Письмо из Югавары
Дорогой Утияма-кун!
Прежде всего хочу ответить на твой вопрос, почему я так неожиданно сбежал. К сожалению, я должен кое в чем признаться тебе. Возможно, в некотором смысле в этом заключается мое счастье, но в душе я сейчас совершенно точно несчастен и, наверное, только потом пойму, как мне на самом деле повезло. Но даже если я об этом так и не узнаю – ничего, сейчас я просто не желаю ничего чувствовать.
«Есть одна девушка», – сколько повестей начинается таким образом, и критики капризничают, заявляя, что уже сыты по горло рассказами о любви, но для самих молодых влюбленных все и в реальности начинается именно так, тут ничего не поделать. Благодарение Богу за то, что он сотворил и меня, и все человечество не для того, чтобы потакать требованиям критиков.
Минувшей ночью, тринадцатого числа, я в одиночестве сидел за столом, погруженный в размышления. Был уже одиннадцатый час, в доме все спали, снаружи лил дождь. У меня нет ни родителей, ни братьев и сестер, и такие вечера не вызывают у меня особенных чувств, к тому же я живу в пансионе, поэтому одной строфой: «Ночей бессонных годы при свече прольются в душу благодатью в одночасье» – тут не обойдешься. Для начала представь, что я неподвижно сидел и смотрел на абажур лампы с таким лицом, словно вот-вот собирался заплакать.
Вдруг я вспомнил об О-Кину; О-Кину, О-Кину, ты и сама еще не знаешь, что твое имя для меня значит. Не только ты – никто из моих друзей пока даже не подозревает, как глубоко, нежно и покойно отзывается во мне звук твоего имени. «Есть одна девушка, по имени О-Кину», – специально напишу я крупным почерком на радость критикам.
Стоило мне о ней вспомнить, и я не мог сдержать переполняющей меня любви, желания увидеть ее, встретиться с ней. Что бы ты мне ни говорил, это правда, с этим ничего не поделать. Мне показалось, что в этом мире единственный человек, который меня любит, и единственный, которого люблю я, – эта девушка. Должно быть, это и значит витать в облаках. Но почему любовь к природе мы считаем чистой и возвышенной, а любовь к женщине (к человеку) – это непременно «витание в облаках», «дурные мысли» и «нездоровый дух»? Одна эта мысль побуждает меня изгнать всех ученых-этиков, всех знатоков человеческого здоровья, всех литературных критиков, весь этот скот, за пределы Земли. О яростные вулканы Вест-Индии, почему вы не обрушите свое пламя на головы этих животных?!
Я вспомнил, как О-Кину чистила для меня груши и приносила их в купальню, когда я был там один, как мы гуляли у горной реки вдвоем; вспомнил ее ласковый голос, ее невинную манеру держаться, ее улыбку и невольно ударил кулаком по столу, вскрикнув: «Завтра же утром еду!»
Кто же такая эта О-Кину? Не удивляйся, это не гейша и не продажная женщина, не студентка женской школы и не благородная девица с волосами, уложенными в прическу симада, не красавица и не уродина. Это обычная девушка, служанка в гостинице «Наканисия» на горячих источниках в Югаваре! Девушка, ради которой я взялся за перо, – простая прислуга! Девчонка, каких сотни в каждом селе! Деревенская девушка, для которой Одавара – большой город! Я познакомился с ней прошлым летом, когда после болезни, по совету врача из Красного Креста, два месяца прожил в Югаваре.
Утром четырнадцатого я собрался и выбежал из пансиона. На Гиндзе я купил воротничков, шпилек – всего, что может порадовать девушку, – и сел на поезд. До сего дня мне еще не случалось покупать воротничков в подарок женщине, но от одной мысли о том, как она будет счастлива все это получить, я и сам был вне себя от радости. О тщеславие! В мире так много людей, которые из тщеславия дарят подарки женщинам или не дарят из-за него же. Я же от всей души намерен был преподнести эти скромные дары своей сельской возлюбленной!
Ночной дождь кончился, но воздух был еще влажный, а по небу плыли облака. Больше всего я люблю путешествия в начале лета, и несколько раз уже отправлялся в дорогу именно в этот сезон, но каково путешествовать в такое радостное время, когда ты настолько счастлив, когда перед глазами проплывают сладкие радостные грезы, когда думаешь только о том, как сегодня вечером встретишься с возлюбленной и как погрузишься в чистый, прозрачный горячий источник!
Когда я сошел в Кофудзу, сквозь облака пробился солнечный свет, и покрытые молодой листвой горы, поля и леса словно засияли. Как это было красиво! Поезд бодро тронулся с места, и горы Хаконэ, такие знакомые, такие строгие, приближались, довлея над нами! Легкие мимолетные облачка проплывали над морем, летали чайки, разбивались о берег волны, и вдруг солнце скрылось за тучами! Легкая тень словно пролегла над полями и над морем, но через некоторое время снова прояснилось; в тот момент я, разумеется, не считал себя несчастным. Тогда я просто не мог быть пессимистом.
Приезжая в Одавару, я всегда думаю о том, что хотел бы жить именно здесь. Старый замок, высокие горы, океан сливается с небом, вокруг густые леса – все здесь казалось мне будто сошедшим с картины и обретшим плоть, и неудивительно, что у меня возникло желание поселиться тут навсегда.
От Одавары предстояло ехать на дрезине. Я хотел добраться до Югавары поскорее и отказал себе в удовольствии провести полдня в любимом городе, поэтому, сойдя с поезда и пообедав, сразу же пошел на дрезину. Когда я сел, мне казалось, что я уже почти на полпути к Югаваре. Дрезина ехала через городки на горячих источниках: Атами, Идзусан, Югавара – посему многим из тех, кто ездил в ту сторону, наверняка знакомо это чувство: достаточно сесть на дрезину, и все будет хорошо.
Дрезина быстро отъехала от Одавары. Я высунулся из окна и смотрел по сторонам. Время от времени раздавался мощный гудок, и вагончик скользил вниз по склону так, словно вот-вот взлетит. На небе не было ни облачка. Морской ветер задувал в окна. Я оглянулся: флажки городских гостиниц, подвешенные на шестах, белели, колыхаясь на ветру.
Повернув голову, я посмотрел вперед. Вдоль рельсов шли трое, явно деревенские, со стороны Одавары: раскрасневшаяся девушка, бледная пожилая женщина и сгорбленный, но крепкий на вид старик. Они остановились и посмотрели в сторону проезжающего вагончика, явно собираясь пропустить его. «Да это никак О-Кину!» – подумал я; вагончик помчался быстрее, и вот все трое оказались прямо перед его окнами.
– О-Кину-сан! – невольно крикнул я и помахал ей. О-Кину радостно улыбнулась, раскраснелась еще больше и поклонилась. Вагончик меж тем проехал мимо, и люди остались далеко позади.
Если бы в вагончике больше никого не было, я бы стал топать ногами, подбрасывать шляпу в воздух, но, увидев, что напротив меня сидит серьезный немолодой человек, по виду чиновник, я просто уселся, сложив руки на груди.
Но ведь О-Кину уже не работала в «Наканисия»: она вернулась к родителям и как раз должна была готовиться к свадьбе. Я ведь и сам знал, что прошлым летом другие служанки поддразнивали ее женихом из Одавары, и вот наконец! От одной мысли об этом на душе стало тошно. Больше не существовало ни гор, ни моря; что мне теперь были острова в заливе, что все эти волны, большие и маленькие! Виды природы, которые только что радовали меня, вдруг утратили всю свою прелесть. Я словно стал совсем другим человеком.
Я был глубоко привязан к горячим источникам в Югаваре, не то чтобы они мне были неинтересны без О-Кину, но теперь, после моего с ней знакомства, без нее они казались мне отвратительным местом. Трястись в этом ужасном вагончике посреди унылой долины представлялось теперь страшным мучением, но вернуться я уже не мог, и в пять часов вечера прибыл в гостиницу. Я приехал без предупреждения, удивив хозяина. Он человек добросовестный и устроил меня со всем радушием. Когда я был в купальне, ко мне подошла одна из служанок.
– Как же мне вас жаль, Кояма-сан.
– Почему?
– Так ведь О-Кину уже тут нет, – обронила она и убежала.
Несчастный, тебя уже жалели за то, что ты отвергнут! Отвергнут? Да ни за что! Пусть я и был влюблен, но даже во снах ни разу не сомневался в О-Кину, и она наверняка думала обо мне без ненависти; ни о чем другом я и помыслить не мог.
Тем вечером в моей комнате собрались служанки, пришла даже хозяйская дочь. Заговорили об О-Кину: когда я услышал, что она выходит замуж и переезжает в Одавару, мне показалось, что судьба моя решена, и на душе стало невыразимо тоскливо. Все-таки она меня отвергла! И с чего только я решил, что О-Кину только моя, что только мне дозволено ее любить?!
Подарки я раздал служанкам и хозяйской дочери. Они действительно обрадовались, но меня их реакция нисколько не порадовала.
На следующий день шел дождь, лило с самого утра, погода выдалась самая мрачная. В горной реке поднялась и необычно громко бурлила вода. За обедом мне прислуживала хозяйская дочь: она улыбалась мне, и я не мог не улыбнуться ей в ответ.
– Вы хотели увидеться с О-Кину?
– Ну что за глупости. Разумеется, я хотел встретиться с людьми, которые так хорошо приняли меня в прошлом году.
– Хотите, я устрою вам встречу?
– Буду благодарен, если получится.
– Она завтра непременно к нам придет.
– Если придет, передайте ей от меня привет, – мои слова звучали неискренне, и девушка только молча улыбнулась в ответ. О-Кину приходилась ей двоюродной сестрой.
После обеда дождь прекратился, но небо не прояснилось, тучи стелились низко над землей, узкая низина будто бы стала еще уже, и мне казалось, что я заточен в тюрьме. Я сидел в гостиной, делать было особо нечего, и я просто рассеянно смотрел на улицу. Вдруг кто-то промелькнул, заслонив собой вид, и сразу же скрылся за соседним домом. Кажется, это была О-Кину. Я сразу же вышел наружу.
На пустой улице было слышно, как перекатываются камешки. В округе располагалось всего-то с десяток гостиниц; кроме них в этом пустынном ущелье стояло лишь несколько крестьянских домов да пара лавок выстроились в ряд. Долину полностью накрыли тучи: только представь себе этот вид, полностью лишенный света. Я из конца в конец прошел вдоль горной речки по пустынной улице. Вниз от гостиницы по течению идти два или три тё, вверх – один, а посередине через реку переброшен мост, окрашенный масляной краской. Представь, в каких чувствах я бродил по этой улочке! Люди в гостиницах стояли, прислонившись к перилам, и смотрели наружу, казалось, готовые заплакать. Девушка, которая пряталась под одной из крыш вместе с ребенком, выглядела больной, а ребенок у нее на спине заходился плачем. Уныние! Тоска! Одиночество! Я во всем видел тень трагедии.
О-Кину я так и не встретил, чему даже не удивился. На следующий день, несмотря на то, что снова собирался дождь, я в одиночку отправился на перевал Дзиккоку. Все в гостинице отговаривали меня, но я не слушал, от проводника тоже отказался. Горы скрылись в тучах, и я, желая взобраться на одну из этих туч, безрассудно полез наверх.
Никогда прежде я не видел настолько безлюдного пейзажа. Под ногами то проплывали, то исчезали пепельно-серые облака. Ветер, дующий над равнинами, завывал до звона в ушах, в просветах между облаками мелькали горы и только горы. Я был один в этом мире, даже птицы здесь не пели. Некоторое время я сидел на камне на вершине. «Если бы я не любил, то не был бы отвергнут», – подумал я тогда и, не в силах выдержать эту печальную мысль, не удержался и заплакал о своей одинокой жизни.
На обратном пути, проходя через темный лес, я думал: что, если сейчас я поскользнусь, свалюсь в ущелье и погибну? Когда в «Наканисия» поймут, что я не вернулся, поднимется шум, позовут дровосеков, пойдут искать меня и найдут мое тело, лежащее на дне ущелья; дадут телеграмму в Токио, примчишься ты или Авадзи-кун, и меня предадут огню. Исчезнет с лица земли начинающий художник Кояма Как-его-там! Подумав об этом, я невольно остановился. С черных ветвей над головой на меня закапала вода, и из ущелья, похожего на разверстую могилу, слышался рев горной реки. Я почувствовал, как волосы встают дыбом.
Когда я вернулся, похожий на мертвеца, как, должно быть, поразились все в гостинице! Но я поразился сильнее, узнав, что в тот день заходила О-Кину, но после обеда ушла домой.
Той же ночью у меня началась лихорадка, и теперь, спустя три дня, она еще не прошла. Видимо, я простудился, когда ходил в горы.
Ты ведь не современный литературный критик, значит, наверняка выслушаешь то, о чем я думал в течение этих дней, изнывая в своей постели.
Любовь – это сила, которой человек не способен сопротивляться. Не осознавать этой силы или думать, что они способны ее подавить, могут только те, кого она еще не затронула. Точно так же человек, который некогда страдал от любви, со временем приходит в норму и сам сомневается в том, действительно ли он страдал столь сильно. Иными словами, сила любви над ним более не властна. Если даже пережившие любовь испытывают такое, то как же человек, которого она никогда не касалась, поймет чью-то любовь, как поймет ее радости и мучения?
Те, кто смеются над любовными сомнениями, могут не сомневаться в нелепых легендах и доктринах. Любовь – человеческое чувство. Те, кто насмехается над этим чувством, пусть живут сотни и тысячи лет, пусть ждут, пока их, словно яд в чаше для подаяний, не поглотит земная кора; господа наставники, подобные сгусткам пены, я хочу только холодно усмехнуться в ответ, когда вы делаете такие важные лица, словно сами управляете этой загадочной вселенной: я хочу, чтобы вы хоть немного серьезнее, скромнее, строже смотрели на вопросы человеческой жизни и нашего мира.
Вы смеетесь над любовью – значит, смеетесь над людьми. Человек – куда более загадочное существо, чем вы думаете. Если любовь в чьем-то сердце заслуживает смеха и не заслуживает веры, в чем тогда ценность человеческой жизни? В таком случае не выходит ли, что нет ничего более лживого, чем человеческое сердце? Если вы сами в молодости хоть раз слышали лунной ночью игру на флейте и если в этот момент в вашей душе хоть немного отразилась тень вечности, поверьте же в любовь. Если вы из той же породы, что и Накао Тёмин, и довольны тем, что управляете всем на восемнадцать ри вокруг, значит, у вас есть какой-никакой авторитет и вы можете вмешиваться в свободу тех, кто поет что-то о том, как коротка юность и что нет никакой вечной жизни. Вы можете вмешиваться в свободу молодых мужчин и женщин, которые удовлетворяют свои желания как им заблагорассудится под предлогом того, что молодым два раза не будешь.
Утияма-кун, на этом я, пожалуй, заканчиваю. Итак, сейчас я рад самой своей любви. Может быть, это дар любви несбывшейся. Послезавтра я возвращаюсь в Токио.
Что-то я почувствую, когда буду проезжать Одавару?
