Бамбуковая калитка

Конторский служащий Оба Синдзо жил в токийском предместье, а работал в районе Киёбаси. До железнодорожной станции ему было идти больше половины ри, но он и сам говорил, что неспешная прогулка каждое утро – самое то для разминки. Он был мягким и спокойным человеком, и к нему хорошо относились в конторе.

Семья его состояла из пожилой, но весьма крепкой матери лет шестидесяти семи, жены двадцати девяти лет, младшей сестры жены по имени О-Киё, семилетней дочери Рэй-тян, да еще с ними уже пять или шесть лет жила служанка О-Току – всего пять человек, а вместе с самим Синдзо выходило шестеро.

Жена его была довольно болезненной и домашними делами почти не занималась. На кухне обычно хозяйничали О-Киё и О-Току, а старушка мать им помогала. Из них троих служанка О-Току, несмотря на то, что была самой молодой – всего двадцати трех лет, – уже решила, что прослужит в этом доме всю жизнь, и имела немалую власть. Иногда даже матери хозяина приходилось ее слушаться. Когда служанка позволяла себе слишком много, О-Киё, бывало, ее отчитывала, но О-Току все-таки изо всех сил заботилась о доме, так что в конце концов выходила победительницей.

За живой изгородью у их дома стояла маленькая хижина, похожая на сарай. Там жили садовник с женой. Хозяину было лет двадцать семь – двадцать восемь, жене – столько же, сколько О-Току, и женщины, как соседки, часто болтали, стремясь ни в чем не уступить друг дружке.

Когда садовник с женой только переехали, они попросили у семейства Оба разрешения набирать воду в их колодце, потому что своего у них не было. Рассудив, что это резонно, Оба разрешили. Месяца через два садовник попросил сделать в живой изгороди проем хотя бы в три сяку, чтобы не делать крюк через ворота дома. Эта просьба уже вызвала недовольство, особенно настаивала на отказе О-Току, заявившая, что это все равно что сделать свободный вход для ворья. Но хозяин дома, Синдзо, был добрым человеком и в конце концов дал разрешение. Единственным условием было сделать надежную калитку и строго следить за тем, чтобы ее запирали. Садовник нарезал в ближайшей роще зеленого бамбука, переплел его листьями криптомерии и соорудил нехитрую калитку.

Увидев ее, О-Току во всеуслышание заявила:

– И это калитка? А где засов? Да это все равно что вообще без калитки.

О-Гэн, жена садовника, ей в ответ сказала:

– Довольно и такой; сами мы все равно не сможем сделать так, как сделал бы плотник.

В этот момент она мыла дно котелка.

– Так заказали бы плотнику, – ответила О-Току, немало задев этим О-Гэн: она ведь знала, что садовник жил бедно.

– Если б могли, заказали бы, – спокойно сказала О-Гэн.

– Вот заказали б, тогда бы и приходили, – подпустила О-Току еще одну шпильку.

О-Гэн не любила уступать, но промолчала, зная, какую власть в доме Оба имеет О-Току. Спором она только себе навредила бы, поэтому сказала только:

– Ну уж пусть будет такая. Хожу тут все равно только я, вот и буду следить, чтобы калитка стояла закрытой. Все будет хорошо. Настоящему вору без разницы – что изгородь, что ворота, – никакая калитка его не остановит.

Отчасти она уступила, так что О-Току ответила:

– И то правда. Вы уж следите как следует за калиткой, тогда и нам спокойнее будет. Сами ведь знаете, тут в последнее время шляются всякие воры да старьевщики, нечистые на руку, совсем покоя не дают. Вот знаете, возле булочной, которая недавно открылась, живет Каваи-сан, военный? Так у них из дома дня три назад стащили только купленный медный таз.

– Ох, и как же так вышло? – О-Гэн, набиравшая воду, остановилась и повернулась к соседке.

– Вышли к колодцу, служанка как раз отошла к белью, которое сохло на заднем дворе, улучили момент и стащили. Говорят, похоже, калитку ненадолго открытой оставили.

– Да уж, и правда, глаз ни с чего сводить нельзя. Ничего, я прослежу, и вы, О-Току-сан, не оставляйте во дворе ничего, что могут украсть.

– Да я уж стараюсь за этим следить, но всегда можно что-то забыть, так что и вы следите за старьевщиками. К калитке-то как раз идти мимо вашего дома.

– Конечно, присмотрю. Чтоб ни хворостинки, ни кусочка угля не пропало.

– Это верно. Вот вы говорите кусочек угля, а уголь-то как раз подорожал. За мешок «Сакуры» восемьдесят пять сэнов, куда это годится? – О-Току отошла от колодца и указала на один из мешков с углем, стоявших в ряд под навесом у двери в кухню. – А сколько в том мешке? Во сколько один кусочек обходится? Мы будто деньги в очаге сжигаем. И «Догама», и «Катадзуми» – все с прошлого года подорожало по меньшей мере в два раза.

С тяжелым вздохом она добавила:

– Конца этому не видно, честное слово.

– К тому же у вас и людей в доме больше, вам и угля больше надо. Нас-то всего двое, нам много не нужно. И то чуть ли не каждый день ходишь покупаешь уголь на вес то на три сэна, то на пять, и так без конца.

– Да уж, так и есть, – мягко улыбнулась О-Току.

Переключившись на разговоры об угле, они больше не возвращались к калитке, и, как ни нелепо это прозвучит, в какой-то момент снова как ни в чем не бывало дружески болтали о том о сем.

Был конец ноября, дни стояли короткие, и Синдзо вернулся с работы уже в сумерках. Услышав, что калитку поставили, он как был, в европейском костюме, сунул ноги в гэта и вышел в сад. Оглядев калитку, он улыбнулся, но тут подошла О-Току со словами:

– Ужасная калитка, хозяин, правда?

– Это садовник сам поставил?

– Да, именно так.

– Выглядит, конечно, чуднó, но для садовника сделана вполне добротно. – Он взялся за калитку и потряс ее. – На удивление прочная. Ну, пусть будет такая – это лучше, чем никакой. Позже закажу у плотника нормальную. Хоть и бамбуковая, а калитка есть калитка, ха-ха-ха!

Рассмеявшись, он ушел в дом.

О-Гэн слышала все это из своего дома и тихонько посмеялась про себя. «Вот правда, хозяин все понимает. Да уж, редко встретишь такого хорошего человека. И жена у него добрая, и матушка, хоть и вечно суетится, хороший человек, да и О-Киё-сан, пусть и упрямая только потому, что от мужа ушла, но тоже добрая, – размышляла она и тут же вспомнила, как днем О-Току задела ее у колодца. – Если бы не нужда ходить за водой, я бы эту особу даже слушать не стала. Вот ведь деревенщина из Босю! Ее взяли в дом, а она такое себе позволяет, нахалка. – Она вспомнила недавние слова О-Току. – Калитка ей ужасная! Хотела ткнуть нас носом, да жаль, хозяин с ней не согласился – вот ведь наглая. Что, съела? – Но тут ее настрой снова переменился. – Ну, да когда она довольна, то так и говорит. Собой она хороша, со мной одного возраста, стоит только захотеть, вышла бы спокойно замуж, а она все силы кладет на услужение в этом доме. Ну какая еще женщина на такое пойдет? К тому же она ужасно честная, неудивительно, что Оба-сан во всем на нее полагается…»

Думая обо всем этом, О-Гэн зажгла лампу и хотела было положить угля в жаровню, но заметила, что не осталось ни кусочка, и, прищелкнув языком, дотронулась до старого чайника: тот еще не остыл, и она успокоилась. «Хорошо бы муж пришел раньше, чем вода остынет. Но если он и сегодня не брал аванс, то сегодня и завтра мы без огня. Впрочем, огонь еще можно добыть, если собрать сухих листьев, но риса на завтра точно не будет», – в этот раз она уже не прищелкнула языком, а бессильно вздохнула. С растрепанными волосами, с бледным бескровным лицом, при тусклом свете лампы, бессильно поникшая, О-Гэн являла собой весьма печальное зрелище.

В этот момент тихонько вошел ее муж, Исокити. О-Гэн сразу же спросила, взял ли он аванс. Исо молча вынул из-за пазухи кошелек и отдал ей. О-Гэн заглянула внутрь.

– Всего две иены?

– Да.

– Ну и на что нам хватит двух иен? Если уж брал аванс, надо было попросить хотя бы пять.

– Что поделать, мне и так в долг дают.

– Это правда, но, может, если хорошо попросить, ваш старший дал бы хотя бы пять иен? Вот посмотри, – она показала ему пустую корзину для угля, – уголь, и тот кончился. А если я еще и риса сегодня куплю, ни гроша не останется…

Исо молча собрался закурить, но, набив трубку, пододвинул к себе столик для еды, сам себе положил риса и начал есть. Поливая рис простым кипятком, он поглощал его с невероятным аппетитом.

О-Гэн стерпела такое отношение мужа и молчала, но когда увидела, что он съел уже пять или шесть чашек и не собирается останавливаться, одновременно рассердилась и захотела рассмеяться.

– Ты что, настолько голодный?

Исо положил себе еще чашку.

– Я сегодня не обедал.

– Почему?

– Когда я сегодня пришел после утренних дел, старший на меня разозлился. Я ему сказал, что опоздал, потому что был занят, а он начал ругаться. Я говорю ему, так и так, калитку, мол, вешал, а он мне в ответ – это дело твое личное. Он начал цепляться по пустякам, так что пришлось как следует взяться за работу. Около двух позвали обедать, а я и внимания не обратил. Даже служанка подошла, сегодня, говорит, норимаки вкусные, иди скорее ешь, а я не пошел, остался работать. К старшему сегодня вообще за авансом подходить не хотелось, но не могу же я с пустыми руками уйти. Попросил перед тем, как уходить, хотя бы пять иен, а он мне в ответ: мол, от работы отлыниваешь и еще аванс просишь, сил у меня нет терпеть твое нахальство, хватит с тебя и этого – и дал две иены. Ну что тут было поделать, – пояснил Исо, заодно рассказав, почему смог взять всего две иены. Договорив, он наконец-то отложил палочки.

Обычно Исокити был человеком молчаливым и говорить красиво не умел, но иногда, разойдясь, рассказывал с жаром, как сейчас, чему О-Гэн очень радовалась. Но хоть она и была за ним замужем уже почти три года, по-прежнему не понимала, ленивый он или работящий. Для нее, своенравной уроженки Токио, было достаточно веры в то, что раз он может не выходить на работу три-четыре дня или даже все десять, но если потребуется, станет работать в три раза больше прочих, значит, при необходимости способен взяться за дело всерьез и решить все их трудности. Однако О-Гэн не задавалась вопросом, когда он уже начет серьезно работать. К тому же она хотела видеть в нем надежного мужчину, способного на храбрые, решительные поступки, которых обычно от людей не ждешь. Но она не всегда видела мужа таким. Иногда ее терзал вопрос: что, если он на самом деле ужасно слабовольный? Когда приходилось мучиться из-за того, что в доме ни гроша, эта мысль делала О-Гэн совсем несчастной, так что она гнала ее прочь.

На самом деле Исокити был человеком, ничего в жизни не смыслившим, и женщины в семье Оба относились к нему с неприязнью. Поэтому все они, включая О-Току, будто бы опасались Исо. О-Гэн они старались об этом не говорить, вот почему, когда О-Току демонстрировала, что опасается его, и когда О-Киё вежливо разговаривала с Исо, та была вне себя от радости.

И все же прозябали они в крайней бедности, несмотря на неустанный труд, даже нормального хозяйства не имели, жили в доме, больше похожем на сарай или старый амбар, так что О-Гэн, каким-то образом ставшую женой садовника, тоже считали женщиной, которая ничего не смыслит в жизни – то есть дурочкой.

Когда Исокити закончил с ужином, О-Гэн взяла корзину и ушла; вернувшись с купленным на развес углем, она села разводить огонь и рассказывать, как сегодня говорила о калитке с О-Току и что сказал хозяин дома, когда ее увидел, но Исо ответил только: «Ясно».

В это время Исо уже хотел спать и зевал во весь рот, поэтому О-Гэн расстелила жесткий тюфяк, весь покрытый пятнами, достала одеяло, и они вместе, сплетясь почти в одно целое и сжавшись, легли спать. Сквозь щели в стенах и полу дул холодный ночной сквозняк, и супруги пытались прижаться друг к другу так тесно, как только могли, но спина Исо все равно наполовину свешивалась с тюфяка.

В начале декабря неожиданно сильно похолодало: земля промерзла, воду затянуло льдом, в токийских предместьях наступила настоящая зима, напугав тех, кто, поддавшись моде на жизнь в пригороде, сюда переехал. Однако Оба Синдзо был уже человеком привычным и спокойно шел каждый день на работу в сапогах и теплом пальто. В первое воскресенье декабря небо прояснилось, ярко светило солнце, дул легкий ветерок – казалось, ненадолго наступила весна. Синдзо и О-Киё остались в тот день дома, а мать и жена с Рэй-тян, взяв с собой О-Току, отправились в центр городка за покупками.

Женщины не привыкли к поездкам в городок примерно так же, как к поездкам в Токио, и перед выходом подняли изрядную суматоху. И мать, и жена с дочерью, и даже О-Току так суетились, пока наряжались, что после их ухода на дом опустилась полная тишина, он будто стал совсем безлюдным.

Синдзо, в подвязанном широким поясом кимоно на вате, лежал на полу на солнечном месте в кабинете и читал газету, но к полудню заскучал и вышел из кабинета. Он как раз бродил по энгаве, когда из-за сёдзи раздался голос О-Киё:

– Братец?

– Что такое?

– Хо-хо-хо, вы еще спрашиваете. На обед ничего нет.

– Хорошо, я понял.

– Хо-хо-хо-хо, поняли-то поняли, а ведь и правда ничего нет.

Синдзо отодвинул сёдзи и заглянул в комнату: О-Киё сидела и деловито что-то шила.

– Вот так усердие.

– Это накидка для Рэй-тян. Красивый узор, правда?

Ничего не ответив, Синдзо оглядел комнату.

– Ты бы выбрала комнату посветлее для шитья. Да и жаровни тут нет.

– Еще не настолько холодно, чтобы руки мерзли. К тому же мы пока решили экономить.

– На чем экономить?

– На угле.

– Уголь, конечно, подорожал, но не настолько же, чтобы экономить на нем, разве нет?

Синдзо вообще не интересовался хозяйственными делами, поэтому ничего не знал.

– Как же, братец! В ноябре уголь на месяц стал стоить куда дороже риса. А впереди еще декабрь, январь, февраль и март, на весь период угля пригодится много. Если не экономить, насколько возможно, мы совсем разоримся. О-Току с утра до вечера плачется, уголь, мол, дорогой, да и неудивительно.

– Так ведь если из-за экономии простудиться, то какой в этом смысл?

– Ну уж нет, не будет такого.

– Зато хорошо, что день наконец выдался теплый. Даже матушка сегодня будто бы хорошо себя чувствовала. – Он потянулся и во весь рот зевнул. – Который час?

– Уже почти двенадцать? Пообедаем?

– Да нет, я еще не голоден. Хотя на работе уже ждал бы, когда же доберусь до обеда, – ответил Синдзо, вышел из комнаты и забрел сначала в гостиную, потом в комнату служанки. В последней он никогда не был, но заглянув, увидел, что окно под потолком, высотой всего в два сяку, открыто; не задумываясь, он высунулся из окна и обнаружил прямо под окном соседку О-Гэн. Подняв голову, она сразу же встретилась с ним взглядом. О-Гэн густо покраснела и кое-как растерянно выдавила:

– У вас таким хорошим углем топят, мне прямо не терпелось посмотреть.

У нее в руках как раз был кусок рубленого угля «Сакура», который она вытащила из мешка. Мешки с углем стояли под окнами, и О-Гэн всегда проходила мимо них по пути от калитки к колодцу.

Синдзо тоже слегка растерялся и не сразу нашелся с ответом.

– Да я, честно говоря, сам в угле не разбираюсь… – наконец улыбнулся он и снова скрылся в окне.

Синдзо тотчас вернулся в кабинет и задумался о том, что там делала О-Гэн, но вопрос оказался не так-то прост. Первым делом он, конечно же, пришел к выводу, что она пыталась украсть уголь, но доказательств у него не было. Может, она правда только подошла посмотреть: она ведь все время проходит мимо, и даже если взяла один кусок в руки и в этот момент обнаружила, что на нее кто-то смотрит, неудивительно, что она покраснела. Может, О-Гэн растерялась, потому что застал ее именно он. Чем дольше Синдзо размышлял, тем больше хотел отложить этот вопрос на потом, а пока решил никому не говорить о случившемся.

Однако если она все-таки собиралась украсть уголь, то нельзя так это оставлять – дальше будет только хуже, подумал он; с другой стороны, едва ли она наберется смелости поступить так еще раз, а значит, и правда лучше ничего не рассказывать.

В любом случае, О-Току была права, когда говорила, что одной поставленной садовником бамбуковой калитки недостаточно, заключил Синдзо.

После трех уехавшие в город женщины вернулись. Все собрались в чайной комнате, подняли шум, обсуждая все, что сегодня увидели и услышали. Разумеется, присутствовала при разговоре и О-Киё, и даже Синдзо вытащили из кабинета – ему пришлось слушать и время от времени поддакивать. Рэй-тян начала требовать в пассаже в Синбаси большую куклу, ужасно было неловко, в поезде какой-то пьяный всем мешал; жена говорила Синдзо, мол, ты ведь все время мерзнешь, я тебе с большой скидкой купила превосходную импортную рубашку, и почему в городе всегда тратишь больше денег, чем думала; болтовне не было конца. Эти разговоры были интереснее тем, кто говорил, а не тем, кто слушал.

Когда гвалт наконец утих, О-Току вдруг, словно что-то вспомнив, вскочила с места и выбежала в кухонную дверь. Через некоторое время вернулась с необычно серьезным видом и с круглыми от удивления глазами.

– Ну и дела! – тихонько сказала она и быстро окинула взглядом всех в комнате. Не понимая, что случилось, все посмотрели на О-Току. – Ну и дела! – повторила она. – О-Киё-сан, вы ведь не брали сегодня уголь из мешка во дворе?

– Нет, я беру уголь только из корзины.

– Ну тогда все ясно. Я ведь еще несколько дней тому назад заметила, что уголь как-то слишком быстро расходится. Торговцы углем, конечно, хитрят, кладут куски потолще только на дно, но все равно не может же он сгорать так быстро. Я, конечно, кое о чем догадывалась и вчера, пока О-Гэн-сан не было дома, глянула быстренько в дыру у них в сёдзи, и что, думаете, там увидела? – Она заговорила еще тише. – Смотрю я, уж не два ли куска «Сакуры», присыпанные золой, тлеют у нее в жаровне? Я сразу подумала: наверняка ее рук дело. Хотела сначала рассказать старой хозяйке, да решила на всякий случай сперва устроить ловушку, вот как раз сегодня и испробовала.

О-Току широко улыбнулась.

– И что это за ловушка? – взволнованно спросила О-Киё.

– Я сегодня перед выходом пометила несколько кусков угля, лежавших в мешках сверху. Посмотрела сейчас – а отмеченных кусков нет. Еще два больших куска «Догамы» нарочно положила наверх и пометила, так и они пропали.

– Ну, и что это должно значить? – не стерпела О-Киё. Мать и жена молча переглянулись. Ну вот, наконец подумал Синдзо, значит, он был прав насчет того, что сегодня видел. Значит, О-Гэн все-таки не удержалась.

– А то, что я теперь знаю, кто ворует уголь. Что будем делать? – Видимо, О-Току рассчитывала, что все поразятся услышанному и начнут наперебой предлагать варианты, но, кроме Киё, все, начиная с хозяина, молчали, поэтому она спрашивала уже не так бойко. На некоторое время воцарилась тишина.

– Что делать с чем? – переспросила О-Киё. О-Току явно начинала сердиться.

– Да с углем же. Если мы его так и оставим там, сколько еще она утащит?

– Можно под энгаву со стороны кухни, – Синдзо знал, что даже если оставить уголь прямо так, больше О-Гэн не решится взять его так легко, но, само собой, причину раскрыть не мог и сказал это, только чтобы сказать.

– Его слишком много, – сразу же отмела предложение О-Току.

– Ясно, – ответил Синдзо и замолчал.

– А как вам такой вариант: освободим место в шкафу О-Току и пока сложим уголь туда. А вещи О-Току на время уберем в шкаф во внутренней комнате, – предложила жена.

– Да, так и сделаем, – сразу же согласилась О-Току.

– Хотя О-Току все-таки жалко, – добавила жена.

– Ничего-ничего, если я переложу свою одежду в шкаф во внутренней комнате, так даже лучше будет.

– Значит, решено. А я говорила, постройте сарай для всего этого, а Синдзо все мешкал, и вот к чему это привело. Был бы у нас сарай, и думать бы не пришлось, – мать наконец-то высказалась, но только поворчала насчет сарая. Синдзо почесал затылок и улыбнулся.

– Нет, это все случилось из-за бамбуковой калитки. Говорила я, поставить ее – все равно что сделать вход для всякого ворья. А теперь выходит, что воры сами ее себе и сделали, – вдруг разошлась О-Току, да так, что мать начала ее успокаивать:

– Тише, тише, если будешь так кричать, услышат, что тогда делать будем? Я тоже не хотела, чтобы там делали проход, но теперь уж что есть, то есть. Если мы сейчас ее закроем, они только обозлятся, и ничего хорошего не выйдет. Садовник не станет долго жить в этой хибаре, рано или поздно они переедут или еще куда-нибудь денутся. Не будем сейчас ничего закрывать, и говорить им ничего не надо. Сделаем вид, что не заметили. И ты, О-Току, О-Гэн-сан про уголь ничего не говори. Ты ведь не видела, чтобы она его брала, а если и взяла немножко, так от шумихи и ссоры с соседями нам же хуже будет, честное слово, – терпеливо объясняла старушка, что именно ее волновало.

– И правда. Ты, О-Току, чуть что, не можешь удержаться от шпилек, но если ты начнешь поддевать О-Гэн-сан, только все испортишь. Если она начнет с тобой спорить, кто знает, чем это для тебя кончится. Не переношу ее мужа, Исо. Странный он какой-то. Он как будто вообще ни о чем не думает, только кидается на людей почем зря, – О-Киё, похоже, разделяла волнения матери. Та хоть ничего не сказала про Исокити, но, разумеется, думала о нем то же самое.

– Да что в нем такого? Мужчина как мужчина, – Синдзо поднялся с места. – Но все же лучше с ним не связываться.

Синдзо ушел к себе в кабинет; вопрос с углем пока что уладили, и О-Току и О-Киё поспешно начали готовить ужин.

О-Току украдкой предвкушала, с каким лицом появится О-Гэн, но, к ее удивлению, в час, когда О-Гэн обычно приходила набрать воды, она так и не показалась.

Спустя час после того, как стемнело, за водой пришел Исокити.

О-Гэн думала, что ей удалось провести Синдзо, когда тот ее увидел. Как раз когда Синдзо выглянул в окно, она спрятала в рукав кусок «Догамы», завернула в передник «Сакуру», придержав уголь левой рукой, и хотела было взять еще один кусок; но так как хозяин был человеком добрым и не склонным к излишней подозрительности, она решила, что он, должно быть, ничего не заметил. И все же вечером она все никак не могла себя заставить отправиться за водой.

Перед тем как вернулся с работы Исокити, она легла в постель, укрывшись с головой. Заснуть не получалось. Когда они вместе с Исокити лежали на жестком грязном тюфяке, то грелись друг о друга, отгоняя холод, но когда она была одна, ее тело одеревенело, словно доска, и лежать было куда холоднее, чем оставаться на ногах. Дрожа всем телом, О-Гэн поджала руки и ноги, насколько могла, и свернулась под одеялом так, что со стороны никто бы не подумал, будто в постели лежит человек.

От мыслей на душе становилось тоскливее. О-Гэн привыкла к нищете, но к воровству еще не успела. Прежде она между делом брала лишь по чуть-чуть, но, убедившись, что никто не заметил пропажи, в этот раз впервые взяла что-то еще. От одной мысли о том, чтобы идти туда снова, ее одолевала тревога. В этой тревоге таились и страх, и стыд.

Перед глазами снова и снова проплывало сегодняшнее происшествие. Она отчетливо видела лицо хозяина, смотревшего на нее сверху, и стоило вспомнить, как она стояла с куском угля в руках, пытаясь скрыть смущение, лицо у нее горело словно огнем.

– Да что со мной такое?! – невольно вскричала О-Гэн. Кровь постепенно приливала к ее голове.

«А что, если он заметил?» – «Да разве он заметит, он слишком добрый». – «Он добрый, он не догадался». – «Добрый, значит, дурак», – разозлившись, бормотала она сама с собой.

– Дурак, дурак, круглый дурак! – снова невольно закричала она. – Ха, да что он заметит?

Придя к такому заключению, она высунула голову из-под одеяла: уже стемнело, и сквозь сёдзи на входе светила луна. Но она не стала вставать и зажигать лампу – снова забралась под одеяло и сжалась в комочек. В этот момент пришел Исокити.

Услышав, что жена легла, потому что у нее раскалывается голова, Исокити не рассердился и не удивился, сам зажег лампу, поскольку чайник уже почти остыл, подкинул угля в жаровню и сходил за водой. Дожидаясь, пока вода закипит, он закурил трубку и спросил:

– Что, сильно болит?

Ответа не было. Исокити некоторое время пристально смотрел на жену, свернувшуюся под одеялом, и повторил вопрос:

– Так что, сильно болит?

Ответа снова не последовало, и Исокити замолчал. Вода как раз закипела, и он, как обычно, залил кипятком холодный как лед рис, добавил маринованный дайкон и нетерпеливо взялся за еду.

Было слышно, как О-Гэн всхлипывает под одеялом, но Исо слишком увлекся едой и за хрустом солений на зубах и поглощением риса ничего не расслышал. А когда доел, всхлипывания тоже стихли.

Когда Исо постучал трубкой о край жаровни, одеяло зашевелилось, и укутанная О-Гэн села на постели. Одежда ее распахнулась так, что показались колени, но она не пыталась их прикрыть; у нее словно кружилась голова, лицо раскраснелось, в глазах стояли слезы, и она то и дело всхлипывала.

– Да что случилось, а? – спросил Исо, но в его тоне не слышалось ни удивления, ни растерянности – таков он был от природы.

– Исо-сан, я тебе, видно, уже совсем надоела, – сказала О-Гэн плаксиво. – Мы с тобой уже скоро три года вместе, и все это время жили впроголодь, но уж не думала, что настанет такой день, как сегодня. Я-то, конечно, не ждала легкой жизни, но это чересчур. Ты ведь все равно, что нищий. Тебе так не кажется?

Исо молчал.

– Мы только едим да выживаем, и все. В наше время почти никто от голода не умирает, а сколько человек живут одной только едой?! По мне так это уж слишком жалкая жизнь, – она вытерла слезы рукавом. – Ты ведь тоже достойный мастеровой, нас в доме только двое, и что же? Мы живем совсем бедно, да не просто бедно. Мы даже в хорошем доме никогда не жили, все в этом сарае…

– Что это ты такое болтаешь? – Исо даже не повернулся к О-Гэн, грубо набивая трубку.

– Если сердишься, сердись сколько хочешь, но уж сегодня я скажу все, что накопилось, – разозлилась О-Гэн.

– Кому же нравится бедность?

– Так почему тогда ты в месяц десять дней непременно отлыниваешь? Ты ведь не пьешь, никаких особых развлечений у тебя нет, а если бы работал достойно, мы бы не жили в такой нищете…

Исо смотрел на огонь в жаровне и молчал.

– Так соберись с духом хоть немного, я ведь в такое-то время года даже угля на вес купить не могу, что за позор…

О-Гэн бросилась под одеяло и заплакала. Исокити вскочил с места, выбежал в кухню и, сунув ноги в соломенные сандалии, выбежал наружу. Светила луна, ветра не было, но холод пронизывал до костей, и Исокити поспешно вышел на новую улицу. За семь-восемь тё отсюда жил его приятель по имени Киндзи, и Исокити играл с ним в сёги до десяти вечера. Перед уходом он попросил у приятеля одолжить одну иену. Киндзи отказал: мол, завтра смогу, а сегодня ни гроша нет.

На обратном пути Исо попалась угольная лавка. В ней продавали и сакэ, и дрова, и уголь, здесь закупали уголь и дрова Оба и сюда же О-Гэн ходила за весовым углем. На новых улочках магазины закрывались рано, и лавка уже стояла закрытой. Исо немного походил перед магазином, вдруг схватил один из мешков с углем, сложенных под навесом, забросил его на плечо и сразу же свернул на дорожку между полями.

Когда он поспешно вернулся домой и тяжело опустил мешок на земляной пол, успевшая наплакаться и заснуть О-Гэн проснулась, но ничего не сказала. Она не обратила внимания на звук, который ее разбудил. Исо забрался под одеяло позади нее.

На следующее утро О-Гэн заметила мешок и удивленно спросила:

– Исо-сан, откуда этот уголь?

– Купил, – ответил Исо, завернувшись в одеяло. До завтрака он обычно не вставал.

– И где ты его купил?

– Да какая разница, где я его купил?

– Ну раз никакой, мог бы и ответить.

– В лавке недалеко от дома Сёко.

– Ну зачем же было так далеко ходить?.. Ты ведь не истратил все деньги, которые я оставила на еду на сегодня?

Исо поднялся.

– Ты на меня вчера взъелась, мол, даже угля на вес купить не можешь, вот я вчера и пошел к Киндзи занять денег, да у него не оказалось. Я сразу же отправился к Сёко. Одолжи, говорю, хоть немного, мне угля надо купить, а он мне – иди возьми один мешок в винной лавке у моей родни. Ну раз такое дело, я сразу туда и пошел, сказал, что от Сёко, да и взял. Дня на четыре или пять нам хватит.

– Правда? – обрадовалась О-Гэн. Она хотела было сказать что-то еще, но решила отложить разговоры на потом и сразу же взялась готовить завтрак. – Тут даже не на пять, нам и на десять дней этого хватит.

Значит, вчера вечером Исо убежал из-за ее жалоб. Раз она велела мужу собраться с духом, ей и самой не годилось впадать в уныние и лежать в постели. «Надо показаться у соседей, а то точно начнут что-то подозревать», – подумала она.

После того как вручила Исокити обед и проводила его на работу, О-Гэн поела сама, прибралась, взяла ведро и открыла калитку.

Из дома вышли О-Киё и О-Току. Увидев О-Гэн, О-Киё спросила:

– О-Гэн-сан, вы что-то совсем бледная, что-то случилось?

– Просто простудилась со вчерашнего дня…

– Вы уж берегите себя, а то совсем нехорошо будет.

О-Току коротко бросила ей «Доброе утро» и больше ничего не сказала. О-Гэн не обнаружила мешков с углем на обычном месте, переменилась в лице и суетливо огляделась по сторонам – О-Току это заметила и широко улыбнулась. От О-Гэн не укрылась реакция О-Току, и она злобно посмотрела на соседку. Та расценила этот взгляд как вызов на ссору и уже думала, какую бы колкость отпустить, но рядом была О-Киё, пришлось стерпеть. Тут со стороны калитки как раз показался разносчик из лавки «Масуя», паренек лет восемнадцати-девятнадцати. Именно из этой лавки Исокити накануне украл уголь.

– Доброго всем утра, – поздоровался он и увидел, что стоявшие во дворе мешки с углем куда-то пропали. – Ого, а уголь вы куда убрали?

О-Току словно ждала этого вопроса.

– А-а, да занесли все в дом. Уж очень хлопотно держать его во дворе. Сейчас уголь такой дорогой, что если хоть один кусочек украдут – нехорошо будет, – она посмотрела на О-Гэн. О-Киё бросила на служанку сердитый взгляд, а О-Гэн, набрав воды, уже собиралась идти обратно.

– Да уж, и правда хлопотно. У нас из лавки тоже прошлой ночью мешок стащили.

– Как так? – спросила О-Киё.

– Так мы их обычно прямо на улице оставляем.

– И какой же уголь украли? – спросила О-Току, пристально глядя на О-Гэн.

– «Сакура», высшего сорта.

Услышав ответ, О-Гэн стиснула зубы и, пошатываясь, вышла за калитку.

Едва войдя в дом, она грохнула ведро об пол и поспешно развязала мешок с углем.

– Это «Сакура»! – вырвался у нее крик.

О-Току как следует отругали и мать, и жена хозяина. О-Киё, заметив, что О-Гэн не пришла вечером, заволновалась и решила ее навестить, чтобы помириться и выяснить, не простудилась ли она в самом деле. Внутри было тихо, и О-Киё позвала: «О-Гэн-сан, О-Гэн-сан!» Ответа не последовало, и она, испугавшись, отодвинула сёдзи у входа: О-Гэн, видимо, использовав корзину для угля как приступку, мертвая висела на собственном поясе на потолочной балке посреди кухни.

Спустя два дня бамбуковую калитку сломали, и живая изгородь постепенно вернулась в прежнее состояние.

Через два месяца Исокити женился на другой женщине, ровеснице О-Гэн. Она была родом из деревни Сибуя, но дом скоро все же стало не отличить от свинарника.