свет заливал поля и горы, вдали на полях лежал туман, делая их похожими на сон, лес словно плыл в окутавшей его дымке, а на кончиках листьев невысоких ивовых деревьев у реки, будто жемчуг, блестела роса. Не так далеко начиналась бухта, полноводная от прилива. Мостик, к которому примыкал лодочный причал, будто бы стал совсем низеньким из-за высоко поднявшейся воды, а ивы наполовину тонули в ней.

Над плотиной дул свежий ветер, но на водной глади не было видно даже ряби, и небо отражалось в ней, как в зеркале. Токудзиро спустился с дамбы, отвязал лодку, пришвартованную под мостом, легко запрыгнул в нее, и по тихой водной глади пошли круги.

– Залезайте, скорее, скорее! – позвал он меня и взялся за шест.

Я забрался в лодку, и мы пошли вниз по течению, к устью реки.

По мере того как мы подходили ближе к морю, река становилась все шире, по поверхности разливался ясный лунный свет, а берега все отдалялись друг от друга. Обернувшись, я увидел, что река позади нас скрылась в тумане; лодка тем временем вышла в море.

Мы в полном одиночестве шли на лодке вдоль берега моря, похожего на большое озеро. Токудзиро, который обычно говорил громко и весело, сегодня тихо правил кормовым веслом, напевая себе под нос. Бухта, которую во время отлива можно было принять и за болото, во время высокой воды и залитая лунным светом переменилась так сильно, что я не узнавал привычное пахнущее илом море. С южной стороны в воде отражались перевернутые темные очертания гор, с севера и востока лежала равнина, и лунный свет делал гладь такой синей и безбрежной, что невозможно было понять, где кончается берег и начинается вода; наша же лодочка шла к западной части.

С запада был вход в залив, узкий и глубокий, с высокими берегами; не так много судов бросало здесь якорь, обычно это были либо парусники в европейском стиле, либо лодки окрестных жителей, загружающих здесь соль или торгующих свежеутренним уловом; встречались и корабли, ходившие по Внутреннему морю. По берегам на разной высоте стояли дома, их насчитывалось около сотни – тех, кто предпочел иметь дело с морем, а не обосноваться в горах.

При желании в дальней стороне залива можно было разглядеть фонари, подвешенные на лодках, золотыми змейками отражающие свет звезд в вышине.

До нас доносился шум маленькой гавани. Я не могу сейчас в точности описать вам ее вид, но с той ночи эта картина и по сей день встает у меня перед глазами. Ясной лунной ночью моряки вышли на палубы, жители окрестных домов – на улицы, окна, выходящие на залив, открывались одно за другим, покачивались на ветру фонари, водная гладь блестела, как масло; кто играл на флейте, кто пел, кто бренчал на сямисэне и смеялся – все эти звуки доносились из оживленных домов, стоявших над водой, и все это казалось таким веселым и ярким и в то же время словно нарисованным на картине – нет, я никогда не смогу забыть это место с его одинокими силуэтами гор и мерцанием воды в лунном свете.

Меж тем мы скрылись в темной тени парусника, и Токудзиро пришвартовал лодку у терявшихся во мраке каменных ступеней.

– Выходите, – сказал мне Токудзиро. На плотине он тоже не сказал ничего, кроме «Залезайте», а за все время в лодке мы не обменялись и словом. Я совсем не понимал, зачем он привез меня сюда, но все же послушался.

Токудзиро привязал лодку, затем подошел к каменной лестнице и зашагал наверх, а я молча последовал за ним. Лестница была меньше чем полкэна в ширину, по бокам ее стискивали высокие стены. Поднявшись, мы оказались в каком-то месте, похожем на сад возле чьего-то дома. В углу дощатого забора, огораживающего сад с четырех сторон, стояла водосборная кадка, а за забором виднелась темная верхушка дерева, похожего на нацумикан; в лунном свете на земле отчетливо виднелись все тени, но вокруг стояла тишина и не было ни души. Токудзиро на мгновение остановился и прислушался, но сразу же шагнул направо, к забору, и толкнул его: бесшумно отворилась скрытая в тени черная дверца, прямо за которой начинались ступеньки. Едва дверца открылась, послышались чьи-то шаги.

– Току-сан, это ты? – из темноты показалась молодая женщина.

– Ждала? – спросил Токудзиро и, глянув на меня, добавил: – Я паренька привел.

– Пусть заходит. И ты тоже поскорее входи. Не надо здесь торчать, – сказала женщина, и Токудзиро быстро ступил на лестницу.

– Смотрите, тут темно, – обронил он и вместе с женщиной поднялся наверх. Мне больше ничего не оставалось, кроме как последовать за ними по темной узкой крутой лесенке.

Это был один из домов свиданий с побережья; женщина привела нас к маленькой усадьбе всего в одну комнату. С веранды открывался вид и на порт, и на дальнюю сторону залива, и на поля вдалеке, и даже на край моря на западе. Вот только сам дом был всего на шесть татами, ветхий, и никто не назвал бы его роскошным.

– Мальчик, заходи сюда, – сказала женщина, принесла к перилам подушки для сидения и подала мне нацумикан и других местных сластей. Когда она открыла дверь, я увидел, что за ней стоят уже готовые к подаче сакэ и закуска. Женщина принесла и их и села напротив Токудзиро.

У него был на редкость напряженный вид, и поданную ей чарку он осушил залпом.

– Ну так, когда ты решила? – спросил он, уставившись на нее. Ей было лет девятнадцать-двадцать, но она выглядела такой бледной и осунувшейся, что я подумал, уж не больна ли она.

– Завтра, послезавтра, через два дня, – начала она загибать пальцы, – через два дня. Вот только сейчас опять начала сомневаться.

Она опустила голову и аккуратно утерла глаза рукавом. Токудзиро налил себе сакэ и жадно выпил.

– Да что теперь-то говорить, уже ничего не поделаешь.

– Это правда… Вот только как подумаю об этом, так и кажется, что умереть, может, и то было бы лучше.

– Ха-ха-ха… Смотрите-ка, сестрица говорит, что хочет умереть, что делать? Э, я же привез тебе мальчика, как обещал, хоть посмотри на него как следует.

– Я уже смотрю на него. И правда, очень похож, нарадоваться не могу, – с улыбкой сказала женщина, пристально глядя на меня.

– А на кого я похож? – удивленно спросил я.

– На моего братишку. Пусть ему и много чести быть на вас похожим, но вот, посмотрите…

– Молодой господин, она мне как показала карточку, я сразу сказал, что на нашего-то совсем не похоже, да она упросила, мол, приведи его ко мне, вот я вас сюда и привел. Угощайтесь, сколько душе угодно, а то нехорошо будет, – сам Токудзиро меж тем пил одну чарку за другой. Пододвинувшись поближе ко мне, женщина ласково улыбнулась и сказала:

– Угощу вас всем, чем скажете. Так чего вам хочется?

– Ничего не хочу, – ответил я и отвернулся.

– А покататься на лодке? Может, покатаемся вместе? Да, точно, пойдемте кататься! – с этими словами она поднялась на ноги и направилась к выходу; я послушно последовал за ней вниз по ступенькам, а Токудзиро только смеялся и смотрел на нас.

Спустившись по все той же каменной лестнице, женщина усадила меня в лодку, отвязала ее, легко запрыгнула в нее сама и ловко взялась править шестом. Я был еще мал и только поражался ее поведению.

Когда мы отошли от скалы, я поднял голову и увидел, что Токудзиро, облокотившись о перила, смотрит на нас сверху. В домике горел свет, снаружи ярко светила луна, и он был как на ладони.

– Осторожнее, там может быть опасно! – крикнул Токудзиро сверху.

– Все хорошо! – ответила женщина. – Скоро вернемся, погоди немного!

Мы миновали шесть или семь больших и маленьких лодок и скоро вышли на простор, где начиналось открытое море. Луна светила так ярко, что можно было подумать, будто осень уже наступила; женщина перестала грести и села рядом со мной. Посмотрев на луну, она снова огляделась по сторонам и спросила:

– Сколько вам лет?

– Двенадцать.

– На фотографии братишке тоже двенадцать. Сейчас ему должно быть шестнадцать… Ну да, шестнадцать, но мы расстались, когда ему было двенадцать, и с тех пор не виделись, так что мне он все кажется вроде вас, – она всматривалась в мое лицо, и в глазах ее стояли слезы. В лунном свете ее лицо казалось еще бледнее.

– Он умер?

– Нет, если бы умер, я бы уже смирилась, но с тех пор как мы расстались, я даже не знаю, где он. Родителей мы лишились рано, остались вдвоем, брат да сестра, держались вместе, пока могли, а потом наши пути разошлись, и теперь я даже не знаю, жив ли он. Совсем скоро меня заберут в Корею. Кто знает, сможем ли мы еще увидеться, – пока она говорила, по ее щекам стекали слезы; она не вытирала их, лишь плакала, глядя на меня.

Я смотрел на берег и молча слушал. Отражения огней домов на воде мерцали и покачивались. Под звук плавно поскрипывающего кормового весла гребцы на большой плоскодонке чистыми голосами напевали матросскую песню. В этот момент я ощутил в своей детской душе какую-то непонятную печаль.

Вдруг на полном ходу приблизилась еще одна лодка: это был Токудзиро.

– Я сакэ захватил! – крикнул он во весь голос, когда оказался в двух-трех кэнах от нас.

– Вот и славно, а я как раз рассказывала мальчику про своего брата и плакала, – ответила женщина, подгребая к лодке Токудзиро.

– Ха-ха… Я знал, что так и будет, вот сакэ и захватил. Ты пей, пей, а я спою! – Похоже, Токудзиро уже был изрядно пьян. Женщина до краев наполнила поданную им большую чарку и, глазом не моргнув, выпила.

– Еще одну! – в этот раз Токудзиро сам ей налил; она снова осушила чарку и, глядя на луну, с пьяным облегчением вздохнула.

– Вот и чудно. А теперь я спою.

– Нет, Току-сан, я хочу выплакаться как следует. Здесь не увидит и не услышит никто, так дайте мне поплакать. Дайте мне выплакаться!

– Ха-ха… Тогда плачь, а мы вдвоем послушаем, – улыбнулся Токудзиро, глядя на меня.

Вдруг женщина низко опустила голову и разрыдалась. Она плакала беззвучно, только спина сотрясалась, будто от боли. Токудзиро с неожиданно серьезным видом смотрел на нее, но вдруг отвернулся в сторону гор. Прошло еще немного времени, и я сказал:

– Току, нам пора домой.

Женщина неожиданно подняла голову.

– Уж простите, действительно, не стоило вам видеть моих слез… Хорошо, что вы пришли, я как будто с братишкой встретилась. Вы тоже растите поскорее да станьте большим человеком, – сказала она дрожащим голосом. – Току-сан, время уже и вправду позднее, возвращайтесь оба скорее, пока дома вас не хватились. А я уже выплакалась. Со вчерашнего дня на душе кошки скребли, а теперь вроде полегчало.

Женщина следовала за нами еще три-четыре те и не перестала грести, пока на нее не прикрикнул Токудзиро. Потом две лодки стали все больше и больше отдаляться друг от дружки. На прощание она посмотрела на меня и несколько раз повторила:

– Вы уж, пожалуйста, не забывайте обо мне.

Прошло семнадцать лет, но я и по сей день отчетливо помню все, что видел той ночью, и не забыл бы, даже если бы захотел. Даже сейчас перед глазами всплывает лицо той несчастной женщины. Печаль, которая легкой дымкой окутала мою душу в ту ночь, с годами сгущается все сильнее, и сейчас, стоит мне вспомнить обо всем этом, в сердце пробуждается невыносимая глубокая тихая грусть, с которой я ничего не могу поделать.

Позже Токудзиро с помощью дяди стал зажиточным крестьянином, сейчас у него двое детей.

Что стало с той женщиной после отъезда в Корею: бродит ли она сейчас где-то там за краем света и мужественно продолжает жить или же уже покинула этот мир, а вернее, отправилась в край тихой смерти – я, разумеется, не знаю. Не знает и Токудзиро.