Два старика

Осенью, в пору бабьего лета, старик по имени Исии отдыхал, сидя на скамейке в парке Хибия. Хоть он и был стар, но оставался весьма бодрым, и для его шестидесяти ноги и спина были у него еще крепкие.

Солнце уже немного клонилось к закату, сверкали в его лучах крылья стрекоз, плавно круживших вокруг, словно на ветру; старик смотрел на них, мерно моргая, глядя будто сквозь них. Он сидел так молчаливо и отрешенно, словно от него осталась лишь телесная оболочка, лишенная всякой мысли.

Мимо старика проходили люди. Старые и молодые, больные и здоровые, они не обращали на него внимания, да и ему было все равно, человек ли идет мимо, собака ли; ему не было никакого дела до безмятежно идущих мимо людей, как будто их отделяла от него тысяча ри, и он равнодушно смотрел в тихое безмятежное синее небо.

Он запустил правую руку в левый рукав, немного порылся в нем и, вытащив наконец папиросу «Асахи», сунул ее в рот. Следом он достал наполовину сломанный коробок, внутри которого оставалось всего пять или шесть спичек. Безуспешно истерев две, третью он все-таки смог зажечь.

Он с наслаждением закурил. Бело-синий дымок прозрачно мерцал перед его глазами и, сворачиваясь колечками, растворялся в воздухе.

– О, уж не Току ли это? – Исии показалось, что за пеленой сигаретного дыма он видит молодого джентльмена в европейском костюме. Их разделял газон, и за двадцать кэнов он не мог толком разглядеть, кто это. Однако человек был похож. Судя по осанке и походке, это точно был Такэси, подумал старик, но тот быстро прошел мимо и скрылся в тени деревьев.

Из-за него-то старик и не смог снова погрузиться в отрешенное молчание.

Ямаками Такэси, приходившийся Исии племянником, два или три дня назад заходил к старику и в довольно резких выражениях обрушился на его праздность. Исии всегда звал Такэси Току. Детское имя у племянника было Токускэ, но когда ему исполнилось лет двенадцать-тринадцать, отец на современный манер переменил ему имя на Такэси.

Увидев Току, старик вспомнил, что тот говорил ему несколько дней назад.

Неудивительно, что племянник его отчитал. В его словах был здравый смысл, но все же Току явно говорил это не всерьез. Не мог же он на самом деле так думать. Это все новомодные теории, все о них болтают, можно сказать, манера говорить нынче такая. На самом деле Току просто хотел заставить дядю работать хоть за пять, хоть за десять иен, и доказательством тому были его слова: вот, совсем недавно он говорил, мол, бессмысленно жить одними развлечениями, выгоднее всего заработать столько денег, сколько сможешь, пока спина и ноги позволяют, если бы только дядя решился выйти на работу, он, Току, похлопотал бы за него; раз уж дядя все равно собрался уходить на покой, ничего стыдного не будет, если он будет зарабатывать хотя бы иен десять. А на этот раз что он сказал? Как ни крути, говорит, невозможно жить всю жизнь в праздности, долг каждого человека – трудиться до самой смерти, если только ты не болен. Уж не крылось ли за его доводами что-то другое? «Точно хочет заставить меня работать», – подумал старик, докуривая папиросу.

Старый Исии уже год как оставил государственную службу и получал триста иен пенсии в год. В месяц выходило по двадцать пять иен, на которые они и жили вчетвером с женой и двумя дочерьми, двадцатилетней О-Кику и восемнадцатилетней О-Син, не оставляя почти никаких сбережений на счету, так что обычно денег хватало только на то, чтобы свести концы с концами. Но старик нисколько не переживал по этому поводу.

В самом деле, рикша или рабочий тоже едва сводят концы с концами. Разумеется, жить на что-то нужно, но если как следует рассчитать расходы на жилье, еду и учебу О-Син, то и на двадцать пять иен в месяц прожить вполне можно.

Исии всегда считал, что если уж на жизнь хватает, значит, больше ему и не надо. Теперь, когда он удалился на покой, зачем ему снова пытаться заработать по пять-десять иен на маленькой должности, хоть в частной фирме, хоть в государственной конторе, хоть в больничной бухгалтерии, если он уже покончил с многолетней службой и наконец-то может отдыхать от долгих трудов, получая пенсию. Времена, к счастью, сейчас были мирные, и он завершил службу без серьезных оплошностей, без долгих болезней, не найдя себе недругов ни среди начальства, ни среди подчиненных. Он, можно сказать, современный отшельник. Если уж на одну его пенсию можно жить, то, разумеется, следует принимать ее с благодарностью, не жадничать и жить себе дружно и мирно всей семьей. Конечно, если к этим двадцати пяти иенам добавить еще десять, можно и совсем роскошествовать – но известно, человеческой жадности предела нет, и ради этих пяти-десяти иен придется каждый день, не имея возможности взять выходной ни в дождь, ни в снег, плестись, смешавшись с молодыми и шмыгая носом, на свою жалкую должность. Ну уж нет, не дождетесь!

На том он и порешил. Поэтому, оставив службу, он отказывался от всех предложений работы, с которыми приходили знакомые и родственники, причем некоторые – уже предварительно договорившись с нанимателем. Жена его была с легким характером, да к тому же умела вовремя отступиться, поэтому не возмущалась. Глупостей она тоже не говорила. К тому же О-Кику и О-Син помогали матери – и еду могли приготовить, и в овощную лавку сбегать. Так и претворялась в жизни философия недеяния старого Исии.

Вот только мать Такэси, младшая сестра его жены, сомневалась в этой его философии, и, раз уж сестра слепо повиновалась мужу – женщина есть женщина, – через Такэси она пыталась уломать старика: мол, насколько ему самому будет легче, если вдобавок к своим двадцати пяти иенам он будет зарабатывать еще хотя бы десять.

В то время все, кто поначалу пытался докучать старику, уже убедились в его чудачестве и отстали от него. И вот однажды в воскресенье около двух часов пополудни Такэси, дабы разведать обстановку, наведался в Минами-тё в Акасаке, где находился дом Исии. Старик жил в самой дальней части дома на три семьи на узкой улочке, по которой и рикше было не проехать. Дом изрядно состарился, но сохранял добротный вид. Комнатка на четыре с половиной татами, в которую попадали прямо с улицы, служила и прихожей, и чайной: здесь стояла длинная жаровня и все, что к ней полагалось. Соседняя комната на восемь татами была гостиной, а еще имелась полутемная комнатушка в три татами возле кухни. На краю энгавы с южной стороны дома, выходившей на длинный узкий садик всего в полтора кэна шириной, стояли в ряд горшки с цветами, радость старика. Дом был тесноват, но все в нем стояло так, что и волоска не на своем месте не найти, а гостиная, опорные столбы и энгава были вычищены до блеска.

– Прошу прощения, – Такэси отодвинул сёдзи у входа, но в прихожей никого не обнаружил. – Это я, Такэси, – добавил он.

– Ты что ли, Току-сан? Заходи, заходи, – сразу же отозвалась его тетушка из гостиной.

Когда Такэси вошел и раздвинул фусума, его дядя и тетя сидели друг против дружки посреди комнаты и играли в го. Дядя только бросил на него взгляд и улыбнулся в знак приветствия.

– Току-сан, подожди немного. Мы сейчас доиграем, – спокойно сказала тетушка. – Ты располагайся.

Это было все приветствие, которым она удостоила Такэси. Она удивленно и немного растерянно смотрела на доску.

– Току-сан, ты в го играешь? – спросил его дядя, делая ход.

– Совсем не умею.

– Ну хоть в ёцумэ-гороси умеешь?

– Только в гомоку-нарабэ.

– Ха-ха, ну если только в гомоку-нарабэ, что тут поделать!

– А я и не знал, что вы, тетушка, умеете играть в го.

– Я-то? Ну так я уже не молодая, – ответила она, даже не повернувшись в его сторону.

– И давно вы начали играть?

– Да нет. С тех пор, как мы здесь поселились… Погоди-ка!

– Нет уж, не пойдет, – хладнокровно ответил старик, неторопливо закуривая.

– Да ведь я видела, что тут можно окружить.

– Я потому уже два или три раза тебя предупреждал, что ждать не буду.

– Да у тебя просто привычка так говорить.

– Так из-за кого, по-твоему, у меня эта привычка?

Такэси не удержался от сдавленного смешка.

– Да ты и так никогда не ждешь.

– Конечно, не жду, а то в привычку войдет.

После этих слов тетушка еще раз посмотрела на доску, некоторое время подумала и сказала:

– Давай на этом закончим. Тут уже никакой игры не выйдет.

– А я тебе так сразу и сказал.

Только теперь она оторвалась от доски. После того, как с приветствиями было покончено, они разговорились, и Такэси узнал, что дядя с тетушкой играют в го почти каждый день, а их дочери сегодня отправились вдвоем на прогулку в парк Уэно.

С той встречи Току-сан, он же Такэси, оставил попытки уговорить дядю больше чем на полгода. Мать его, похоже, все еще волновалась и просила сына продолжать попытки убедить Исии пойти работать. Подумав, что ни за что не сможет помешать супругам сражаться в го ради пяти-десяти иен приработка, в этот раз Такэси решил пристыдить старика за праздность и говорил как можно более красноречиво.

Старик Исии дал ему договорить, а потом спросил:

– А как тогда живут люди, которые скрываются в горах, питаются плодами с деревьев и пьют росу?

– Так ведь это отшельники.

– Отшельник тоже человек.

– Так что же, вы, дядя, выходит, отшельник?

– Ну да, только скрываться я буду в городе.

На этом Такэси снова пришлось отступить.

Докурив сигарету, старик Исии собрался было подняться со скамьи, но все же речи Току о праздности его немного задели, и, вытащив еще одну, он снова закурил. Намерения Току Исии видел насквозь. Он, конечно, отстал после разговора об отшельниках, но по-прежнему думает, что нет ничего похвального в том, чтобы только развлекаться да есть, когда ты еще крепок телом. Ну и что тогда делать? Идти на мелкую должность не годится. Уехать в деревню в поле работать? Может, это и неплохо, но поля-то у него нет. Старику казалось, что он в тупике, но стоило ему вернуться к своим доводам в пользу отшельнической жизни и как следует над ними задуматься, как рядом с ним на скамейку кто-то присел.

Он обернулся и посмотрел на соседа.

– Кавада-сан, ты, что ли?

Казалось, он совсем не заметил Исии, и только когда тот заговорил с ним, внезапно подскочил с места и снял шляпу.

– Ох, да это же вы, Исии-сан? Простите, я вас не заметил, – он с угодливым видом поклонился. Он слегка покраснел и казался совершенно растерянным, хотя ему уже перевалило за шестьдесят.

– Да сядь уже. Что там у тебя тогда случилось?

– Да ничего такого, не о чем и рассказывать, – Кавада присел на скамейку. – Все как всегда, как ни стыдно признать.

Он запустил толстые пальцы в растрепанные седые волосы и яростно поскреб голову.

В отличие от Исии, одетого в легкое хлопчатобумажное кимоно, старик Кавада носил старый европейский костюм из грубой шотландки, купленный в Янагихаре, и рваные башмаки.

– И чем же ты сейчас занимаешься? – спросил Исии, присматриваясь к виду Кавады, а сам подумал: «Ясно, у него все как всегда».

– Да, по правде говоря, и рассказывать нечего… – снова почесав голову, он вытащил из кармана почерневший кисет из оленьей кожи и видавшую виды трубку с плоским чубуком. Увидев, что Кавада держит табак в том же кармане, и табак этот – сплошная труха вперемешку с мусором, старик Исии вытащил пачку «Асахи».

– На, закури.

– Вот спасибо, – без лишней скромности Кавада вытянул из пачки одну папиросу и прикурил у Исии.

Около тридцати лет назад эти два старика почти год работали вместе в одной конторе, да к тому же приходились друг другу дальней родней, и время от времени в семье Исии припоминали слухи о нем; обычно про Каваду говорили: «Что-то он сейчас делает?» или «Да уж, есть ли еще такие же несчастные люди».

– Похоже, сейчас тебе не до веселья, – с беспокойством сказал Исии.

– Нет, ничего такого, говорить не о чем…

Таков уж был старый Кавада: никак не мог рассказать кому-то даже то, чем хотел поделиться, и в итоге только принижал себя безо всякой нужды.

– Пять лет прошло с тех пор, как ты последний раз ко мне заглядывал, – припомнил Исии.

– Правда? Как время быстро летит…

– Ты тогда выпил всего стопку, да и пошел петь «Ночью в самый дождь волны к нашим берегам тихо принесли…» и плясать, до сих пор вспоминать смешно. Ха-ха-ха…

Кавада рассмеялся вместе с ним, но ничего не сказал в ответ. Он явно нервничал.

В возрасте тридцати лет он поддался на настойчивые уговоры своего благодетеля, вошел в его семью, но, не вытерпев общества полусумасшедшей хозяйской дочери, сбежал, забрав с собой сынишку по имени Кэйтаро. Ребенка он поручил воспитывать своей старшей сестре, а о женитьбе после этого даже не думал, оставался холостяком – так старик Кавада и дожил до шестидесяти лет.

Может, одиночество и было причиной его вечного невезения, а может, это невезение сделало его одиноким, кто знает.

Человек он был порядочный, не гулял и даже спиртного почти не пил, держался неукоснительно вежливо со всеми, кого знал, но его без конца преследовали неудачи. До старости он дожил, так и не найдя себе постоянного места – странной получилась судьба старого Кавады, иначе не сказать.

В окружении Исии все знакомые говорили о нем: «Несчастный человек», – и считали, что жизнь его сложилась странно. Однако единодушно сходились на том, что тому были свои причины. Во-первых, Кавада был слабохарактерный. Доказательством тому служило то, что он согласился войти в семью своего покровителя несмотря на отношения с другой женщиной. Но как только дело окончательно решилось, он купил ей оби за пять иен и, вручив его на прощание и проливая горькие слезы, с нею расстался. Во-вторых, он отличался крайним упрямством и высокомерием и, разозлившись из-за какой-нибудь мелочи, сразу же лез на рожон и уходил с рабочего места. В-третьих, при этом он был до странности застенчив.

Словом, кого ни спроси, все знакомые старика находили причины его невезению.

И все-таки должна же найтись более серьезная причина. Если человек с юности до самых седин живет одиноко и целомудренно, то есть отрешившись от семейных и братских уз, в нынешнем обществе в большинстве случаев его едва ли постигнет такая же участь, как старика Каваду: к старости он наверняка добьется каких-никаких богатства и почета.

Сын старика Кэйтаро воспитывался и вырос как чужой ему человек. Когда ему было лет двадцать пять – двадцать шесть, он открыл овощную лавку, но почти сразу забросил дело и подался в гадатели. Где он находится сейчас, не знал никто. Может быть, в жилах старого Кавады текла кровь бродяги, и ее-то и унаследовал от него Кэйтаро?

Само собой, Исии об этом никогда глубоко не задумывался, но сочувствовал своему приятелю; однако, когда он попытался выяснить, в каких обстоятельствах сейчас Кавада, и даже попробовал заговорить о былых временах, тот так ничего и не сказал. Просто нервничал по непонятной причине.

– Который час? – вдруг спросил Кавада. Исии вытащил из-за пояса большие серебряные часы.

– Половина четвертого.

– Ох, тогда мне уже пора, – торопливо пробормотал старый Кавада и, неожиданно понизив голос и торопливо оглядываясь по сторонам, заговорил: – Вообще-то я сейчас занимаюсь сбором денег для одного дамского комитета, каждый день приходится мотаться по всему Токио, а годы у меня уже не те для такой работы. Так вот, я прошелся, поспрашивал, нет ли где работы полегче, и нашел кое-что стоящее. Содержание полностью за счет нанимателя, жалование семь иен в месяц, да к тому же ходить почти не надо, вот я и решил, что надо соглашаться. Только, – он, приподнявшись с места, снова огляделся по сторонам и заговорил еще тише, – я, конечно, поступил ужасно, но мне очень не хватало денег; то иену потратишь, то две – и так я постепенно растратил пятнадцать иен из средств комитета. Пока я их не верну и не наведу порядок в бухгалтерской книге, перейти на хорошую работу не получится. Пришлось побегать, чтобы по четыре-пять иен попытаться собрать пятнадцать. Наконец, сын одного старого друга, Ногути с Сандзюкэнбори, сказал, что одолжит денег, если я сумею потом вернуть, вот я и встречаюсь с ним сегодня с четырех до пяти. Тяжеловато это будет… Только, прошу, никому не говори насчет растраты, – сказал он, поднялся со скамьи и, не успел Исии и слова проронить, как Кавада, любезно ему поклонившись, пошел прочь.

Исии, оставшись один, с рассеянным видом провожал его взглядом.

Кавада приподнимался, чтобы осмотреться по сторонам, потому что боялся, что его услышит полицейский. Когда тот прошел мимо, старик вдруг снял шляпу и поклонился. Исии смотрел на друга и не понимал, зачем он кланяется.