Взморье

Здесь под названием «Взморье» собраны письма, которые господин К. отправлял своему другу, господину Т., из городка, куда переехал на лечение. На это взморье выброшены самые разнообразные вещи, но ничего стоящего среди них нет. Кроме того, все письма не завершены. В конце концов, городок этот находится на побережье.

У К. легочное заболевание. Иногда у него бывает лихорадка, иногда нет. Он пишет письма, когда его не лихорадит, но когда у него поднимается температура, он прекращает писать и отправляет письмо незаконченным. Поэтому некоторые письма лишены основной мысли.

Сегодня я вышел на прогулку, когда солнце начало клониться к закату. Поля вокруг кажутся тоскливыми, когда смотришь на них, выйдя из одинокого дома на утесе. На тропинке перед домом не видно ни души. Поля в это время уже полностью сжаты, и кажется, что вокруг, насколько хватает глаз, стало просторнее. По-осеннему унылые бесконечные поля тянутся до самых гор на горизонте.

И вот по краю этих полей бродит, сам не понимая, жив он или мертв, одинокий больной. Это я. С несчастным бледным лицом, не в силах даже глубоко вздохнуть, он бродит, думая о том, чего и сам толком не понимает. Это я.

Люди и повозки, деловито снующие по префектуральной дороге, заметной только по верхушкам телеграфных столбов, кажутся отсюда маленькими черными фигурками. Уже темнеет, поэтому и их видно разве что мельком.

У края дороги оказалось поле таро всего в три цубо. Рис и просо, росшие вокруг, уже сжали, и оно одно осталось среди черной земли. Посреди этих бескрайних полей, над которыми даже ветер не дул, широкие, похожие формой на сердце, листья растущего рядами таро покачивались на ветру из стороны в сторону, словно какой-то механизм. Похоже, ветер, которого как будто вовсе не было, прильнул к земле и дул прямо над ней. Ненадолго остановившись, я смотрел на это поле, и вдруг на ум мне пришла деревенская песня:

Неудивительно, что я вспомнил именно эту песенку. В ней же поется про растущий на поле таро.

Мимо прошла и поздоровалась, держа что-то во рту, девушка лет восемнадцати-девятнадцати, с плетеной корзиной на спине, с головой, обмотанной старым полотенцем, и босыми ногами. Круглолицая и по-своему привлекательная, это все же была обычная деревенская девушка.

Причина, почему я вообще заговорил об этом таро, крайне проста. Дело в том, что в этом году, весной, из какой-то деревни в четырех-пяти ри отсюда в нашу деревню сбежали две девушки и парень.

– Но почему третья девушка сбежала вместе с этой парой?

– Кто его знает? – равнодушно ответила моя глухая.

– Может, они обе влюбились в одного парня и сбежали с ним?

– Может, и так.

– Но тогда, выходит, он ее бросил. Бедняжка!

– Да уж устроится как-нибудь.

– А если не устроится? Бедняжка! – Мне определенно было жаль ее, но старушка как ни в чем не бывало продолжила:

– Так ведь она уже в тягости.

Так я впервые услышал о том, что эта девушка беременна, и когда я позже пригляделся к ней, увидел: у нее и правда есть живот, правда пока он не бросался в глаза.

Итак, втроем они прибыли в нашу деревню, но почти сразу же бросили эту девушку одну. Вернуться в родные места она пока не могла и, попросившись в один из домов, которые следят за виллой, где я сейчас живу, осталась там кем-то вроде служанки. К тому же в какой-то момент она успела забеременеть. Чье семя прорастает в ней, я не знал.

Вернувшись с прогулки, я спросил у старушки домоправительницы:

– Слушай, бабушка, а вот эта девушка из такого-то дома, – я изобразил рукой живот, – как ее звать?

– О-Кику, а вам-то зачем? – смеясь, ответила она вопросом на вопрос.

– Я только что встретил ее. Хорошенькое у нее личико.

– Она к нам сегодня зайдет помыться, так я ей передам, что вы так сказали, порадую ее.

За ужином я пытался выспросить, от кого О-Кику зачала ребенка, но старушка все смеялась и не говорила мне.

– Ну тогда я сам скажу. Это ведь парень из того дома? – озвучил я свою догадку, подняв вверх указательный палец; она, несказанно удивившись, начала отрицать и в конце концов призналась.

Разумеется, все в точности она рассказать не могла, но, похоже, у О-Кику было два любовника. Один из них был молодой рыбак, а второй – старый крестьянин, ушедший на покой.

Чем-то все это кончится? Если такая девушка по собственной воле осталась здесь, значит, она готова ко всему. Если оба любовника покинут ее, несчастная бросится с причала в воду, станет зверем, познавшим искусство убивать себя. Если же она окажется нежным ягненком, все обернется еще печальнее… Меня не покидает это чувство.

Я устал, поэтому заканчиваю письмо, но пока пишу эти строки, из ванной слышится голос О-Кику. Она о чем-то весело болтает с моей глухой домоправительницей на местном наречии…

Читая твое письмо, я столько всего хочу тебе сказать! Но как же раздражает, когда не можешь говорить напрямую.

Последние несколько дней стоит ясная погода – счастье для больного. Воздух постоянно, с утра до вечера, пронизан солнечным светом. Тепло для меня – лучшее лекарство. Однако изредка дует восточный ветер со стороны Тихого океана: здоровому это нипочем, но мне в такие моменты из дома не выйти. Когда живешь на побережье, пожалуй, невозможно рассчитывать на безветренные дни.

Тумана сейчас совсем нет, и воздух до крайности прозрачен. В окрестностях не увидишь леса, только тянутся кругом бесконечные поля, насколько хватает глаз. Однообразное море, однообразные холмы – пожалуй, вот отличительная черта этого края. Невозможно и подумать, что здесь так же беспечно будут плыть, как на полуострове Идзу, так непохожем на побережья в южных краях, по склонам гор равнодушные облака. И все же мне не хотелось бы обращать в лекарство очарование смешанного леса в предместьях Мусасино.

Однообразие, сплошное однообразие!

Глядя на простор Тихого океана, видишь перед собой само однообразие. Достаточно только его необъятности, чтобы ощутить всю глубину монотонности. К тому же над ним нависает бесконечная синева однообразного неба, и когда смотришь, как оно сливается с водой, невозможно не почувствовать вдруг монотонность самого космоса.

Однообразие – это голос застывшей вечности. Однообразие – это вымирание. Воистину, оно делает человека бессильным перед унынием. Мистика! Мистика! Мне кажется, нет ничего удивительного в том, что здесь человек стремится к мистике, единственному пути к бегству…

У меня дома есть черный лаковый ящик для фотографий. Наверняка ты и сам его видел. В нем, перемешанные, лежат фотографии всего подряд. На одной из них запечатлено какое-то место, похожее на провинциальный городок. Никто не знает, когда я сделал этот снимок, да и когда он вообще оказался в ящике, но каждый раз, когда я перебирал фотографии и мне на глаза попадалась эта, я ни разу не присматривался к ней и не брал ее в руки.

Но вечером накануне отъезда сюда я взял ящик и начал раскладывать фотографии всех достопримечательностей, где мы побывали, всех горячих источников, всех морских побережий; мне попался и этот городок.

Это была старая, сильно выцветшая фотография, но изображение осталось вполне отчетливым. Впервые взяв ее в руки, я присмотрелся. Совершенно непонятно, где был сделан снимок. Я даже места такого не знал. Рядов домов на фотографии видно не было, но все равно можно было понять, что это какой-то городок.

Я не хочу сказать, что это оказалась фотография места, в котором я сейчас живу. Но чувство, с которым я смотрел на нее, было ровно тем же, что и чувство, с которым я впервые прогуливался по этому городку вчера вечером.

Я смотрел на фотографию и замечал все больше и больше деталей. Вот под навесом ближайшего дома стоит мужчина. Вот пустая улица, на которой не видно ни души. Это была уже не просто фотография: этот городок существовал, хоть и где-то далеко от меня. Но меня ничего с ним не связывало. И чем дольше я вглядывался в фотографию, тем сильнее меня охватывала какая-то непонятная ностальгия. Под каким углом ни смотрел, я так и не смог отыскать на ней ни одного дома, но почему-то мне все равно казалось, что я хорошо разглядел край его крыши. Зимой его, должно быть, засыпает снегом, а в дождь он приобретает тоскливый вид. По ночам на этом краю крыши наверняка покачивается фонарь. Я все думал, жив ли еще мужчина под навесом с этой фотографии.

Так вот, вчера вечером, в час, когда «не различить никак лица» я впервые за все время пребывания здесь – больше месяца – вышел прогуляться по городку. Повязав поясом теплое кимоно на вате, я вышел из дома и немного постоял в вечернем сумраке, а потом мне захотелось спуститься с холма, и так я очутился на окраине городка, который до этого видел только сверху. Городок – одно название; это всего лишь ухабистая грунтовая дорога, зажатая между двумя рядами домов. По обеим сторонам дороги выкопаны канавки и перед каждым домом через них перекинуто по доске достаточной ширины, чтобы через канавку мог перейти человек. Я, не думая ни о чем, стоял в начале этой улицы. В этот момент в мою душу и закралось то же самое чувство, что и при виде той фотографии. То было фото, а это реальность, но их объединяло то, что меня ничто не связывало с этими краями. Для меня оба этих места были то же, что и далекое тысячелетнее прошлое, что и город, спящий в ложбине меж закружившихся водоворотом летних облаков. Этих мест словно не касалось ни время, ни пространство. Но здесь передо мной расстилался мир людей из плоти и крови, мир жизни и смерти, любви и ненависти, печали и радости. Как будто на моих глазах струился один из потоков реки человеческих жизней, впадающей в море бесконечности.

Я потихоньку пошел вперед. Передо мной была не фотография, так что я мог разглядывать дома как угодно. Под навесом одного из домов тоже стоял мужчина и рассеянно смотрел в темнеющее небо.

Я перешел через каменный мостик; направо вела узкая тропинка. Вдруг откуда-то с той стороны раздался женский крик. Судя по голосу, женщина бранилась и плакала. Я невольно свернул на тропинку.

Я уже столько написал, но слишком устал, поэтому пишу короче.

Женщина лет пятидесяти, как безумная, выкрикивала:

– Скотина! Неблагодарный, мерзавец, старый дуралей!

Она гневно выкрикивала ругательства, повторяя одни и те же фразы.

Когда я вернулся домой, ко мне заглянул некий старик. Это и был тот самый неблагодарный мерзавец, о котором кричала сумасшедшая.

Подробнее расскажу в следующем письме. Ветер крепчает, и море начало шуметь…