Весенняя птица

Шесть-семь лет тому назад я служил преподавателем английского языка и математики в провинции. В городке, где я жил, было место под названием Сирояма: поросшая высокими раскидистыми деревьями гора, невысокая, но весьма живописная, – поэтому каждый раз, отправляясь на прогулку, я поднимался на эту гору.

На вершине находились руины замка. Высокие каменные стены оплели вьющиеся растения; когда они наливались багряным, зрелище было настолько красивым, что едва ли это можно передать словами. Там, где некогда стояла главная башня, теперь было плато, на котором кое-где возвышались невысокие сосенки в густых зарослях летней травы. От одного вида этого места в душу закрадывалась печаль по давно минувшим дням.

Я присаживался на траву, как на подстилку, и смотрел поверх густого мрачного леса, деревьев в котором никогда не касался топор. Неизвестно, сколько раз я приходил так любоваться окрестными полями.

Помню одно воскресенье, уже под конец осени: небо было прозрачное, как вода, дул сильный ветер, и лес на Сирояме яростно шумел. Я, как обычно, поднялся на вершину и, любуясь, как деревенские дома вдалеке окрашиваются алым в лучах уже клонившегося к западу солнца, читал принесенную с собой книгу, но вдруг услышал, как кто-то разговаривает. Подойдя к краю каменной стены, посмотрел вниз. Ничего особенного: просто три девчушки собирали хворост. Ветер дул сильный, добычи у них скопилось много, и они, взвалив уже собранное на спину, оглядывались по сторонам. Болтая друг с дружкой и весело напевая, девочки подбирали ветки. Им было по двенадцать-тринадцать лет, они явно пришли из одной из окрестных деревень.

Некоторое время я сверху смотрел на девочек, а потом снова уткнулся в книгу и в какой-то момент совсем забыл об их присутствии. Вдруг раздался испуганный крик. Я удивленно глянул вниз и увидел, что все три, явно чем-то напуганные, бросились бежать с вязанками хвороста на спинах и скрылись за останками каменной стены. «Странно», – подумал я и, присмотревшись внимательнее, заметил, как кто-то идет из темной чащи, раздвигая траву и не разбирая дороги. Сперва я не разглядел его, но когда он вышел из леса и появился прямо под стеной, стало видно, что это мальчик одиннадцати-двенадцати лет. На нем было темно-синее кимоно с узкими рукавами, подвязанное белым хлопчатобумажным поясом; он не походил ни на крестьянского сына, ни на мальчика из городка.

В руке он держал толстую палку, осторожно озирался по сторонам, и вот, когда он поднял голову и посмотрел на каменную стену, я невольно встретился с ним взглядом. Он пристально посмотрел на меня и широко улыбнулся. Улыбка у него была какая-то странная. Впрочем, по его круглому бледному лицу и глазам навыкате я сразу понял, что это необычный ребенок.

– Учитель, что вы там делаете? – позвал он меня. Я слегка удивился, но городок, где я как раз тогда работал, был совсем маленький, и хотя я почти никого, кроме собственных учеников, здесь не знал, все местные были прекрасно осведомлены о молодом учителе, который приехал сюда из столицы, так что ничего странного в том, что мальчик так назвал меня, я не видел. Ответил я как можно более мягко:

– Читаю книгу. Не поднимешься сюда?

Стоило мне спросить, и мальчик сразу же, словно обезьянка, вскарабкался по стене. Стена была высотой больше пяти кэнов, и я, испугавшись, хотел его остановить, но он уже влез на середину стены, схватился за ближайшую лозу и, цепляясь за нее, поднялся ко мне. Оказавшись наверху, он снова заулыбался.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Року.

– Року? Року-сан, значит? – переспросил я, и он, кивнув, снова расплылся в странной улыбке и, приоткрыв рот, уставился на меня так пристально, что мне стало не по себе.

– А лет тебе сколько? – поинтересовался я. Он смотрел на меня с непонимающим видом, и я повторил вопрос. Он как-то странно зашевелил губами и вдруг, растопырив пальцы на руках, начал загибать их и считать: «Один, два, три…» – и так, досчитав до десяти и перескочив на одиннадцать, поднял голову и серьезно сказал:

– Одиннадцать.

Он вел себя совсем как пятилетний ребенок, который только-только научился считать. Невольно я сказал:

– Молодец, хорошо считаешь.

– Это меня мама научила.

– А в школу ты ходишь?

– Не хожу.

– Почему же?

Он склонил голову набок и посмотрел куда-то в сторону: я ждал, решив, что он задумался над ответом. Вдруг он закричал что-то нечленораздельное, словно немой, и бросился бежать.

– Року-сан, Року-сан! – испуганно позвал я его.

– Ворон, ворон! – закричал он в ответ и, даже не оглянувшись, прыгнул со стены и скрылся за ней.

Тогда я еще жил в гостинице, но это доставляло мне изрядные неудобства. Спросив совета у местных, я в итоге снял две комнаты на втором этаже у некоего Тагути, предоставив все бытовые заботы хозяевам.

Некогда Тагути был советником у местного феодала, жил безбедно в роскошном поместье, много лет назад выстроенном у подножия Сироямы, и второй этаж мне сдал исключительно по доброте душевной.

Каково же было мое удивление, когда на следующий же день после переезда к Тагути, собравшись рано утром на прогулку, я увидел, как мальчик, которого я встретил на горе Сирояма, подметает в саду.

– Доброе утро, Року-сан! – окликнул я его; он поднял на меня глаза и широко улыбнулся, но так и продолжил подметать листья, ничего мне не ответив.

В тот же день я узнал, что это за странный мальчик. В конце концов, достаточно было присматриваться и прислушиваться внимательнее.

Мальчика звали Рокудзо, он приходился племянником хозяину дома и был слабоумен от рождения. Матери его было лет сорок пять – сорок шесть, вскоре после его рождения она рассталась с мужем, вместе с двумя детьми вернулась в родные края и стала вести хозяйство в доме старшего брата. Сестру Рокудзо звали О-Сигэ, ей уже исполнилось семнадцать и, насколько я мог судить, эта несчастная девушка тоже была на грани слабоумия.

Тагути поначалу пытался скрыть, что его племянник идиот, но такой секрет долго хранить не получится. Однажды вечером он сам пришел ко мне в комнату, завел разговор об учебе, рассказал, что и племянник, и племянница слабоумны, и спросил совета, возможно ли их хоть чему-нибудь научить.

Если верить хозяину, отец этих несчастных детей был горький пьяница; это погубило его самого и разорило семью. Поначалу хозяин устроил и племянницу, и племянника в начальную школу, но оба так ничему и не смогли научиться, сколько ни бились над ними преподаватели. Их невозможно было учить даже вместе с самыми отстающими в классе, и они быстро стали игрушками для издевательств озорников, так что, как ни жаль, из школы их пришлось забрать.

Когда я услышал эту историю в подробностях, мне наконец стало ясно, что и брат, и сестра были полностью слабоумны.

Кроме того, хоть этого хозяин мне и не говорил, мать обоих детей, его младшая сестра, тоже выглядела довольно умственно неполноценной, поэтому я сразу же пришел к выводу, что причиной слабоумия детей было не только пьянство отца, но и наследственность матери.

Я немного осведомлен об обучении умственно отсталых детей, но все же для этого нужны специальные знания, так что я не смог дать хозяину никакого дельного совета. Я мог сказать ему только, что это совсем не просто.

И все же, чем дольше я наблюдал за О-Сигэ и Рокудзо, тем сильнее их жалел. «Это худшее из всех несчастий, которое может постичь человека», – думал я. Разумеется, немые, глухие, слепые тоже несчастны. И все-таки люди, которые не способны говорить, слышать или видеть, по крайней мере могут мыслить. Следовательно, могут и чувствовать. У слабоумных же немы, глухи и слепы их души, а значит, они оказываются ближе к птицам и зверям. Конечно, они все-таки люди, а значит, хоть что-то да чувствуют, но это все же не составляет и десятой части от эмоций обычного человека. Хорошо еще, если эти их чувства, хоть и несовершенные, держатся в равновесии, но обычно они еще и оказываются искажены настолько, что и смех, и слезы, и радость, и грусть делают их совершенно сумасшедшими в глазах обычных людей, и это еще более печально.

В отличие от О-Сигэ, Рокудзо, еще ребенок, был совсем невинным, но вызывал у меня большее сочувствие. Я начал задумываться о том, чтобы, насколько это в моих силах, заставить его разум трудиться усерднее.

Спустя две недели после нашего с Тагути разговора, часов в десять вечера, когда я уже собрался ложиться спать, мать Рокудзо заглянула ко мне в комнату со словами:

– Учитель, вы еще не спите?

Это была невысокая худенькая старомодно одетая женщина, с маленькой головой и овальным личиком и с вычерненными зубами. Она всегда добродушно и бессмысленно улыбалась, чуть приоткрыв рот, – такова была ее неизменная привычка.

– Уже собирался ложиться, – ответил я.

Присев у жаровни, она смущенно сказала:

– Учитель, у меня к вам небольшая просьба.

– Какая?

– Насчет Рокудзо. Он ведь дурачок, что с ним в жизни будет – неизвестно. Как подумаю об этом, так забываю, что и сама глупая, не могу перестать о нем беспокоиться…

– Это естественно. Но наверняка вам не стоит так сильно о нем переживать… – невольно начал я утешать ее из чистого сочувствия.

В тот вечер, слушая рассказ матери Рокудзо, я все сильнее ощущал, насколько сильно она любит своих детей. Я уже говорил, что по одному взгляду можно было понять, что и у нее были заметные признаки умственной отсталости, но волновалась за своего слабоумного ребенка она так же, как и всякая нормальная мать.

Я все больше преисполнялся жалости к этой женщине и чуть не расплакался.

Пообещав, что подумаю над обучением Рокудзо, и отправив несчастную к себе, я до поздней ночи просидел, соображая, как это можно сделать. На следующий день я взял Рокудзо с собой на прогулку и попытался хоть немного заставить его поработать головой.

Я сразу же заметил, что Рокудзо недоставало понимания самой идеи чисел. Он даже не мог посчитать в пределах десяти. Сколько бы я ни объяснял ему, он лишь декламировал вслух: «Два, три…» – и так до десяти, а когда я выстраивал в ряд на краю дороги три камешка и спрашивал, сколько их, он впадал в раздумья и не отвечал. Если я спрашивал настойчивее, он сперва улыбался своей странной улыбкой, а потом начинал плакать.

Мне его обучение тоже давалось трудно, и все же я со всем возможным рвением продолжал пытаться. Как-то раз, поднимаясь по каменным ступеням святилища Хатимангу, я принялся считать ступени: «Одна… Две… Три…» – и, остановившись на седьмой, верхней, крикнул: «Семь!»; потом спросил, сколько было ступенек, и Рокудзо громко ответил: «Десять!» Я пытался также считать сосны, которые попадались нам на пути, и обещать ему сласти, если он их сосчитает, но результат был всегда один и тот же. В голове этого мальчика слова «Один, два, три» словно вообще не имели отношения к числам, которые они обозначали.

Я слышал, слабоумные не понимают, что такое счет, но и представить не мог, что такое действительно возможно. Порой мне и самому хотелось плакать, но я сдерживался при мальчике и плакал, когда оставался один.

Кроме того, Рокудзо был изрядным озорником и часто пугал людей своими проказами. Он отлично умел лазать по горам; Сирояма была для него все равно что равнина, и он бегал по ней, не разбирая, есть перед ним дорога или нет. Поэтому Тагути и его домочадцы переживали, не зная, куда он ушел: сразу после обеда он убегал и только в сумерках возвращался, ловко спрыгивая с утеса в сад за домом. Вспомнив, как собиравшие хворост девочки бросились бежать, едва его заметив, я догадался, что этот проказник и раньше уже не раз их пугал.

При этом Рокудзо начинал плакать по любому поводу. Иногда мать жестоко бранила его прямо перед своим братом, а, бывало, и шлепала его. Тогда он опускал голову, сжимался в комочек и громко ревел. Однако быстро успокаивался и снова улыбался, словно начисто забыв о том, что получил трепку. При виде этой сцены я еще острее осознавал, насколько он слабоумен.

К слову, мне казалось, что Рокудзо не должен запоминать и песни, но он умел петь. Он на слух запомнил народную песенку, которую напевали сборщицы хвороста, и иногда потихоньку напевал ее.

Однажды я отправился на гору один. Я хотел позвать Рокудзо с собой, но его нигде не было видно.

Была зима, но на Кюсю климат мягкий и в хорошую погоду довольно тепло, а воздух совсем прозрачный, так что зима – лучшее время для таких прогулок.

Шагая по опавшим листьям, я добрался до вершины и, подойдя к руинам главной башни, услышал, как посреди безмолвия, в которое была погружена гора, раздается нежный голосок, напевающий песню. Осмотревшись, я увидел, как на углу каменной стены башни верхом сидит Рокудзо, болтает ногами и поет, глядя куда-то вдаль.

Цвет неба, солнечный свет, руины замка и мальчик – все это выглядело словно картина. Мальчик был ангелом. В тот момент я совсем не видел в Рокудзо слабоумного. Идиот и ангел – какой печальный контраст! Но тогда я осознал, что пусть и идиот, этот мальчик – настоящее дитя природы.

У Рокудзо была еще одна черта: он любил птиц. Стоило ему увидеть птицу, и он прямо менялся в лице и поднимал крик. Но любую птицу он называл вороном, и мои попытки научить его другим названиям ни к чему не привели.

Будь то сорокопут или бюльбюль, все птицы были для него воронами. Как-то он назвал вороном белую цаплю, как будто народная поговорка «из цапли делать ворона» для него одного имела буквальный смысл.

Когда Рокудзо видел, как на верхушке дерева кричит сорокопут, он во все глаза разглядывал его, разинув рот. Когда же тот улетал, он с отсутствующим видом провожал его взглядом, и складывалось впечатление, что ему кажется ужасно загадочным зрелищем птица, свободно летящая по небу.

Я старался сделать для этого несчастного мальчика все, что мог, но никакого результата это не давало.

Следующей же весной с Рокудзо случилось несчастье. Однажды утром в конце марта он куда-то пропал, не вернулся домой и днем; когда он не пришел и вечером, в доме Тагути все заволновались, а мать и вовсе не находила себе места.

Я предложил для начала поискать на Сирояме. Тагути взял меня с собой и мы, взяв фонари, охваченные смутным дурным предчувствием, направились вверх по привычной мне тропке к руинам замка.

У меня на душе кошки скребли, когда я подошел к основанию башни и позвал: «Року-сан! Року-сан!» Не сговариваясь, мы оба замолчали и прислушались. Вокруг были руины замка, да и искали мы не обычного ребенка, и на меня накатил смутный страх.

Мы поднялись на останки башни и с края каменной ограды стали смотреть вниз, и наконец с северной стороны, прямо под самым высоким углом, нашли тело упавшего Рокудзо.

Это прозвучит как отрывок из страшной истории, но, по правде говоря, еще когда я узнал, что Рокудзо вечером не вернулся домой, мне сразу же пришло в голову, что, верно, он сорвался с высокой стены и разбился насмерть.

Наверное, моя фантазия покажется нелепой, но я почти уверен, что он спрыгнул со стены, пытаясь взлететь, словно птица. Должно быть, какая-нибудь птаха села на дерево прямо перед ним, прыгала с ветки на ветку, и Рокудзо тоже решил попробовать перепрыгнуть на дерево.

Через два дня после похорон я в одиночестве поднялся к башне. Думая о Рокудзо, я не мог удержаться от мыслей о том, как странно может обернуться чья-то жизнь, как отличается человек от прочих живых существ, что связывает человека и природу. Мысли о жизни и смерти будили в моей еще молодой душе глубокую печаль.

Есть одно стихотворение известного английского поэта, «Мальчик». В нем рассказывается, как мальчик, стоя вечером в одиночестве на берегу озера, скрестив пальцы и сложив руки трубкой, подражает крику совы, и совы кричат ему в ответ с гор на другом берегу. Мальчик был в восторге от этого, но однажды он умер, его похоронили на тихом кладбище, и когда я читал эти стихи, мне всегда казалось, что его душа тоже обратилась совой.

Я любил это стихотворение и часто его перечитывал, однако после смерти Рокудзо, думая о его жизни и о его слабоумии, я пришел к мысли, что в его смерти было больше смысла, чем в этих стихах.

Стоя на каменной стене, я посмотрел вверх: над головой летали весенние птицы. Может быть, Рокудзо стал одной из них? А если это был и не он, чем он отличался от этих птиц?

Несчастная мать говорила, что смерть ее сына, возможно, была для него к лучшему, и плакала.

Однажды я отправился на кладбище к северу от Сироямы навестить могилу Рокудзо и застал там его мать. Она ходила вокруг могилы и о чем-то говорила сама с собой. Видимо, не заметив меня, она продолжала:

– Зачем тебе вздумалось летать, как птице? Ну зачем ты прыгнул со стены?.. Да ведь учитель так сказал, Року-сан, мол, хотел взлететь, как птичка, да и спрыгнул со стены башни. Ты, конечно, дурачок, но где это видано, чтобы люди, как птицы, летали? – немного подумав, она продолжила: – Только вот, может, оно и к лучшему, что ты умер. Так ты счастливее теперь будешь…

Увидев меня, она сказала:

– Скажите учитель, правда ведь для Року так только лучше?

По ее лицу текли слезы, когда она говорила.

– Ничего подобного, но поскольку это был несчастный случай, тут уж ничего не поделаешь.

– Но зачем ему было подражать птице?

– Это всего лишь моя фантазия. Я не знаю, пытался ли он полететь на самом деле.

– Но ведь вы сами так сказали… – она удивленно уставилась на меня.

– Року-сан очень любил птиц, вот я и подумал, что он мог так поступить.

– Да, Року любил птичек. Бывало, увидит птицу, раскинет руки вот так, – она развела руки на манер птичьих крыльев, – и бегает по всей округе. Он еще и каркать умел, совсем как ворон.

Она так увлеченно рассказывала о сыне, что я невольно прикрыл глаза.

Со стороны леса на Сирояме плавно поднялся в воздух ворон, каркнув раз или два и полетел куда-то в сторону побережья. Мать слабоумного внезапно замолчала и с отрешенным видом посмотрела ему вслед.

Что увидела мать Рокудзо в этом одиноком вороне?