Учитель Томиока

В бывших владениях некоего князя, сказать более точно не могу, зародилось множество семейств новой аристократии, но в напряженной обстановке Реставрации или же волею случая большинство скатилось вниз – не то что до баронов, даже место губернатора префектуры для их отпрысков оказалось недосягаемо. Многие попусту доживали жизнь, старясь и загнивая в родных краях, но только среди них находились такие чудаки – упрямые, своенравные, высокомерные; учитель Томиока не был исключением.

Учитель Томиока прославился не только по всей округе, но, пожалуй, даже среди тех знатных господ, что жили в Токио. Сыскалось бы немало и тех, кто, услышав его имя, сразу же припомнил: «А, этот» – и нахмурился. Вот настолько известен был этот старик.

Что же делал учитель в своих родных краях? Отказавшись от попечения родни, он назвал свой в пять комнат дом, стоявший среди обширного поля, частной школой и, собрав семь или восемь окрестных подростков, обучал их классическим китайским текстам. Жил он с самой младшей дочерью и старым слугой, который и вел все хозяйство.

Эта самая дочь по имени Умэко, еще когда ей было лет шесть-семь, была на редкость хорошенькой, и все говорили, что она вырастет красавицей; так оно и вышло, с каждым годом она становилась все краше, а когда минула ее семнадцатая весна, в конце восемнадцатого лета с учебы в Токио, незадолго до начала следующего семестра, вернулся домой юрист Оцу Тэйдзиро.

К этому времени уже трое бывших учеников частной школы учителя Томиоки (разумеется, они ходили и в обычную начальную школу, а на его уроках изучали китайские тексты) окончили университет, и каждый из этих троих решил, что барышня Умэко будет принадлежать ему. Все местные это знали, и никто не возражал, хотя многих молодых людей занимал вопрос, кто же из троих в конце концов увезет барышню Умэко с собой в Токио.

Итак, один из них троих, юрист Оцу Тэйдзиро, вернулся домой. К западу от перевала, до самого берега реки, и в городке, и в деревнях, среди множества домов к обычным темам для бесед добавился один новый интересный вопрос. Все окрестные хозяйки жадно обсуждали, уж не приехал ли наконец молодой Оцу за О-Умэ-сан и как, должно быть, огорчатся Такаяма Бун-сан и сын Хасэгавы, если у первого все пройдет гладко; хотя уж наверное у этих двоих есть на примете не только О-Умэ-сан, ведь несмотря на то что здесь, в деревне, она и слывет красавицей, в Токио, должно быть, полно девушек не хуже.

Однажды вечером молодой джентльмен приятной наружности в европейском костюме остановился перед домом учителя Томиоки; некоторое время он нерешительно стоял, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, но в конце концов вошел в ворота и, остановившись перед входом, позвал:

– Разрешите войти!

Даже голос у него при этом слегка дрожал.

– Кто там? – сердито отозвался учитель.

Фусума тихо раздвинулись, и на пороге показалась Умэко, которая при виде молодого человека тут же покраснела. Приветственно кивнув ему, она скрылась в доме.

– Что, это Оцу Тэй-сан? Скажи, чтоб заходил скорее, – отчетливо раздался низкий голос учителя.

Сопровождаемый Умэко, Оцу вошел в гостиную учителя Томиоки, ту самую комнату, где когда-то читал классические тексты. Разумеется, за годы учебы в университете однажды летом, когда приезжал на каникулы, он уже навещал учителя.

Далее разговор между старым ученым и молодым юристом звучал примерно так.

– Здравствуй, Оцу. Вернулся, значит?

– Да, выучился вот на юриста.

– А дальше что будешь делать?

– Решено, что буду служить в министерстве внутренних дел. Это-сан помог с местом.

– Вот оно как, что ж, это хорошо. К слову, Это-сан – кто это такой?

– Маркиз Это… Тёкубун-сан.

– А-а, Санскэ, значит. Ясно, ну так бы сразу и сказал, что Санскэ. Кстати, как у него дела?

– Как обычно, все хорошо.

– Вот как, вот и славно. А у Кёноскэ как?

– Насколько я знаю, и у него все отлично.

– Вот как. Передавай им привет от меня, как встретишь.

– Разумеется.

– Попроси их, пусть хоть письмецо напишут. Передай, что маркиз маркизом, а старые благородные семьи забывать не следует. Вообще, кланяться перед ними, донимать просьбами – пятно на имени школы Томиока. Сказал бы мне, так я им сам бы письмо написал. Меня бы они ослушаться не посмели.

И беседа подошла к концу. Учитель Томиока сохранял совершенно невозмутимый вид. Оцу сразу же откланялся; в передней его проводила Умэко. Искоса глянув на нее, он сказал ей только: «До скорой встречи», поспешно вышел за ворота и только тогда с облегчением вздохнул.

– Невозможно! Он все никак не излечится от своего высокомерия. И Умэко-сан тоже хороша, наверняка посмеялась надо мной, – ворчал молодой человек, шагая по темной дороге среди полей, но на душе у него было неспокойно.

Спустя пять-шесть дней пошли слухи, что Оцу Тэйдзиро сговорили с дочерью Куроды. Услышав это, многие пораженно качали головой. Но все так и было: дочь землевладельца Куроды, барышня Тамако, хоть красотой и изрядно уступала Умэко, как раз окончила префектуральную женскую школу и вернулась домой; хлопотами кого-то из друзей семьи и решился ее брак с Оцу. Когда все разрешилось столь странным образом, уже и молодые сплетники вслух болтали о том, как будут соперничать Хасэгава и Такаяма и чьей в итоге станет Умэко.

К слову, поспешно женившись, по возвращении в столицу Оцу изъявил желание отправиться в свадебное путешествие, из-за чего не только в его семье, но и в семье Курода поднялся небывалый переполох. Оба семейства принадлежали к деревенскому высшему обществу и к торжественным церемониям относились крайне серьезно. В сельской местности это огромное событие, хоть и не сравнимое с теми праздниками, что в городе устраивают семьи Ивасаки или Мицуи. Оба семейства сбивались с ног, готовясь к свадебной церемонии.

И вот, когда настал день свадьбы, около трех часов пополудни недалеко от устья местной речки, в тени буйно разросшихся прибрежных ив стояли с удочками два рыбака. Один из них был учитель Томиока, второй – директор сельской школы Хосокава Сигэру, тоже бывший ученик Томиоки, молодой человек двадцати семи лет.

Они уже два или три часа стояли так с удочками; был конец лета, близилась осень, и яркое солнце, клонившееся к западу, озаряло дальние деревни и окрестности, холмы и лес; солнечные лучи согревали рыбакам спину, заливая светом их склоненные соломенные шляпы и белые юката.

Они почти не разговаривали, погруженные каждый в свои мысли, но вдруг директор школы Хосокава спросил у старика:

– Учитель, Оцу приглашал вас на свадьбу сегодня вечером?

– Приглашал, да я не пойду! – ответил учитель густым басом. На самом деле его не пригласили. Неизвестно, почему Оцу не позвал его. – А тебя?

– Мне сейчас с Оцу не сравниться положением, так что он меня и не звал.

– Да и если бы позвал, не ходи. Какой дурак пойдет к этому пустозвону? Да для него и дочка Куроды слишком хороша! Если так посмотреть, трое один университет окончили, да Такаяма и Хасэгава куда лучше него, а из них двоих Такаяма намного более стоящий.

Хосокава промолчал и ничего не ответил, только уставился на воду. Старик Томиока тоже замолчал.

Через некоторое время на насыпи за рекой показались трое, беседовавшие на ходу. В тени ивовых зарослей их было не разглядеть, но время от времени меж деревьев мелькали то шляпа, то зонтик. Судя по голосам, один из них точно был Оцу Тэйдзиро, второй – кто-то из его друзей, а третий – приказчик Куроды. И старый Томиока, и Хосокава Сигэру невольно прислушались. Все трое, громко смеясь, как раз оказались напротив того места, где стояли два рыбака, но, разумеется, не заметили их.

– Да ты ведь говорил, что по уши влюблен в дочку Томиоки, барышню О-Умэ, – сказал приказчик Куроды.

– Неправда, все неправда! Ладно О-Умэ-сан, но становиться зятем ее упрямого папаши – ни за что! Ха-ха… Но мне жаль О-Умэ-сан, с ее свихнувшимся от гордости отцом она в свет не выйдет никогда, – этот голос точно принадлежал Оцу Тэйдзиро.

Все трое громко расхохотались. Старик Томиока бросил удилище, выпрямился и, бешено глядя на всех троих, громко рявкнул:

– Болван!

Его грозный голос эхом отозвался на водной глади.

Трое на противоположном берегу явно испугались и, заметив учителя и его спутника, сразу же понизили голоса и поспешно скрылись из виду.

Старик Томиока стоял и злобно смотрел им вслед, пока не стихли звуки шагов, но потом перевел взгляд на лысые вершины гор, на холмы, поросшие сосенками и залитые безмолвными солнечными лучами; в их ярком свете во всем окружающем пейзаже уже ощущалась осенняя тишина, которая словно заливает человеческую душу печалью. Высокий могучий старик рассеянно смотрел вдаль, иногда моргая; вдруг он с неожиданным бессилием, так не похожим на его обычное расположение духа, повернулся к Хосокаве.

– Занеси ко мне домой мою удочку. Я ухожу, – бросил он и скрылся.

Оставленный в одиночестве Хосокава без всякого интереса снова закинул удочку, но мысли занимали его целиком. Через некоторое время он вяло свернул леску, достал корзину для рыбы из воды, забросил свою удочку вместе с учительской на плечо и отправился к дому Томиоки, который находился как раз неподалеку.

Там его встретил старый слуга Курадзо и тихо спросил:

– С учителем что-то случилось?

– Да нет, ничего.

– Да просто с ним будто бы что-то странное творится, вот я и подумал, не случилось ли чего.

– А что сейчас учитель делает?

– Отправился спать, да вызвал к себе барышню и о чем-то потихоньку с ней разговаривает…

– Вот как.

– Да вы заходите, оставайтесь до вечера.

– Нет, лучше вечером зайду!

И Хосокава, неся на плече удочку, с болтающейся в руке корзиной и с унылым видом вернулся домой. Был уже пятый час, и его ждала за прялкой старая мать.

Около восьми часов вечера, как раз когда старый Томиока заканчивал ужин, директор школы Хосокава снова пришел к нему.

Дорога меж полей была ярко освещена фонарями по случаю свадьбы Оцу, и директор по пути встретил несколько человек из числа приглашенных. Он знал всех и обменялся с ними двумя-тремя словами, но на душе от этого легче не становилось.

Когда он добрел до дома Томиоки, ворота были закрыты, а внутри стояла тишина. Директор удивился, но его дело к учителю было не столь срочным, чтобы стучать в ворота, и он просто бродил перед ними, погруженный в раздумья. Вдруг на дороге у поля показался торопливо шагающий старый Курадзо.

– Эй, Курадзо, учитель уже лег спать?

– Ох! Учитель Хосокава, так ведь учитель Томиока только что отправился в Токио! – запыхавшийся старик остановился прямо перед Хосокавой.

– В Токио?! – у Хосокавы слова словно застряли в горле.

– Да, в Токио!

– Да что же случилось?! А О-Умэ-сан?

– Уехала с ним.

– Так что могло случиться?! – директор был поражен, и вместе с тем грудь ему сдавила тревога. На душе стало пусто и как-то тоскливо.

– Да вы заходите, – сказал Курадзо, открывая ворота.

Директор вошел следом за ним в ворота и присел на энгаву; ему казалось, что все происходит во сне.

– А вы, учитель, не знаете?

– Да что я могу знать, мы сегодня были на рыбалке, но он ничего мне не говорил.

– Правда? – Курадзо с удивленным видом закурил.

– А ты не знаешь, почему он уехал?

– Мне он только велел срочно отнести письмо к деревенскому старосте, а когда я отнес и вернулся, он уже собрался в дорогу. Я проводил их до станции и вот вернулся. Что я могу знать?

– Хм-м, – директор школы задумался. – А он говорил, когда вернется?

– Сказал, что дней через десять, но я сам точно не знаю…

– Ясно… – вздохнул директор. – Я еще приду.

Он поспешно вышел из ворот Томиоки и сразу же направился к деревенскому старосте. Это был мужчина лет сорока, в полном расцвете сил, зажиточный и пользовавшийся доверием всей деревни; директор всегда советовался с ним.

– Вы знаете, что учитель Томиока уехал в Токио? – спросил директор Хосокава, едва войдя к старосте.

– Как же, знаю, мне вот только что Курадзо принес от него письмо с просьбой присмотреть за его домом, – ответил староста, по шею укрытый одеялом. Его пригласили на свадьбу Оцу, но он простудился, не смог пойти и остался в постели.

– Зачем ему так срочно уезжать?

– В письме он ничего не писал, но в целом можно себе представить, – усмехнулся староста, пристально глядя на Хосокаву. Он давно заметил, что тот тайно сгорает от любви к Умэко.

– Но я не понимаю, – вздохнул директор школы.

– Что тут непонятного? Оцу женился на О-Тама-сан, дочке Куроды, учитель Томиока малость не на это рассчитывал. Вот он и решил: ладно, мол, у меня свои планы, – взял барышню О-Умэ и поехал с ней в Токио наведаться к маркизу Это или графу Иносита. Иносита, мол, позаботься о моей дочке.

– Правда?

– Конечно! Тем более учитель все время не нахвалится на Такаяму, наверное, собирается сказать графу Иносита, чтобы тот выдал барышню О-Умэ за Такаяму. Что ж, Такаяма и так давно на нее заглядывался.

– Это правда? – голос Хосокавы дрожал.

– Еще бы! Видимо, хочет утереть Оцу нос, да к тому же учитель уже сильно состарился, видимо, хочет решить вопрос с барышней и умереть со спокойной душой.

Староста спокойно объяснял директору очевидные вещи, верно желая, чтобы Хосокава поскорее все понял.

– И правда, учитель хоть и выглядит крепким, недолго ему уже осталось! – бессильно ответил тот и сразу же покинул дом старосты.

Бедный Хосокава Сигэру! Он был совсем раздавлен. К его отчаянию примешивалась еще и неясная тревога. Его никак не покидала мысль: «Если бы я только имел образование!» В детстве в начальной школе он превосходил и Оцу, и Такаяму, и Хасэгаву, да и на уроках Томиоки был лучшим, учитель любил его больше прочих учеников. Но денег у семьи не имелось, и он не смог пойти даже в среднюю школу; в конце концов Хосокава за казенный счет поступил на учительские курсы, окончил их и начал преподавать в начальной школе. По своей природе он ничем не уступал своим троим соперникам, но сейчас, когда учитель Томиока то и дело заговаривал о них, ему стало ясно, что он предпочтет Оцу, или Такаяму, или еще кого-нибудь преуспевшего в жизни, чтобы вручить им барышню О-Умэ на блюдечке! К несчастью, помимо разочарования в любви Хосокаве пришлось проглотить и страдания другого сорта.

Но он был человеком верным себе и стойким и даже из-за этих терзаний не бросал своих директорских обязанностей. Как обычно, с невозмутимым видом он руководил пятью-шестью преподавателями и направлял несколько сотен учеников, хотя тень скорби и следовала за ним повсюду.

Через неделю после отъезда в столицу учитель Томиока в сопровождении Умэко вернулся домой. Когда директор прочитал его письмо, гласившее: «Я только что вернулся, приходи в гости вечером», – то невольно оглянулся по сторонам.

Рисуя в воображении всевозможные картины, Хосокава поспешно дошел до старика и обнаружил там старосту, оба уже выпивали. Умэко со своей обычной улыбкой подливала отцу сакэ.

– А, Хосокава! Удивился, наверное, что я так внезапно уехал? Захотел вдруг показать дочке Токио. Я и собирался-то всего на десять дней, да все так раздражало, что через три дня потянуло обратно. Да что там говорить, от всех земляков, что там живут, толку никакого, ни одного стоящего человека!

Директор школы, словно не понимая, что происходит, как будто пребывая в каком-то дыму, не мог сказать ни слова, только смотрел то на учителя Томиоку, то на старосту. По лицу старосты пробежала странная улыбка.

– Так вот, слушайте, я вместе с дочерью заходил и к Иносита Бункити, и к Это Санскэ; можно же хоть что-то сказать человеку, который спустя столько времени приехал из их родных краев, да еще и с дочерью, а они! Сидят с важным видом, один маркиз, другой граф, да так высокомерно, так грубо, просто невыносимо. Я этого тоже не стерпел и полчаса у каждого не пробыл, сразу вернулся в гостиницу, – он залпом осушил чарку и посмотрел на Хосокаву. – Ладно эти двое, у них это уже привычка, но уж чего я не смог стерпеть, так это поведения Такаямы и Хасэгавы. Слушай, Хосокава, эти двое полные бестолочи, такие же, как Оцу, нахальные, дерзкие, высокомерные; думают, раз стали мелкими чиновниками, могут задирать нос. Тут уж и я не стерпел. Так вскипел, что сразу же начал собираться обратно домой, и тут как раз является ко мне Такаяма с удивленным видом: мол, раз уж вы привезли дочь, так пусть останется пока у графа Иносита, мол, ему жаль Томиоку, хочет хотя бы о его дочери позаботиться. Меня ему, значит, жаль! Да меня в этот момент словно по голове ударили. Ты, небось, тоже думаешь, говорю, что тебе меня жаль, потому и дочь мою в жены хочешь, болван?! Так я на него и закричал.

– А что сделал Такаяма? – выдавил директор школы.

– А что он сделал? Покраснел и убежал прочь. А я сразу же отправился вон из Токио и вернулся домой, никуда не сворачивая.

– Значит, вся поездка была напрасной? – осторожно спросил директор школы.

Учитель постепенно воспрянул духом, начал рассказывать о былых днях и разносить в пух и прах новую аристократию; староста меж тем незаметно ушел. Хосокава стойко сидел и слушал, пока учитель не устал от разговоров и не уснул пьяным сном. Когда он собрался домой, Умэко вышла в переднюю проводить его, и директор улыбнулся ей. Когда он шел через поле, ему казалось, что бремя последних нескольких дней стало вдруг легче, и он так быстро шагал по дороге, что и сам не заметил, как добрался до дома.

Через день деревенскому старосте пришло письмо от правоведа Такаямы из Токио. В нем было написано следующее:

«Стоило мне узнать, что учитель Томиока прибыл в Токио, как он сразу же уехал; это немало меня огорчило, ведь учитель был упрям, как и всегда. Ни мы, ни, разумеется, наши старшие товарищи и не думали оказать ему холодный прием, но учитель почему-то решил именно так и рассердился на нас. Он сложный человек, и мы ничего не можем с этим поделать. Я давно уже хотел взять госпожу Умэко в жены и попросил графа Иносита оставить погостить у себя ее одну, а потом начать переговоры о браке, однако, к сожалению, из-за внезапного отъезда учителя этот план не осуществился. В госпоже Умэко меня привлекает не только внешность: как вы знаете, у нее прекрасный характер, такая редкость среди современных девушек. В Токио я встречал многих девиц из знатных семей, но не видел ни одной, которая была бы так же непосредственна, чиста и искренна, как госпожа Умэко. Мягкость, спокойствие и бесконечная доброта – истинно женские добродетели – свойственны ей в полной мере. Полагаю, в этом вы со мной согласны. К слабым сторонам госпожи Умэко можно причислить разве что нехватку твердости духа, но глупо было бы искать человека, полностью лишенного недостатков, а госпожа Умэко и так достаточно близка к совершенству; кроме того, с моей точки зрения, недостаточно твердый характер, напротив, добавляет ей трогательности. Я пишу это не из мимолетного увлечения – нет, я почитаю ее всем сердцем, а потому прошу подать мне руку помощи и как-нибудь улестить старого учителя: на свете нет человека, которого было бы труднее переубедить, чем его. Если вы сумеете что-нибудь придумать, я со своей стороны попрошу графа Иносита начать все приготовления. Нижайше прошу вас исполнить мою просьбу.

Однако я бы хотел, чтобы вы выбрали наилучший момент для разговора со стариком, попусту торопиться здесь – значит потерпеть неудачу. И хотя я верю, что в этом отношении вы не допустите оплошностей, но у старого учителя, как и у всякого человека, есть чувства, и постичь их могут только понимающие люди. Натуре учителя свойственны стойкость и терпение, но непредсказуемый путь Реставрации повел его окольной дорогой, и он не достиг подобающего ему положения; ровесники его становились виконтами и графами, те, кто младше, – маркизами и баронами, а он остался старым сельским учителем; каждый раз, задумываясь об этом, он злился все больше, это вошло у него в привычку, и в конце концов он стал совсем уж невыносимым человеком. В глубине души учителя сражаются двое: один из них истинный господин Томиока, второй – учитель Томиока, порождение труда всей его жизни. К тому же учитель Томиока обычно жестоко подавляет Томиоку-человека; в результате на что бы ни надеялся, на что бы ни был согласен, чего бы ни желал всей душой человек Томиока, если это хотя бы немного задевает упрямого, обозлившегося учителя Томиоку, тот разрушит все одним ударом. Думаю, об этом вы знаете и сами, но будьте осторожны, выберите момент, который подойдет для разговора наилучшим образом».

Письмо было длинным и страстным. Уяснив общую картину, староста подумал, что надо бы выбрать подходящий момент, чтобы беседа прошла гладко.

Спустя три дня вечером староста наведался к старому Томиоке посмотреть, представится ли возможность сегодня. Но в гостиной уже сидел директор школы Хосокава, они со стариком выпивали, и учитель был в таком расположении духа, что староста не стал надолго задерживаться и ушел домой.

Миновало еще пять дней, и около двух часов дня староста снова заглянул к Томиоке. Тут из-за ворот послышался голос учителя.

– Дура! Все с ума посходили, и ты туда же? Что смешного, тупица?! – грохотал его громкий голос где-то поблизости. Удивленный староста, не понимая, кого он бранит, остановился у ворот и прислушался. В этот момент наружу осторожно вышел старый Курадзо.

– Слушай, Курадзо, на кого это он так кричит? – спросил староста. Курадзо жестом прервал старосту и прошептал ему на ухо:

– Это он на барышню.

– На госпожу О-Умэ? – удивленно вытаращил глаза тот. До сего момента старый Томиока ни разу не повышал на Умэко голос. С ней старый учитель обходился как с ребенком, отец и дочь всегда жили в ладу; учитель Томиока так любил ее, что рядом с ней казался совершенно другим человеком. – Но за что? – потрясенно спросил староста.

– Уж не знаю, за что, но как они вернулись из Токио, так учитель каждый день напивается и, хоть и был всегда так добр к барышне, в последние два-три дня, чуть что, начинает кричать на нее во весь голос. Я уж и не знаю, что с этим делать, – жалобно сказал слуга. – Таким манером он долго не продержится, хоть и нехорошо так говорить…

Курадзо часто заморгал и в этот момент со стороны дома раздался крик учителя:

– Курадзо! Курадзо!

Курадзо, понизив голос, торопливо проговорил:

– Но по вечерам к нам обычно господин директор школы приходит, тогда учитель хоть немного успокаивается. Господин директор – человек покладистый, что ни скажи, не перечит, да и сам по себе тихий, вот учитель с ним немного и веселеет…

– Курадзо! Курадзо, куда ты запропастился?! – снова раздался зычный голос учителя.

Курадзо быстро поклонился и поспешно ушел обратно в сад. Староста еще немного постоял и подумал, сложив руки на груди, а после со вздохом отправился обратно домой.

Пока деревенскому старосте не представлялся удобный случай выполнить просьбу Такаямы, директор школы Хосокава Сигэру почти каждый вечер приходил к учителю Томиоке и засиживался за разговорами до одиннадцатого часа. Во время этих бесед сам он говорил мало, слушая и жалобы, и брань, и страстные речи, и хвастливые рассказы. К этому времени старик бывал уже полностью во власти сакэ и, как и говорил Курадзо, речи его становились все грубее, а характер – тяжелее. Его отношение к Умэко изменилось, и иногда он даже кричал ей: «Дура! Хоть бы ты умерла – пока ты жива, я сам помереть не могу!» Но Умэко стойко все терпела и кротко ухаживала за ним. Как-то Курадзо сказал:

– Барышня, подобных вам нет. Про таких, как вы, говорят «богоподобная». Как же я вами восхищаюсь…

Из глаз старика при этом текли крупные слезы.

Так пролетело время до середины осени. Тогда Хосокава Сигэру простудился и несколько дней не мог прийти к учителю, но отправился навестить его, как только спал жар.

В доме учителя стояла тишина, и Хосокава, немного удивившись, прошел внутрь: в комнате, смежной со спальней Томиоки, Умэко сидела за шитьем в одиночестве. Она не подняла головы, когда вошел Хосокава, и, присмотревшись, он разглядел в свете лампы, что по ее бледному лицу стекают слезы.

– О-Умэ-сан, что случилось? – удивленно спросил он.

Умэко не подняла головы и молчала, глядя на иглу.

– Кто там? – крикнул старый учитель из соседней комнаты.

– Это я, Хосокава.

– Так почему не заходишь? У меня к тебе дело, иди сюда!

– Уже иду, – учитель поднялся с места, и вдруг Умэко подняла на него глаза: слезы лились прямо ей на колени. Пораженный, Хосокава замешкался, но не смог произнести ни слова и, не в силах задерживаться, прошел в комнату к учителю. По всему его телу пробежала какая-то непонятная дрожь; садясь на место, он побледнел. Учитель Томиока лежал в постели, и у его изголовья стояли пузырьки с лекарствами.

– Вы нездоровы? – наконец смог хрипло выговорить Хосокава. Старый Томиока ничего не ответил, и в комнате воцарилась такая тишина, что Хосокаве показалось, будто он задыхается.

– Хосокава! Зачем ты ко мне постоянно приходишь, а? – через некоторое время спросил старик, не поднимая головы, таким голосом, словно хотел надавить на собеседника или оскорбить его.

Хосокава не мог сказать ни слова.

– Так зачем ты приходишь? Навестить меня? Дочку мою проведать, а?! Отвечай!

Хосокава сидел, закрыв глаза, стиснув зубы, с опущенной головой и сжав кулаки на коленях.

– Ты на дочку мою нацелился! Хочешь себе ее забрать, да?! Ха!

Кулаки Хосокавы задрожали.

– Подумай головой! Ты же всего-то директор сельской школы. Такаяма и Хасэгава, которые вместе с тобой у меня учились, люди образованные, а я и им дочь не отдал. Знай свое место! Болван!

Лицо директора залилось краской. На стиснутые кулаки закапали слезы. Даже человек, поносивший знатных особ, говорит такое – значит, и для него титул важнее, чем личность. «Как же низко вы пали», – почти вырвалось у него, но он сдержался. «Не следует принимать слова учителя всерьез: если бы он собирался противиться ему, пытаясь переубедить, с самого начала не следовало бы ходить к нему», – подумал он.

– Так что же, ты так сильно хочешь мою дочь в жены, а?!

Директор не ответил ни слова.

– Говори! Если любишь ее, будь мужчиной, говори прямо, слышишь!

Хосокава вскинул голову.

– Так и есть! Я очень хочу взять Умэко в жены! – выпалил он, глядя прямо на учителя.

– А если я скажу, что не отдам, что будешь делать?

– Ничего я тогда не смогу сделать!

– Ступай домой! И не приходи, пока не позову! Иди! – бросил старик и отвернулся.

Хосокава сразу же поднялся и вышел из комнаты; вдруг плачущая Умэко встала и последовала за ним в переднюю, чтобы проводить.

– Пожалуйста, не сердитесь на отца за то, что он наговорил… Вы же знаете его характер, – тихо сказала она.

– Нет, я не сержусь. Прошу вас, берегите отца и себя тоже… – не договорив, он поспешно вышел за ворота.

Тем вечером Хосокава вернулся домой за полночь. Неизвестно, где он бродил; мать все еще не ложилась, ожидая его возвращения; она с тревогой посмотрела на бледное лицо сына, в котором читалось разочарование.

– Неужто ты снова простудился? Нехорошо гулять допоздна по вечерам, пока совсем не поправился.

– Да что там, ничего страшного, – невозмутимо ответил Хосокава и ушел к себе. Мать посмотрела ему вслед и тихо вздохнула.

На следующий день директор школы Хосокава отправился на службу и, как обычно, приступил к своим обязанностям, хотя в груди его разгоралась тревога, какой он не знал с самого рождения.

Если бы учитель Томиока просто его побранил, это наверняка бы его терзало; он бы мучился от этих мыслей, но боролся с ними, и сила воли бы позволяла ему стойко все выдержать.

Но сейчас Хосокава сам не мог понять природу своей тревоги. «Почему Умэко плакала в тот вечер? Когда учитель позвал меня и я пошел к нему, почему она с таким лицом, вся в слезах, на меня смотрела? Умэко наверняка слышала из соседней комнаты, как я открыл учителю свои желания, и если мои надежды совсем бесплодны, стала бы она утешать меня так, когда я уходил?..»

«Умэко любит меня, по крайней мере ей не внушает неприязни моя любовь», – эта мысль упрямо засела у него в голове. Однако, если подумать, Умэко всегда была со всеми одинаково добра и с каждым по-особенному любезна, поэтому Хосокава все еще сомневался. Каждый раз, когда он вспоминал, как она подняла на него заплаканные глаза, то ли умоляя его, то ли прося прощения, ему казалось, что он в каком-то сладком сне и душа его, словно обезумев, сгорала от любви. Любовь, сомнения и стыд сложились в тревогу, которая не покидала его ни во сне, ни наяву.

Однажды он решился попросить Курадзо тайком передать письмо, задумав открыть свои чувства перед Умэко, и не спал до двух часов, орудуя пером; но, одумавшись, он разорвал письмо. Прошло еще десять дней. Однажды после окончания уроков, около четырех, когда директор, как обычно, шел мимо подножия холма, погруженный в раздумья, он встретил Курадзо. В руке тот нес пузырек с лекарством.

– Учитель! Что-то вас не видно в последнее время, – сказал Курадзо как ни в чем не бывало.

– Как здоровье старого учителя? – сразу же спросил Хосокава, не отвечая на слова Курадзо.

– В последнее время совсем ослаб, не покидает постели. Вроде бы состояние не ухудшается, да только недолго ему осталось, – вздохнул Курадзо.

– Вот как, понятно. Я бы сходил его навестить… – начал было директор, но осекся.

– И приходите, зачем же спрашивать. Мало ли, что он вам наговорит…

– И правда… А как дела у О-Умэ-сан? – решительно спросил Хосокава.

– Она в последние дни постоянно закрывается у себя, смотреть на нее жалко. Бедная барышня… – сентиментальный Курадзо отвернулся, глядя куда-то в поля, и часто заморгал.

– Да уж, плохо дело. Учитель все так же на нее кричит?

– Да где там, он сейчас все время в постели и много спит, так что почти с ней не разговаривает.

– Странно это, – Хосокава опустил голову.

– Он и раньше болел, но таким слабым никогда не был. Видно, это знак, что ему недолго осталось.

– Может, и так! – Хосокава совсем поник.

– Должно быть, я на старости лет и сам ума лишился, а смотрю на него и жалко становится. Когда такой сварливый человек ругается, оно, наверное, лучше.

– Сегодня мне можно зайти к нему?

– Конечно, приходите, что ж вы спрашиваете?

– А… – Хосокава ненадолго задумался. – Передайте привет О-Умэ-сан.

– Будет сделано. Вы непременно заходите сегодня.

Хосокава только кивнул в ответ, и они распрощались. Как следует подумав и изрядно помучившись, директор все же не смог пойти тем вечером к Томиоке.

Вечером спустя три дня Курадзо с суровым видом пришел домой к директору и передал ему лично в руки письмо от Умэко. От удивления Хосокава только смотрел на Курадзо круглыми глазами, пока тот не ушел, даже не попрощавшись.

Письмо от Умэко! Руки Хосокавы Сигэру дрожали. Неудивительно, ведь раньше такого не случалось, да и не могло случиться: не только Хосокава, никто из молодых людей, знавших Умэко, и представить не мог, что такое возможно!

Он распечатал письмо и прочитал его. Оно было очень коротким: Умэко писала от имени отца. «Непременно приходите сегодня вечером, – гласило оно, – у отца к вам какой-то срочный разговор».

Хосокава сразу же выбежал из дома. «Не приходи, пока не позову!» – так сказал старый учитель той ночью, и Хосокава много раз повторял про себя эти показавшиеся ему странными слова; от одной мысли, что тогда он рассердил учителя, ноги неожиданно показались ему деревянными.

Но директор просто пришел, когда его позвали. Он бежал так, словно какая-то сила манила его за собой и подталкивала сзади, и миновал ворота без всяких колебаний.

Когда он вошел в комнату, там уже был староста. Учитель сидел на полу, прислонившись к свернутой постели. Умэко расположилась здесь же, и по одному ее взгляду было понятно, что что-то в этом доме изменилось. Присутствующие были серьезны и подавлены, но помимо этого на всех словно легла тень какой-то печали.

Директор учтиво поклонился собравшимся и, повернувшись к старому Томиоке, спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– В этот раз все уже решено, – даже его голос звучал уныло.

– Вы должны себя беречь…

– Нет, в этот раз мы, наверное, с тобой попрощаемся.

– Быть такого не может! – улыбнулся Хосокава, пытаясь его утешить. Но старик оставался серьезным.

– Я еще не настолько выжил из ума, чтобы не понимать, когда придет мое время. Мне недолго осталось, так что я хотел кое о чем с тобой посоветоваться.

Той ночью до десяти часов в комнате старика Томиоки то слышались голоса, то иногда опускалась тишина. Время от времени раздавался и старческий кашель.

На следующий день деревенский староста отправил в Токио на имя Такаямы Бункити длинное письмо следующего содержания:

«Я долго не отправлял вам ответ, потому что никак не мог выбрать подходящий момент, чтобы поговорить со старым Томиокой.

В прошлом письме вы писали, что в душе у старика борются учитель Томиока и Томиока-человек, и я думал точно так же. Но ровно с того момента, как я получил ваше письмо, учитель Томиока, можно сказать, становился все яростнее, и человек Томиока совершенно скрылся из виду; полагаю, учитель свирепствовал даже во сне.

Мне кажется, это потому, что в начале осени старый Томиока внезапно уехал в Токио затем, чтобы выдать дочь замуж за вас – я полагаю именно так. Однако для учителя Томиоки Токио должен быть под запретом, ведь там он непременно встретит маркиза Это, графа Иносита и других старых земляков лицом к лицу, и в этом причина его недовольства, упрямства и желания настоять на своем. Вот он и вышел из себя, и даже ваше поведение посеяло в нем семена злобы. Он, своими руками уничтожив цель, которую сам и наметил, вернулся на родину. Однако, вернувшись и подумав, он понял, что все надежды на будущее Умэко, которые он себе рисовал, почти полностью развеялись. Он не понимал, что делать дальше. Стал раздражительнее, вспыльчивее, начал чаще пить, все больше запутывался в себе, пока не стал являть собой совсем жалкое зрелище.

По правде говоря, в день, когда я отправился к учителю по поводу вашей просьбы, я услышал из-за ворот, как он во весь голос бранит барышню Умэко; увидев, что момент неподходящий, я сразу же ушел, но вы можете себе представить, в каком состоянии был старик, если на все корки бранил свою нежно любимую дочь, свою кроткую барышню Умэко. Полагаю, вы сами поймете, насколько это было ненормально.

Не только я, вообще почти никто не навещал Томиоку в таком состоянии; лишь один человек, наш общий знакомый Хосокава Сигэру, почти каждый вечер приходил к нему и старался утешить, как бы тот на него ни сердился.

Однако вчера вечером, узнав, что в последнее время старый Томиока нездоров, я пошел его навестить, собираясь, если подвернется случай, поговорить и о вашем деле. Старик и правда был в постели; к моему удивлению, за то время, пока я его не видел, он совсем лишился сил – да не просто лишился, а был словно совсем раздавлен. Можно сказать, он снова стал просто Томиокой, человеком, который хорошо понимает, что происходит вокруг него. Что было еще более странно, он ужасно обрадовался моему визиту и сказал, что и сам думал позвать меня к себе. В разговоре старик упомянул о том, что будет после его смерти, и поручил мне множество дел, как будто уже знал, что конец его близок, и незаметно для себя я глотал слезы. Но как только я решил, что другого шанса заговорить о вашей просьбе не представится, и собрался поднять эту тему, к моему величайшему удивлению, старик заговорил о барышне Умэко. Он сказал, что собирается выдать ее за Хосокаву Сигэру: Хосокава-де и сам этого хочет, а старик сначала был против, но, поразмыслив, решил, что так будет лучше всего и для дочери, и для Хосокавы, и попросил меня быть им сватом. Я все еще помнил о вашем деле, но ни слова вымолвить не смог. Сразу же все обдумав, я с радостью ответил на его просьбу согласием.

Я должен принести вам извинения, но Хосокава посватался раньше, а старик уже согласился, и ваши надежды развеялись. С этим поделать я уже ничего не мог. Но, если поразмыслить, даже если я бы сделал предложение от вашего имени раньше, едва ли на него ответили бы согласием – в любом случае все закончилось бы успехом Хосокавы Сигэру. Так я полагаю, а о причинах предоставляю рассуждать вам; наверняка вы, зная учителя Томиоку еще лучше меня, сразу все поймете.

Так же, как я уповал на исполнение вашего желания, я уповаю, чтобы сбылись надежды Хосокавы, – здесь я совершенно беспристрастен. Думаю, и вы порадуетесь за Хосокаву. И за барышню Умэко наверняка тоже.

Кроме того, насколько я могу судить, и сама барышня была рада тому, что станет невестой Хосокавы.

Это ли не счастливый союз?

Едва согласившись стать сватом, я немедля вызвал Хосокаву, и тот сразу же пришел; барышня Умэко тоже присутствовала. А когда мы собрались вчетвером, старик снова объявил Хосокаве, что отдает за него Умэко, и она сама подтвердила, что нисколько не возражает воле отца и с радостью клянется выйти замуж за Хосокаву. День свадьбы старый учитель назначил на двадцать первое октября. Жребий пал на того, кто остался.

Полагаю, что и вы пожелаете заказать молитвенное песнопение за здравие старого учителя и Хосокавы».

Свадьба прошла благополучно. В деревне настали ясные осенние дни, и во дворе дома директора школы Хосокавы Сигэру молодая жена, повязав голову полотенцем, развешивала для просушки накрахмаленное белье.

В конце ноября учитель Томиока покинул этот мир, и провинция потеряла одну из своих знаменитостей. В нескольких крупных токийских газетах появился некролог на двадцать строк в траурной рамке; в нем рядом оказались имена ученика покойного Такаямы Бункити, его родственника Хосокавы Сигэру и друга виконта Ногами.

Земляки покойного, читая газету, думали: «Вот наконец старик и умер», – но большинство читателей удивленно гадали, кто это был такой, раз ему посвятили такой большой некролог; кое-кто и вовсе не обратил на него внимания.

И все же для некоторых знакомых это сообщение о том, что старый Томиока умер, значило, что вечно недовольный жизнью учитель наконец-то обрел покой. Несколько особенно добросердечных земляков плакали, когда увидели некролог.