Незаурядная посредственность

Однажды пятеро или шестеро молодых людей обсуждали своих друзей. Вот что рассказал один из них.

«У меня есть друг детства по имени Кацура Сёсаку. В этом году ему исполнилось двадцать четыре, он служит помощником инженера в одной фирме в Йокогаме и занимается в основном электричеством, но прежде всего должен сказать, что едва ли найдется человек более необычный, чем он.

Его нельзя назвать незаурядным. Но он и не заурядный человек. При этом он не чудак и не оригинал. Самым подходящим для него описанием будет “незаурядная посредственность”.

Чем больше я его узнаю, тем сложнее мне сдержать восхищение. Это не то восхищение, с которым мы относимся к Хидэёси, Наполеону или какому-то другому гению, появляющемуся на свет всего раз в сто или тысячу лет – нет, такие, как Кацура Сёсаку, обычно и рождаются в нашем заурядном обществе, более того, они в этом заурядном обществе стремятся к жизни. Поэтому чем больше появляется таких, как он, тем лучше для общества. В этом смысле меня и восхищает Кацура. Поэтому я и считаю его незаурядной посредственностью.

Однажды, когда мы еще учились в начальной школе, как-то в воскресенье я и еще четверо или пятеро моих школьных друзей отправились на гору Комацу, играли в войну и кричали: “Я Хидэёси!”, “А я Ёсицунэ!”; мы были озорниками лет тринадцати-четырнадцати, поэтому буянили в свое удовольствие, а потом, захотев пить, с шумом и криками сбежали прямо в раскинувшийся у подножья годы сад возле дома Кацуры Сёсаку, даже не спросив разрешения, собрались вокруг колодца и пили набранную из него воду.

Из окна второго этажа вдруг выглянул Сёсаку и посмотрел на нас. Увидев его, я позвал:

– Пойдем с нами?

Но в ответ он только с серьезным видом покачал головой. Кацура был таким же озорником, как и мы все, но удивившись, что он к нам не выходит, уговаривать мы его все же не стали и убежали обратно на гору.

Устав и набегавшись, все разошлись по домам; я один по дороге заглянул к Кацуре. Потихоньку поднявшись на второй этаж, я обнаружил, как Сёсаку сидел за письменным столом и с упоением что-то читал.

Для начала скажу немного об его столе и стуле. Письменный стол представлял собой грубой работы японский столик, под ножки которого была поставлена дополнительная подставка, а стул заменял обычный ящик. Но Сёсаку, услышав от учителя в школе, что сидение за столом в японском стиле вредит здоровью, впечатлился и сразу же соорудил себе рабочее место. После этого он всегда занимался только за этим столом. На нем аккуратно были сложены учебники и другие книги, даже письменные принадлежности никогда не пребывали в беспорядке. Ломая голову, какая книга увлекла его так сильно, что даже в такую хорошую погоду в воскресенье не может оторваться, я подошел поближе.

– Что читаешь? – спросил я и присмотрелся: это была толстая книга в европейском переплете.

– Это европейская книга, о целеустремленности, – ответил он, подняв голову и посмотрев на меня так, будто еще не проснулся; похоже, мысленно он не отрывался от чтения.

– Интересно?

– Ага, интересно.

– А что интереснее, эта книжка или “Неофициальная история Японии”? – спросил я, но Кацура улыбнулся и, наконец-то обернувшись ко мне, своим обычным веселым голосом сказал:

– Эта интереснее. Тут не про то же, что в “Неофициальной истории”. Мне вчера вечером учитель Умэда дал почитать, я начал, оказалось так интересно, что и остановиться не могу. Я себе непременно ее куплю.

Он явно был вне себя от радости.

Потом Кацура и правда купил эту книгу: переплет у нее был весьма грубой работы, и она вся истрепалась еще до того, как он дочитал ее до конца, и он сам заново прошил ее с помощью прочных ниток.

Тогда нам было по четырнадцать. С тех пор Кацура перечитывал эту книгу множество раз, да так страстно, что почти выучил ее наизусть – и даже сейчас всегда держит ее под рукой.

Он – живое воплощение этой книги, о чем и сам говорит.

– Если бы я ее не прочитал, что бы со мной было? Я стал таким, какой есть, благодаря ей.

Наверняка миллионы человек, в том числе и на Западе, читали эту книгу (то была “Самопомощь” Смайлза), но кто, как Кацура Сёсаку, смог бы сказать, что эта книга сформировала его личность?

С точки зрения талантов, данных свыше, Кацура – человек средний. В школе по успеваемости он был где-то посередине, и среди его одноклассников находились куда более одаренные. Кроме того, ему нравилось поозоровать, и частенько мы вместе проказничали, но в целом ни в школе, ни в нашем городке особого внимания он не привлекал.

По характеру же он был честным и простым, к тому же в нем чувствовалась какая-то непоколебимая отвага. Впрочем, даже не столько отвага, сколько стойкость духа. Словом, с одной стороны, он авантюрист, с другой – всегда готов рисковать. На самом деле его отец потерпел в жизни неудачу из-за склонности к риску, а брата сгубила любовь к приключениям, но благодаря “Самопомощи” Сёсаку развил в себе эти качества таким образом, что стал человеком надежным и подающим большие надежды.

Как бы то ни было, отец Сёсаку был необычным человеком. Воин старой закалки, он участвовал в войне Босин и даже получил какие-то заслуги. Крепко сложенный, с удлиненными уголками глаз и прямым носом, он выглядел как честный и прямолинейный человек и по натуре тоже был истинным воином – никогда не сдавался без боя. Продолжи он военную карьеру, по крайней мере с помощью клановой клики, сейчас он мог бы, наверное, стать известным военачальником. Но, вернувшись с войны Босин, он нашел убежище в крестьянском труде. Не то чтобы он пытался скрыться, скорее хотел начать все сначала. Поддавшись модному слову “обогащение”, в конце концов он разорился.

Дом семьи Кацура поначалу располагался в городе, но судьба распорядилась так, что его пришлось перенести к подножию горы Комацуяма и отстроить заново: тогда мой отец предлагал Кацуре не сносить такой хороший дом, продать его и на вырученные деньги построить новый. Но таков уж был характер отца Сёсаку, хотя он и сам все понимал. Перебравшись к подножию Комацуямы, он стал простым крестьянином, и я частенько видел его за работой.

Поэтому в то время, когда Сёсаку начал читать свою книгу о целеустремленности, дела у его семьи шли с большим трудом. Но в их доме все время витал дух каких-то спекуляций: так, однажды Сёсаку похвастался мне, что у них есть письмо от Танаки Цурукити. Дело в том, что отец Кацуры, страшно восхищавшийся весьма высоко оцененным тогда в обществе освоением островов Огасавара, которым руководил Танака Цурукити, отправил тому письмо, в котором выразил свое уважение, и Танака прислал ему ответ с благодарностью. Еще как-то раз Сёсаку поделился, что через несколько месяцев угостит меня ракушками-хамагури, а когда я спросил, с чего это, ответил, что его отец начал их выращивать, уже собрал приманку и разложил на побережье, так что скоро можно будет собрать целую кучу ракушек. Можно себе представить, в каком состоянии было их хозяйство.

Старший брат Сёсаку унаследовал от отца склонность к риску и прямолинейность; в возрасте шестнадцати лет он ушел из дома и пропал без вести. Кто говорил, что он подался на Гавайи, кто – что в Южную Америку, но правды никто не знал.

После окончания начальной школы я поступил в префектуральную среднюю и на некоторое время уехал из родного городка. Сёсаку же из-за положения его семьи никуда не уезжал, по знакомству устроился в какой-то банк, получал четыре-пять иен жалования и утром, и вечером, направляясь в городок, проходил по два ри в обе стороны.

Наступили зимние каникулы, и когда ехал домой по дороге близ родного городка, я остановил повозку у невысокого холма, слез, оставив свой багаж вознице, с одной тростью полез на холм и тут же увидел, как в пяти-шести кэнах впереди меня потихоньку вверх по холму идет молодой человек, похожий на Кацуру Сёсаку, в поношенном плаще с пелериной и с потрепанной сумкой в руке.

– Кацура-кун, ты? – окликнул я его. Он с широкой улыбкой обернулся: это и правда был Сёсаку. Остановившись, он подождал, пока я его догоню.

– Уже зимние каникулы?

– Да, а ты все еще служишь в банке?

– Служу, только мне это совсем не интересно.

– Почему? – удивленно спросил я.

– Да ничего особенного, только ты бы, наверное, и сам там трех дней не вытерпел. И вообще, служба в банке – не цель моей жизни.

Мы, беседуя, прошли еще немного, пропустив повозку вперед.

– Я решил, что хочу работать на производстве, – с этими словами Сёсаку улыбнулся. – Я каждый день, пока хожу по этой дороге, о многом думаю, и, по-моему, нет дела лучше, чем изобретательство.

Вуд, Стивенсон и Эдисон были для него идеальными героями. “Самопомощь” Смайлза стала его Священным Писанием.

Увидев, что я молча кивнул, Сёсаку продолжил:

– Поэтому следующей весной я собираюсь в Токио.

– В Токио? – удивленно спросил я.

– Да, в Токио. Деньги на дорогу у меня уже есть, но думаю, будет трудно, если не скопить денег на пропитание хотя бы на первые три месяца. Поэтому я решил договориться с отцом и со следующего месяца до марта все жалование оставлять себе. Так я смогу уехать в апреле.

Кацура Сёсаку всегда все планировал именно так. Строил иллюзии, свойственные молодым, но еще с юных лет и до сегодняшнего дня он всегда обдумывал план и воплощал его в жизнь; в этом он оставался неизменным: устанавливал себе порядок действий и шаг за шагом совершал их, пока не добивался цели. Разумеется, сказалось и влияние “Самопомощи”, но все же, по-моему, эту часть своей натуры он унаследовал от деда. Дед его был человеком незаурядным, хотя доныне мне не представлялось возможности рассказать о нем подробнее: однажды он решил за двадцать лет скопировать триста свитков “Подлинного жизнеописания Тоётоми Хидэёси” и в совершенстве исполнил это намерение. Я сам видел эти копии дома у Кацуры и поразился такой целеустремленности. Сёсаку определенно унаследовал кровь своего деда. Или же, возможно, его характер.

Так, за разговорами, мы к вечеру дошли до дома, и с тех пор каждый день я встречался с Кацурой, вместе мы обсуждали планы на будущее. Так прошли зимние каникулы, и за день до моего возвращения в школьный пансион ко мне заглянул Сёсаку. “В следующий раз мы встретимся уже в Токио”, – сказал он. Ближайшие три-четыре года он не планировал возвращаться, и я попрощался с ним.

Весной двадцать седьмого года Мэйдзи Кацура, согласно своему плану, уехал в Токио; от него приходило два-три письма, в которых он сообщал лишь то, что дела у него идут хорошо, а о жизни по приезде в столицу совсем не рассказывал. Никто в городке не знал, как живет Сёсаку, даже его родители. Только в одном никто не сомневался: наверняка прямо сейчас у Кацуры Сёсаку есть какой-то план, и он понемногу движется к намеченной цели.

Весной тридцатого года приехал в Токио и я. Устроившись на новом месте, я стал ходить по городу, выспрашивая в разных районах, где живет некий Кацура. Тогда нам было по девятнадцать лет.

Было три часа дня. Я исходил некий район города из конца в конец, выясняя, где живет Кацура. Поиски дались мне нелегко, но наконец некий хозяин каретной мастерской сказал, что в одном из бедных домов, теснящихся в некоем проулке, в комнатке шириной всего в девять сяку на втором этаже и угнездился господин Самопомощь.

– У вас случайно не живет некий Кацура?

– Да, есть такой. Вы ведь про того студента? – громко ответил хозяин. Видимо, услышав голос и потихоньку спустившись со второго этажа, передо мной появился и сам Кацура Сёсаку, которого я не видел уже три года.

Мы прошли по нескольким циновкам, настолько грязным, что наступать было страшно, поднялись по тесной крутой лесенке и оказались в комнате на шесть татами с низким закопченным потолком, с почерневшими стенами и циновками на полу.

Единственное, что в комнате не почернело, это книжная полка.

Мало кто ценил книги больше, чем Кацура. Он никогда не оставлял их на столе или посреди комнаты. Может показаться, что заботился он только о книгах, но нет, он держал в порядке все вокруг себя.

Стол тоже выглядел прекрасно. Ящик для письменных принадлежностей, и тот не потемнел. У Кацуры не было никаких добродетелей или пороков, присущих и восточным, и западным великим деятелям, которые позволяли бы ему держать в беспорядке предметы первой необходимости. Говоря нынешним языком, он находился под влиянием одной только “Самопомощи”, и одно это было весьма современно. Сейчас я думаю, что следует благодарить небеса за то, что Кацурой Сёсаку движет дух прогресса.

На столе не только ящик для учебников, но и прочие принадлежности аккуратно покоились на своих местах. Вещи стояли в идеальном порядке.

Не огорчаясь из-за того, что вся нижняя часть комнаты потемнела, Кацура в соответствии со своими принципами и своей натурой преобразил и отчистил это мрачное место так, что оно стало элегантным, достойным восхищения и даже почитания.

Он, как и всегда, легко открыл мне душу. Я расспрашивал его о том, как он жил, когда приехал в Токио, и он без стыда и без гордости, спокойно, честно и подробно рассказал мне обо всем.

Редко встречаются настолько лишенные тщеславия люди. Находясь в таком месте, он делал то, во что верил, был доволен всем, спокоен и усердно трудился. Он никогда не сравнивал себя с другими. Он думал только о себе, но не переживал за свою судьбу и продвигался вперед, осваивая свой жребий, как землю.

Чем больше я слушал, тем меньше мог сдержать восхищение.

Он, как и планировал, приехал в Токио с деньгами на три месяца, но он был не из тех, кто просто проест эти деньги.

Он хотел найти работу себе по душе и прежде всего обошел весь город пешком. Решив, что для начала займется либо продажей газет, либо рисованием на песке и, увидев в парке Кудан старика-рисовальщика, он заговорил с ним, объяснил все обстоятельства и попросился к нему в ученики; после нескольких дней тренировки он и сам сел у дороги и начал писать разные каракули, за которые ему кидали кто сэн, кто пять ринов, а кто и два сэна – так и зарабатывал.

Однажды, когда людей вокруг не было, он ради собственного удовольствия писал и сразу стирал “Вуд”, “Стивенсон” и другие имена, и тут перед ним остановилась хорошо одетая женщина с мальчиком лет восьми. “Вуд”, – прочитал мальчик и спросил: “Маменька, а что такое Вуд?” Наклонившись к мальчику, Кацура простыми словами рассказал ему об изобретателе, а потом добавил: “И ты, когда вырастешь, стань таким же великим человеком”. Женщина извинилась, дала ему банкноту в двадцать сэнов и ушла.

– Я так и не потратил ее, до сих пор храню, – сказал Сёсаку и невинно улыбнулся.

Так он и продолжал работать, спал в ночлежке, а по вечерам ходил в вечернюю школу в Канда и изучал главным образом математику.

На рассвете он сразу же выходил продавать газеты. На экстренных выпусках он зарабатывал неожиданно много.

Так Кацура прожил год, а весной двадцать восьмого года успешно поступил на вечернее отделение Технической школы.

За нашим разговором я и не заметил, как наступил вечер.

– Пошли поужинаем! – сказал вдруг Кацура, вытащил из ящика стола кошелек и засунул его за пазуху.

– Куда? – удивленно спросил я.

– В закусочную, – сказал он, поднимаясь с места.

– Да ничего, я в гостинице поем, как вернусь, не переживай за меня.

– Ладно тебе, пошли вместе поедим. Оставайся здесь на ночь, я еще много тебе не рассказал.

Я послушался, и мы вышли из каретной мастерской. Мы прошли по улице два или три тё, по дороге Кацура продолжал весело со мной беседовать, расспрашивать, как дела в родных местах, и даже сказал, что хочет разок съездить домой. Мне казалось, что в его нынешнем положении совсем не стоит ездить на родину за триста ри от столицы, но я не стал заострять на этом внимание и попросил передать от меня привет своим родителям.

– Это здесь! – Кацура остановился и вошел за соломенную занавеску на входе. От удивления я не решился последовать за ним, пока он снова не позвал меня изнутри. Делать нечего, я вошел: Кацура смотрел на меня с улыбкой, явно был здесь как дома. Я огляделся по сторонам. Кроме Кацуры здесь было еще четверо или пятеро человек, все, судя по всему, рабочие; они сидели за длинным столом, кто ел, кто выпивал, но все вели себя неожиданно тихо. Мы тоже сели за стол друг напротив друга.

– Я здесь постоянно ем, – спокойно сказал Кацура. – Ты что хочешь? Тут все могут подать.

– Да мне что угодно подойдет.

– Ладно, тогда… – Кацура подозвал подавальщицу и спросил несколько блюд; видимо, у них здесь были условные названия, потому что я не понял ни слова. Через некоторое время перед нами на столе появились сасими, вареные рыба и овощи, суп и соления вместе с полными чашками риса.

Кацура с аппетитом приступил к трапезе, но мне все здесь казалось грязным и есть не хотелось; через силу я взялся за еду, и к глазам вдруг подступили слезы. Нет, вовсе не из-за того, что Кацура Сёсаку, сын самурая, сейчас, когда его семья оказалась на дне, с аппетитом ел вместе с такими низкородными людьми из одной посуды. Разумеется, дело было не в этом. С отвращением взявшись за палочки и отведав несколько кусочков, я вдруг подумал: ведь этот талантливый усердный молодой человек, живущий сам по себе и продолжающий учиться, от всей души угощает меня на заработанные тяжким трудом деньги, и как я могу воротить от этой еды нос?! Он сам ест здесь три раза в день, а я, его друг детства, ем то же самое через силу! Подумав об этом, я проглотил слезы. Вдруг я понял, что изрядно проголодался, и с таким же аппетитом, как и Кацура, поужинал. Потом мы снова вышли на улицу.

Той ночью мы оба спали на узком тюфяке; забыв о времени, при тусклом свете маленькой лампы мы долго говорили о родных краях, об общих друзьях, о надеждах на будущее – стоит мне вспомнить об этом сейчас, и картина того счастливого, дорогого сердцу вечера проплывает у меня перед глазами.

С тех пор мы часто захаживали друг к другу, и вот настали летние каникулы. Однажды Кацура пришел ко мне в пансион.

– Я собираюсь съездить домой. Вообще-то уже решил, что еду, – неожиданно заявил он.

– Это хорошо, но… – только я собирался сказать, что волнуюсь за расходы на дорогу, как он ответил:

– Ничего, у меня есть деньги. Я накопил всего тридцать иен, но на дорогу и на подарки должно хватить и двадцати. Трудно потом будет, если я потрачу сразу все тридцать.

Услышав это, я сразу понял, что он уже готов ко всему. По его словам, он еще два года назад планировал съездить домой и с тех пор копил деньги.

Как вам, господа? Вроде бы это легко, но едва ли кто-то так сможет. Кацура – заурядный человек. Но разве этот случай заурядный?

Я изрядно обрадовался и проводил его на родину. Он спокойно потратил две трети своих сбережений за два года и радостно отправился в Симбаси, чтобы накупить цветных гравюр, тканей – всего, что может порадовать мать, младших братьев и родственниц.

В следующем, тридцать первом году он успешно окончил школу и поступил в одну фирму в Токио помощником инженера в отдел электроработ, где получает двенадцать иен в месяц.

С тех пор прошло пять лет. Чем он занимался эти пять лет? Только преданно трудился на своем рабочем месте? Нет!

Он делает и еще более важные вещи. У него есть два младших брата, и оба такие же сумасброды, как самый старший, который пропал без вести: одного зовут Горо, второго Арао. Едва узнав, что Сёсаку устроился в фирму в Йокогаме, Горо сбежал из дому и приехал в Токио. Сёсаку хлопотал за брата тут и там, устраивал и в магазин, и в ученики к мастерам, но у Горо то ничего не получалось, то он просто сбегал.

Но Сёсаку добросовестно заботился о нем, держал Горо подле себя, всячески наставлял его, несколько раз заставлял прочитать “Самопомощь”, а потом устроил в Техническую школу. На свое скромное жалованье он питался сам и кормил брата, и вот, спустя три года тягот в тридцать четвертом году это наконец дало результат: Горо стал помощником инженера, устроился в какую-то фирму в округе Сиба в Токио и всерьез взялся за работу.

Арао тоже сбежал из дома. Сейчас Сёсаку и Горо вдвоем мучаются с ним, пытаясь найти ему занятие.

Весной этого года я заглянул к Кацуре в его жилище в Ногэмати в Йокогаме, но служанка в пансионе сказала, что Кацура-сан, мол, еще на работе, а мне хотелось посмотреть, как он работает, и я пошел к его фирме.

Я мало что знаю об электричестве, поэтому не смогу толком объяснить, как выглядит место работы Кацуры: несколько человек держали толстый металлический столб, а Сёсаку один несколько раз обошел вокруг столба, что-то увлеченно с ним делая. Фонарь уже горел, ярко, словно днем, освещая людей под ним. Все молча следили за тем, что делал Сёсаку. Похоже, он выяснил, в чем причина неполадки этого устройства, и теперь приступил к ремонту.

Надо было видеть и лицо, и манеры его в этот момент! Он словно был среди безлюдной пустыни, забыл и о себе, и о мире вокруг, телом и душой полностью погруженный в работу. Я никогда не видел, чтобы у него было настолько серьезное лицо. Я смотрел на него, пораженный его величественным видом.

Господа! Давайте же выпьем за моего друга, да будет благословенно его будущее!»