Людмила Мартова
Осень Шопена
За окном вторые сутки лил дождь, навевавший на Полину уныние. Она вообще не любила осень, ассоциировавшуюся у нее с медленным угасанием природы, светового дня, солнечного света, тепла, наконец. Полина была теплолюбивым человеком, лучше всего она ощущала себя в жару и мечтала жить в жарком климате, обязательно у моря. При этом всю жизнь она провела в Санкт-Петербурге, в котором море, конечно, в какой-то степени присутствовало, а вот жара случалась раз в год по обещанию, как говорила бабушка.
Ее не стало почти год назад, и Полина очень скучала, остро и ежедневно ощущая потерю. Бабуля умерла 1 октября, в Международный день музыки, которая много для нее значила и, пожалуй, была неотъемлемой частью существования. При этом работа у нее не имела ни малейшего отношения к искусству. Всю свою жизнь бабуля проработала в питерском метрополитене на должности инженера-энергетика, обеспечивающего электроснабжение станций и тоннелей.
А вот свободное время она проводила в консерватории или филармонии, восторгаясь концертами классической музыки. И Полину к ним приучила, потому что брала внучку с собой с тех пор, как той исполнилось пять. Последние годы уже Полина покупала бабушке билеты на самые громкие концерты, а та ворчала, что внучка ее балует, но на самом деле радовалась, потому что на скромную пенсию нынче билеты на концерты и спектакли не очень-то себе позволишь.
От бабули Полине досталась трехкомнатная квартира на Васильевском острове, в которую она никак не могла переехать из комнаты в коммуналке, купленной в первый же год самостоятельной жизни. Мама тогда внезапно вышла замуж, и Полине вдруг не стало места в панельке, в которой она выросла. Отводя глаза, мама нервно объясняла, что дочь должна понять и не мелькать перед глазами ее молодого мужа. Муж был на двенадцать лет младше мамы и на те же двенадцать лет старше Полины, и мама что-то бормотала про разительный контраст, подчеркивающий эту вопиющую разницу.
Полина желала маме счастья, в которое не верила, поэтому съехала без разговоров. Бабушка пустила ее пожить, но ненадолго, на месяц, за который Полине надлежало решить проблему с жильем. Всю свою жизнь бабуля ценила самостоятельность, и хотя внуки в детстве оставались у нее ночевать, бывало это нечасто.
Когда Полина внезапно осталась без дома, бабушке исполнилось семьдесят пять лет, но робкое предложение внучки жить вместе она отвергла с негодованием.
— Я вовсе не собираюсь заедать твою молодую жизнь, — с возмущением фыркнула бабуля. — Старики должны жить одни, не навязывая никому свои болячки, философию и привычки. Утром клистир, вечером кефир, это так скучно. А ты молодая, у тебя жизнь должна бить ключом. И тебе нужен свой угол, куда можно привести мужчину. Ко мне постесняешься, что я, тебя не знаю?
Никакого мужчины, которого можно куда-нибудь привести, у Полины не было и в помине, о чем она бабушке и сказала, но та лишь снова громко фыркнула. Сначала Полина хотела снять себе какое-нибудь жилье, понимая, что огромную ипотеку просто не потянет, но снова вмешалась бабушка, отрезавшая, что платить стоит лишь за свое, а не за чужое.
Так и появилась комната в коммуналке, расположенной на соседней линии Васильевского острова, так что проведывать бабулю Полина забегала почти каждый день. К тому моменту, как той исполнилось восемьдесят, это стало актуально, но бабуля по-прежнему яростно возражала, чтобы внучка переехала к ней насовсем, хотя та была готова.
За эти пять лет в жизни Полины ничего не изменилось, не считая карьерного роста. Она по-прежнему жила одна и мужчин в свою уютную комнатку не водила. Не складывалось у нее с мужчинами, что ты будешь делать. А у бабушки она с удовольствием проводила долгие вечера, потом что ей всегда было с ней интересно.
О том, чтобы съехаться, бабуля и слышать не хотела, впрочем, как и вся остальная родня. Мама считала, что бабушка обладает несносным характером и, перебравшись к ней, Полина окончательно потеряет шансы на достойное замужество. А тетя Нина, старшая мамина сестра, была уверена, что все разговоры о возможном переезде связаны с попытками завладеть дорогой квартирой.
— Въедешь и потом не выставишь тебя, — с присущей ей прямотой говорила она.
Когда бабушки не стало, выяснилось, что по завещанию квартира достается именно Полине. Мама если и расстроилась, то виду не показала, а вот тетя Нина бушевала долго и даже судилась, пытаясь оспорить завещание. Пока длились суды, Полина не могла въехать в бабушкину квартиру, продолжая жить в своей коммуналке. Даже после того, как все суды закончились в ее пользу и квартира была оформлена в собственность, она все равно не могла себя заставить переступить порог в качестве полноправной хозяйки.
Квартира на Васильевском стояла надежно запертая. За пару дней до смерти бабуля зачем-то установила сигнализацию и заключила договор с охранной фирмой, который теперь оказался кстати. После девятого дня Полина там даже не появлялась — не могла. Переехала лишь пару дней назад, за неделю до годовщины бабушкиной смерти, да и то только потому, что мама настойчиво просила принять уже хоть какое-то решение.
— Огромная трешка стоит пустой, при этом ты ютишься в крошечной комнате, а мы с Костей — в облезлой панельной двушке. Если уж тебе так повезло, что у тебя появились хоромы на Ваське, не веди себя как собака на сене.
— Что ты имеешь в виду? — не поняла Полина, когда мама завела этот разговор в первый раз.
Та объяснила, что имеет в виду. Она считала справедливым, чтобы дочь переехала в бабкину квартиру, а свою коммунальную комнату продала, и мама с Костей смогли бы поменять двушку на квартиру поновее. Определенная логика в этом была, конечно, но Полина, как юрист, видела в подобном решении серьезные риски.
— Мама, коммуналка оформлена на меня, и половина твоей двушки тоже принадлежит мне.
— И что? Ты держишься за недвижимость даже после того, как единолично захапала бабушкино наследство? Так-то я ее дочь, и было бы справедливо, если бы ты компенсировала мои потери.
Отдать маме оформленную на себя недвижимость Полина была, в принципе, согласна, одной квартиры ей вполне достаточно. Только новое жилье мама с Костей купили бы в браке, значит, оно считалось бы совместно нажитым имуществом, подлежащим разделу при разводе. Отказываться от своей доли в пользу Кости Полина не хотела, о чем и сказала.
После долгих слез и скандалов было принято решение, на которое мама скрепя сердце согласилась. Они продавали старую квартиру и коммуналку, покупали новое жилье, но оформляли его на Полину, а уже потом на маму, но через дарственную, чтобы Косте при возможном разводе ничего не светило.
— Вы мне не доверяете? — патетически заламывал руки тот.
Полина прямо сказала, что да, не доверяет, и мама промолчала. Видимо, она тоже не верила Константину до конца и в глубине души понимала, что дочь предлагает разумный выход.
— Она и у тебя все оттяпает, — зловеще сказала тетя Нина, когда договоры купли-продажи были подписаны. — Ни стыда ни совести у девки. Все под себя гребет. Старость встретишь на помойке, Надя. Попомни мои слова.
Настал день, когда комнату в коммуналке нужно было передавать покупателям, и Полина перебралась наконец в бабулины хоромы. Перед переездом она собралась с духом и привела в порядок хотя бы спальню, переоборудовав ее под себя. Сколько Полина помнила бабушку, та спала на узкой девяностосантиметровой кровати. На ней и умерла, поэтому кровать была вынесена на свалку, а вместо нее Полина купила себе широкую полутораметровую, с отличным ортопедическим матрасом.
Следом за кроватью отправился и огромный старинный платяной шкаф вместе с ворохом одежды: его забрали одни соседи, а одежду другие. Еще Полина переклеила обои, привела в порядок паркет и отреставрировала окно — пока одно, потому что стоило это недешево. Новый шкаф, прикроватная тумбочка и туалетный столик сделали обновленную спальню светлее и даже просторнее.
В первую ночь Полина почти не спала, прислушиваясь к шорохам старого дома и бесконечному осеннему дождю за стеклом. Ей все казалось, что в коридоре скрипит старый паркет, на кухне капает вода из крана, а за заколоченной дверью на черную лестницу вздыхает кто-то невидимый, а оттого особенно страшный.
Никогда раньше не боялась она оставаться в бабушкиной квартире на ночлег. Хотя, может быть, все дело в том, что здесь больше нет самой бабули, хранительницы квартиры и ее тайн. Полина тут же выругала себя за слишком разыгравшееся воображение. Каких еще тайн? Нет их и не было никогда. Трудно себе представить более рационального и открытого человека, чем ее бабушка.
Уснула она только под утро, а проснувшись и услышав все тот же унылый осенний дождь за окном, решила продолжить разборку бабулиных вещей. Все ее собственные пожитки, за исключением уже развешанной в шкафу одежды, грузчики свалили в коридоре упакованные в несколько больших коробок. Для того чтобы перестать о них запинаться, следовало распаковать коробки, а значит, найти постоянное место для каждой вещи.
Критическим взором осмотрев старинную гостиную, Полина решила оставить ее напоследок. Эту комнату она не отремонтирует, а отреставрирует, потому что та, несомненно, представляет исторический интерес. И кабинет тоже. Там стоит резная дубовая мебель, купленная еще при жизни деда. В кабинете прекрасно готовиться к предстоящим делам и спорам в суде. Только надо разобрать бумаги, расставить свои книги, добавив их к неплохой библиотеке, постирать шторы и протереть все поверхности. Да и окно с паркетом тоже следует записать в графу расходов.
Ванная комната, кухня и коридор требовали масштабного ремонта, так что их Полина намеревалась отложить на следующий год. Если бы она не отдала маме деньги за проданную комнату в коммуналке, то вполне могла бы уложиться с ремонтом до Нового года, но о сделанном выборе Полина не жалела. Бог, как известно, велел делиться.
Бабушка завещала ей квартиру со всем содержимым, так было написано в завещании, и поступать с хранящимися здесь предметами она могла, не согласовывая свои действия ни с кем из родственников. Обиженных родственников, прямо скажем. Однако виноватой Полина себя не чувствовала.
Во-первых, на все была бабулина воля, а во-вторых, последние пять лет никто из родни ей не помогал. Мама купалась в новой семейной жизни, а тетя Нина с бабушкой и вовсе никогда не ладила. Ну и ладно. Можно ни у кого ничего не спрашивать.
Сварив кофе и позавтракав, Полина отправилась в кабинет. Распахнула тяжелые шторы, открыла форточку, впуская в душное, чуть затхлое пространство влажный, немного горьковатый свежий воздух. Шагнула к стоящему в углу у окна секретеру с множеством ящичков, в которых, как она знала, бабуля хранила все на свете, вытащила один из них. Там лежала пряжа. Разноцветные мотки шерсти, из которых бабуля вязала бесконечные носки и шарфы, которые потом раздаривала окружающим. Она вязать не умеет, так что мотки можно выбросить.
Полина притащила из коридора большие пакеты для строительного мусора, которые купила перед переездом, развернула один из них и вздохнула. Мама говорила: сначала лучше привести квартиру в порядок, а уже потом переезжать, — но что ж поделать, если она никак не могла себя заставить начать крушить бабулин мир, такой привычный и, как оказалось, хрупкий. Но и жить в склепе она не может, так что нужно начинать прощаться с прошлым.
Резкий звонок в дверь вывел ее из грустных мыслей. Полина вышла в прихожую, открыла дверь, рядом с которой на крючке по-прежнему висел бабушкин комплект ключей, и уставилась на худенькую старушку с низким пучком гладко зачесанных волос на затылке.
— Здравствуйте, — сказала она, смутно догадываясь, что это, видимо, соседка.
На старушке были надеты трикотажный брючный костюм и домашние тапочки: с учетом погоды за окном пришла она явно не с улицы.
— Доброе утро, — неожиданно звонким голосом сказала старушка. — Полина Григорьевна.
— Ну что вы, можно без отчества, — смутилась Полина. — А вас как зовут?
— Полина Григорьевна, — степенно сообщила старушка. — Это мое имя, впрочем, как и ваше. Мы с вами, знаете ли, полные тезки. Вашу бабушку такое совпадение крайне веселило.
— А вы часто общались? С бабушкой, — уточнила Полина.
Она напрягла память, пытаясь вспомнить, видела ли старушку раньше, но ничего не получалось. Когда она приходила к бабуле, та всегда была одна. И на похоронах тоже ее не видела.
Соседка будто прочитала ее мысли:
— Когда твоя, деточка, бабушка скончалась, я в больнице лежала, с гипертоническим кризом, а потом в санаторий уехала. Внук мне путевку купил. И со мной поехал. Внимательный он у меня.
Полина Григорьевна широко улыбнулась, видимо вполне довольная своим замечательным внуком.
— А с бабушкой твоей мы дружили. Каждый день пили чай в пять часов. Один день у нее, один день у меня.
Полина-младшая понятия не имела о существовании подобной традиции.
— Так я могу пройти? — спросила старушка, и Полина, очнувшись, сделала шаг назад, пропуская гостью внутрь квартиры.
Куда, спрашивается, подевались ее манеры? Держит старого человека на пороге. Полина терялась в догадках, какова может быть цель этого визита.
— Ой, нитки. — Гостья обратила внимание на моток шерсти, который Полина все еще держала в руках. — Маруся, твоя бабушка, прекрасно вязала. Мой внук в преддверии прошлогоднего Дня музыки купил нам с ней одинаковые наборы чудесного мохера. Только я за год свой практически весь извязала.
Полина вздрогнула, ведь именно в тот день бабуля и умерла. Моток шерсти в руках жег ей руки.
— Хотите, отдам вам оставшуюся пряжу, — предложила она. — Там много, а я как раз собиралась ее выбросить.
— Деточка, как можно выбрасывать итальянский мохер! — всплеснула руками ее пожилая тезка. — Конечно, заберу, если тебе не надо.
— Тогда пройдемте в кабинет, — предложила Полина. — Посмотрите, что именно вам нужно. Там еще спицы есть и другие вязальные принадлежности. Мне это все без надобности.
Старушка уверенно пошла по коридору, показывая, что прекрасно ориентируется в квартире. Полина последовала за ней.
— Большая уборка? — спросила Полина Григорьевна, очутившись в кабинете. — Собственно говоря, именно этого я и жду уже почти год. Ты долго собиралась переехать сюда. Если честно, я думала, ты появишься сразу после похорон. Ну или хотя бы после сорокового дня.
— Мне стало трудно приезжать сюда, когда здесь нет бабушки, — призналась Полина. — Да и суды из-за наследства длились довольно долго. Я не считала квартиру в полной степени моей, чтобы начинать тут разбираться.
— Какая чушь! — фыркнула гостья. — Разумеется, эта квартира твоя, и все, что в ней находится, тоже. А я пришла, чтобы помочь.
— В смысле? — не поняла Полина.
— В самом прямом. Твоя бабушка взяла с меня обещание, что я пригляжу за тем, как ты будешь разгребать старый хлам. Вернее, то, что таковым считаешь. Я, признаться, сомневалась, что мое вмешательство понадобится. По Марусиному описанию я считала тебя совершенно здравомыслящим человеком. Как и мой внук.
— Ваш внук тоже считает меня здравомыслящей? — не удержалась от подколки Полина.
— Нет, мой внук ничего про тебя считать не может, поскольку с тобой незнаком. Просто он сам — образец здравомыслия. Я ошибочно считала, что ты тоже.
— И с чего вы в этом засомневались?
— С того, что ты, к примеру, захотела выбросить такую чудесную мохеровую пряжу, — не моргнув глазом сообщила старушка. — И как, спрашивается, можно быть уверенным в том, что ты не совершишь еще какое-нибудь безумство?
Полина Григорьевна остановилась перед открытым ящиком секретера, задумчиво перебрала разноцветные клубки пряжи.
— Если ты не против, я действительно заберу это богатство.
— Да, конечно. Может быть, вам еще что-нибудь нужно?
— Может, и нужно. — Старушка вздохнула. — Но главное, что просто необходимо, чтобы ты прочитала наконец письмо.
— Какое письмо? — не поняла Полина.
Адекватность старушки начала вызывать у нее сомнение. В коридоре было темно, а здесь, в кабинете, при открытых шторах, та выглядела не старой, а дряхлой, точно бабулиной ровесницей, а то и старше. Под девяносто этой Полине Григорьевне, не меньше, так что деменции удивляться не приходится.
— То есть ты его еще не нашла, — констатировала соседка. — Я так и знала. Говорила твоей бабушке, что она должна сама тебе все рассказать. Маруся настаивала на том, что сама примет решение, но на всякий случай все опишет в письме на твое имя. Она даже показывала мне его как раз накануне своей смерти, так что письмо точно было. Меня удивило, что ты, прочитав его, не приходишь, но к тому моменту, как я вернулась из санатория, ты исчезла и не появлялась здесь целый год. Я уж боялась, что не доживу. Внук сказал мне, что тут начали ремонт, но я опять была в санатории. Вчера вернулась и сразу пришла.
— Я не находила никакого письма. Ни год назад, ни сейчас. О чем она должна была мне рассказать?
— О коллекции.
Какой еще коллекции? Или у старушки все-таки деменция? Полина оглядела соседку, которая выглядела совершенно адекватно и доброжелательно.
— Простите, Полина Григорьевна, но я совершенно ничего не понимаю. У бабули не было ничего ценного. Она никогда не увлекалась коллекционированием. Только музыкой.
— Правильно, — кивнула старая дама. — Именно на почве музыки мы с твоей бабушкой и подружились. Видишь ли, я всю свою жизнь проработала аккомпаниатором в консерватории. А мой внук… Впрочем, сейчас это неважно.
Аккомпаниатор в консерватории. Что ж, это действительно многое объясняет. Но не все. Например, непонятно, почему бабуля никогда не рассказывала про свою подругу-соседку. И про коллекцию тоже.
— Так что там с коллекцией? — спросила Полина почти жалобно.
— Ты все узнаешь, когда найдешь письмо, — торжественно сказала старая дама. — А я здесь только для того, чтобы не позволить тебе наделать глупостей.
— И где же это письмо может быть?
Старушка царственно пожала плечами:
— Не знаю. Поищи — найдешь. Оно точно где-то здесь, в квартире. В общем, прочитаешь и придешь ко мне. Хорошо? Я из двадцать пятой квартиры. Это прямо над вами. Не провожай.
Соседка встала и исчезла в длинном коридоре. Послышался щелчок замка на входной двери, и все стихло. Полина в полной растерянности осталась стоять посредине кабинета. И что ей теперь делать? Где искать бабушкино письмо? Она начала судорожно выдвигать остальные ящички секретера. В одном лежали квитанции, в другом перевязанные ленточкой старые, сильно пожелтевшие письма. От деда. Полина положила их обратно. Читать чужие письма она не могла.
Никаких других писем в секретере не оказалось. Полина выдвинула и даже достала все ящики, желая убедиться, что адресованное ей послание никуда не завалилось. Ничего. Самой ценной в секретере оказалась небольшая шкатулка, в которой лежали немудреные бабушкины украшения, знакомые с детства. Обручальное кольцо, золотой перстень с массивным красным камнем, сережки, нитка жемчужных бус и небольшая камея, которую бабушка прикрепляла в выходному платью, когда собиралась на концерты классической музыки. Вот и все ценности.
Полина осмотрела стоящий в кабинете тяжелый стол и ящик в нем. Там тоже не оказалось никакого письма. Его вообще нигде не было. На всякий случай Полина осмотрела гостиную и даже кухню. Либо письмо было плодом соседкиного воображения, либо бабушка передумала оставлять его Полине, либо оно пропало. Только кто мог его взять?
Снова раздался звонок в дверь. Полина вздрогнула. Опять соседка? Однако за дверью оказался Вадик, ее двоюродный брат и сын тети Нины. После нескончаемых судов тетка полностью разорвала отношения с ненасытной племянницей, однако Вадик втихаря от матери периодически появлялся в жизни Полины. Говорил, что общее детство обязывает. Он несколько раз просил разрешения забрать из бабушкиной квартиры что-то на память, и Полина обещала, но все откладывала. И вот, стоило ей переехать, как Вадик тут как тут.
— Проходи. — Полина отступила на шаг, пропуская его в прихожую. — Какими судьбами?
— Был здесь рядом на вызове. — Брат настраивал компьютеры и целыми днями мотался по городу, выполняя заказы. — Промок до костей. Дождь-то какой! Вот и решил забежать к тебе, обсохнуть. Не прогонишь?
— Разумеется. — Полина пожала плечами. — Чай будешь?
— С удовольствием. Ты не против, если я пока посмотрю, что можно взять на память?
— Смотри. — Она снова пожала плечами. — Я пока ничего не разбирала, кроме секретера.
— Секретера? И что в нем?
Голос Вадика поехал куда-то вверх и вбок. Кажется, это называлось «дать петуха».
— Какие-то старые счета и бумаги. И еще связка писем деда. Ты их не трогай, пожалуйста. Это личное.
— Не буду, — с готовностью согласился Вадик. — Как скажешь.
Полина пошла на кухню и занялась приготовлением чая. Бабуля любила чай, разбиралась в нем и никогда не экономила. К примеру, в кухонном шкафчике стояла банка английского чая с васильками, стоившего, судя по ценнику, целое состояние. Впрочем, ценник был английский, в фунтах, и Полина мимолетно удивилась этому обстоятельству. Откуда у ее бабушки-домоседки мог взяться английский чай?
Впрочем, чего гадать, если ответ на этот вопрос все равно получить невозможно. Полина вскипятила воду, плеснула немного в старинный заварочный чайник, чтобы прогреть его, вылила кипяток, насыпала драгоценную заварку, залила водой до половины и закрыла крышкой, чтобы дать настояться. Из кабинета доносился какой-то шум, видимо, Вадик искал, что именно взять на память. Полина не собиралась ему мешать. Пусть берет, что хочет. Ей не жалко.
На девятый день, который они проводили здесь, в бабушкиной квартире, Вадик тоже ушел в кабинет и долго сидел там один. Полина не трогала его, искренне надеясь, что он горюет по бабушке так же сильно, как и она сама. А назавтра они по настоянию тети Нины сходили к нотариусу, там выяснилось, что все достается Полине, и тетя Нина сразу начала кричать и грозить судом. Да, девятый день был последним «мирным» в жизни их семьи.
Минут через пять Полина долила в заварочный чайник воды, снова закрыла крышкой. Поставила на стол сахарницу, полазила по шкафчикам в поисках какого-нибудь печенья. Хотя за год любое печенье точно стало несъедобным. Среди запасов нашлось только варенье, брусничное, которое бабуля любила и варила каждую осень. И в прошлом году сварила, незадолго до смерти. Глаза Полины наполнились слезами. Она быстро вытерла их ладонью, открыла банку, выложила варенье в небольшую вазочку. Сейчас они с братом будут пить чай и вспоминать бабушку. Пусть на дворе дождь и осень, от общих детских воспоминаний им станет теплее.
— Вадик, иди к столу! — крикнула она.
Брат появился на пороге, вид у него был взъерошенный и нахохленный, словно у большого воробья. Ну правильно, он же промок и наверняка замерз.
— Ну как, нашел что-нибудь?
— Что… нашел? — хрипло спросил он.
— Выбрал себе что-нибудь на память? Ты что хочешь? Посуду какую-нибудь?
— Какккую посуду? — Вадик даже заикаться начал.
— Ну, не кольцо же ты на память хочешь взять? — засмеялась Полина. — Хотя можешь и кольцо. Подаришь его своей будущей жене. Оно в шкатулке на столе. А вазы, бокалы и рюмки в гостиной, в буфете. Ну или книги… Они в кабинете, ты знаешь.
Во взгляде Вадика мелькнуло что-то странное. Полина не поняла, что именно. Или он злится, что ей досталась квартира, а она болтает про какие-то недорогие безделушки? Нет, квартиру она точно не готова больше обсуждать ни с кем из родни. Ей и так хватило этих бесконечных разговоров и столь же бесконечных упреков.
— Точно. Я возьму что-нибудь из книг, — запинаясь, проговорил Вадик.
— Ради бога. Садись, пей чай, а то остынет. Может, ты есть хочешь? Но кроме бутербродов ничего нет, я не успела купить и приготовить.
Вадик покачал головой:
— Не парься.
Он сел к столу, поднес ко рту чашку, сделал глоток:
— Вкусно.
Полина попробовала. И правда, вкусно. Английский чай с васильком был просто божественным. Они выпили чаю в молчании. Беседа не клеилась.
— Поль, ты выбери мне сама какую-нибудь книгу из библиотеки, — проговорил наконец Вадик. — Не хочу я хозяйничать. Тут теперь все твое.
— Не говори чуши, — резко сказала Полина. — Я же сказала, ты можешь взять все, что захочешь.
И снова странное выражение мелькнуло на его лице.
— Хорошо. Только чаю еще налью. Замерз, никак не могу согреться.
— Давай, я налью.
— Спасибо, я сам.
Вадик поколдовал немного рядом с чайником, после чего с чашкой в руках ушел из кухни в кабинет, оттуда снова донеслись приглушенные звуки выдвигающихся ящиков. Ищет, что поценнее? Да пусть. Она даже смотреть не пойдет.
Вадик ушел через час, унося с собой пятитомник советского фантаста Александра Беляева. Ну да, в детстве они оба зачитывались «Головой профессора Доуэля», хотя Полине больше нравился «Человек-амфибия». Там было про любовь.
— Это на сегодня раритет, — немного смущаясь, сказал двоюродный брат. — Стоит довольно дорого. Ничего, что я беру?
— Я же сказала, можешь взять что хочешь. — Полина вздохнула, потому что ей надоело говорить одно и то же. — Вадька, не заставляй ты меня постоянно оправдываться. Я перед вами ни в чем не виновата. Ты у бабушки лет десять не появлялся.
— Ну, так некогда было. И вообще, я тебя ни в чем не обвиняю. Старуха правильно сделала, что тебе квартиру оставила. Я так муттер и сказал. Ты же за ней ухаживала.
За бабушкой никто и никогда не ухаживал. Она прекрасно справлялась сама. А вот проведывать ее было можно и нужно. Но говорить об этом брату Полина не стала, чего толочь воду в ступе. Он ушел, и она с облегчением закрыла за ним дверь, убрала со стола в кухне посуду. Посмотрела в полупустой заварочный чайник, но мыть не стала, отставила в сторону. Нет, выливать такой прекрасный чай она не станет, вечером допьет.
Полина заказала продукты, наскоро приготовила яичницу с помидорами, которой и пообедала, вернулась к разбору вещей в кабинете, заодно наводя там порядок. Вытерла пыль, вымыла пол, разложила несколько своих коробок. К концу дня кабинет приобрел жилой вид, только бабулино письмо так и не нашлось. Или и не было никакого письма?
От муравьиной работы ее оторвал очередной звонок в дверь. Открыв ее, Полина обнаружила на пороге мужчину лет сорока, довольно приятной наружности. Совершенно незнакомого.
— Здравствуйте, — сказал мужчина.
— Здравствуйте. — Она недоуменно уставилась на него.
— Значит, вы и есть Полина.
Пришлось подтверждать, что это действительно так.
— А я — Артем. Артем Михайлович Басицкий. Приятно познакомиться.
Полина молчала, потому что пока не понимала, приятно ей это знакомство или нет. А еще она не понимала, кто он такой и что ему нужно.
— Я — ваш сосед сверху. Точнее, это моя бабушка ваша соседка, а я сейчас с ней живу.
Так, значит, перед ней тот самый замечательный и непревзойденный внук Полины Григорьевны, который регулярно отправляет старушку в санаторий. И что он хочет?
— Полина, мне нужно с вами поговорить.
— Проходите. — Она пропустила его в квартиру, теряясь в догадках, о чем может пойти разговор.
Но дверь закрыть не успела. На лестничной площадке вдруг материализовался Костя, мамин муж.
— Поль, привет. Я к тебе.
«Просто день открытых дверей какой-то», — в сердцах подумала Полина.
— С мамой что-то?
— Нет, с Надей все в порядке. Я просто… был тут неподалеку.
— Ну да. Сегодня все оказываются неподалеку от моего дома. — Полина хмыкнула. — Ладно, проходи.
Костя тоже шагнул в квартиру, где в коридоре уже мялся внук по имени Артем Михайлович Басицкий.
— У вас гости? — спросил он. — Ладно, если так, то я в другое время зайду.
— А вы зачем приходили?
— Это долгий разговор. — Басицкий вздохнул. — Не на бегу. Он обязательно состоится, но позже.
— Хорошо, как скажете. — Полина пожала плечами и закрыла за незваным гостем дверь.
По ее разумению, ничего нужного и важного он ей сообщить все равно не мог. Она повернулась к переминающемуся с ноги на ногу Косте.
— Так, а ты что хочешь? Проходи на кухню, что ли. Чай будешь?
— Нет, не буду, — покачал головой мамин муж. — У тебя это, коньяка нет?
У бабули всегда стоял в буфете небольшой лафитник с коньяком. Она иногда наливала в рюмку немного, буквально на глоток. Говорила, что коньяк ее бодрит.
— Тогда проходи в гостиную, — велела Полина. Зашла туда первой, достала лафитник и хрустальный коньячный бокал, плеснула щедрую порцию. — А что это тебе коньяк понадобился? Кость, случилось что-то?
Он одним махом опрокинул густую маслянистую жидкость в рот, тяжело подышал, сунув нос в рукав.
— Извини, лимона нет.
— Обойдусь. Поль, мне нужны деньги.
— Чего? — Полина изумилась так сильно, что даже рот приоткрыла. За десять лет, что они были знакомы, мамин муж никогда не просил у нее денег. — Костя, если ты о деньгах за проданную комнату в коммуналке, так я все вам отдала. Ты же знаешь.
— Знаю, — согласился тот. Мамин муж выглядел сейчас каким-то жалким, потрепанным и сильно старше своих лет. Практически маминым ровесником. — Мы все деньги потратили на новую квартиру и ремонт. Не о них речь. Мне сейчас срочно нужны деньги. Это вопрос жизни и смерти.
— Ты что, в карты проигрался? — осторожно спросила Полина.
— Нет, какие еще карты? Я попал в ДТП. Разбил машину одного очень непростого человека. Меня… — он судорожно сглотнул, — меня поставили на счетчик. И если я сегодня-завтра не отдам деньги, то меня просто убьют, понимаешь?
— Кость, тебе не кажется, что ты несешь какой-то бред? — осторожно спросила Полина. — Если человек попадает в ДТП, то страховая выплачивает за весь понесенный ущерб. Никто никого уже давно не ставит на счетчик. Лихие девяностые давно кончились. Ты что, не в курсе?
— Поля, мне нужны деньги, я ничего не выдумываю! — взвыл Костя. — Я не могу сказать про это Наде. Она просто не переживет такого потрясения.
— Моя мама гораздо крепче, чем ты думаешь, — сообщила Полина спокойно. — Костя, что за театрализованное представление? Что на самом деле случилось?
Взгляд у Кости стал какой-то затравленный. Он судорожно сглотнул:
— Налей еще коньяка.
— Перебьешься. Рассказывай.
— Она ждет ребенка, — наконец выпалил он. — И говорит, что все расскажет Наде, если я не дам ей денег.
— Кто она? — не поняла Полина и замолчала, потому что вдруг догадалась. — Погоди, у тебя есть любовница? Ты изменяешь моей маме и теперь твоя дама сердца забеременела и шантажирует тебя?
— Да, — истерически согласился Костя и затрясся. — Мне нужны деньги, чтобы она согласилась исчезнуть из моей жизни навсегда. Поля, послушай, это трагическая ошибка.
— Точно. Трагическая ошибка, — вздохнула Полина. — Я всегда именно так тебя и оценивала. И знала, что рано или поздно ты обязательно обманешь мою маму. И у тебя еще хватает совести прийти за деньгами именно ко мне?
— Мне больше не к кому обратиться, — трагически прошептал Костя. — Ты же понимаешь, что мы не можем нанести твоей матери такой удар!
— Мы?
— Ну да. Я, потому что попал в невыносимую ситуацию. И ты, если откажешься мне помочь. Поля, я люблю Надю и не хочу, чтобы она про все узнала. Мне нужны деньги, чтобы решить эту проблему раз и навсегда.
— И какая сумма спасет отца русской демократии?
Костя юмора не оценил.
— Сто тысяч рублей, — произнес он полушепотом.
— Недорого же твоя любовница тебя оценила.
— Ты дашь мне денег?
— И не подумаю, — покачала головой Полина. — Начнем с того, что у меня их нет. Все, что было, я потратила на ремонт и обстановку спальни. Но даже если бы и были, я не собираюсь платить за твой кобеляж. Разбирайся сам, Кость.
— У тебя нет сердца, — торжественно заявил тот.
— А у тебя мозгов и совести, — заверила его Полина. — Все, разговор окончен.
— В этой квартире наверняка много того, что можно продать…
— Костя, уходи! Все, что есть в этой квартире, тебя не касается.
Бормоча ругательства, мамин муж оделся и ушел. Полина заперла за ним дверь, машинально отметив: что-то не так, неправильно. Впрочем, эта мысль тут же исчезла, сменяемая ощущением поднявшейся в душе гадливости. Бедная мама! Конечно, с самого начала было понятно, что этим кончится.
Чтобы занять себя и не думать о неприятном, Полина снова погрузилась в уборку. К десяти вечера она привела в порядок еще и гостиную. Что ж, теперь в бабушкиной квартире вполне можно жить, дожидаясь весны, а вместе с ней ремонта кухни и ванной с туалетом. Перед тем как лечь спать, уставшая Полина от души напилась василькового чаю. Легла в кровать, чувствуя тяжесть в руках и ногах, а еще легкое головокружение. Надо же, как она, оказывается, умаялась за день. Не успев додумать эту мысль, она тут же уснула.
Сон был тяжелым, рваным. Внутри этого сна Полина чувствовала себя словно под водой, где ей ощутимо не хватало воздуха. Она пыталась всплыть на поверхность, чтобы сделать живительный глоток, выныривала из своего сна, чтобы тут же провалиться в него обратно. Ей казалось, что ноги и руки у нее связаны путами, а горло забито ватой, сквозь забытье она хотела освободиться, но не могла.
В очередной раз «всплыв», она услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине и тихо открывается дверь. Затем, как и прошлой ночью, ей начало казаться, что по квартире кто-то ходит. Вот скрипнул паркет в коридоре — Полина даже знала, в каком именно месте он так скрипит, — затем тихие шаги послышались из кабинета. Она попыталась сесть в кровати, чтобы убедиться — ей это не чудится. Но голова была тяжелой, чумной, и Полина рухнула обратно на подушку, не в силах открыть глаза.
Кажется, она снова заснула на какое-то время, но тихие звуки выдвигаемых ящиков, доносившиеся теперь из гостиной, разбудили ее, и она с огромным трудом, но все-таки села на кровати, усилием воли прогоняя ужасный дурман в голове. Что это с ней? Неужели она заболела?
По Питеру в этом году ходил какой-то особо свирепый грипп, валящий с ног всего за пару часов. Может, она подхватила вирус? Полина потрогала тяжелую голову, но лоб был холодный, и шея тоже. Нет, на температуру не похоже. Тогда отчего же у нее такая жуткая слабость?
Она спустила ноги с кровати. Холодный пол вернул относительную ясность мышления, хотя дурман в голове не рассеивался. Полина на всякий случай подержала голову двумя руками, словно та могла отвалиться. Пол холодный, за окном дождь — слышно, как капли барабанят по стеклу и подоконнику. Пододеяльник гладкий, а вот откинутый на вторую половину кровати плед шершавый и чуть колючий.
Она про себя собирала испытываемые ощущения, чтобы вернуть чувство реальности. В гостиной что-то упало, следом раздалось приглушенное чертыханье. Нет, там действительно кто-то есть, ей не кажется. В квартире кто-то чужой? И как он в нее попал? Ответ был таким очевидным, что Полина даже зажмурилась, словно перед ней сверкнула вспышка молнии. Бабушкины ключи! Вот что было не так, когда она запирала за Костей дверь. Связка не висела на крючке у двери, хотя еще утром она там была.
Кто-то, уходя из ее квартиры, прихватил их с собой, чтобы вернуться ночью. Зачем? И кто? Мысли расползались, как тараканы на коммунальной кухне при внезапно включенном свете. Пришлось даже пальцы загибать и шевелить губами, чтобы вспомнить, кто был у нее вчера. Старушка-соседка, ее полная тезка, утверждавшая, что она дружила с бабулей. Однако бабушка никогда не упоминала никакую Полину Григорьевну, и это было странно. Письмо, ради сообщения о котором она и приходила, Полина так и не нашла. А что, если целью старушки были как раз ключи? Но что ей тут понадобилось?
Затем приходил Вадик, двоюродный брат, сказавший, что оказался рядом совершенно случайно и зашел, потому что промок. Верить этому, или он приходил за ключами и теперь осторожно шарит в гостиной? Был еще третий визитер, назвавшийся Артемом Михайловичем Басицким, которому вдруг понадобилось о чем-то с ней поговорить. И четвертый — мамин неверный муж Костик, спугнувший Басицкого. Кто-то из них точно спер ключи.
От своих умственных упражнений Полина очень устала. Больше всего на свете ей хотелось снова завалиться на подушку и отключиться. Кто бы ни был сейчас в ее квартире, пусть делает что хочет, а ей нужно поспать. Скрип, звук удара и поминание всуе черта повторились. Нет, надо понять, что происходит. Усилием воли Полина стащила себя с кровати, сделала несколько неуверенных шагов по холодному полу, вытащила свое тело, ставшее чужим и непослушным, из комнаты в коридор, и, с трудом передвигая ноги, поплелась в гостиную, где горел свет.
Последнему обстоятельству она удивилась. Тот, кто орудовал сейчас в ее квартире, совершенно не боялся разбудить хозяйку? Смутная мысль опять шевельнулась в вязком мозгу, но сформулировать ее Полина так и не смогла — слишком хотела спать.
— Кто там? — позвала она, не очень осознавая, что делает. — Что вам надо?
Шум затих. Теряя последние силы, Полина преодолела остаток расстояния, отделяющего ее от гостиной, и встала на пороге, щурясь от бившего в глаза яркого света, сейчас совершенно невыносимого. Какая-то фигура метнулась к ней от резного дубового буфета, с размаху ударила по голове. Спасительный пол, на котором так хотелось свернуться калачиком и закрыть глаза, поднялся навстречу, свет померк, и Полина отключилась, не успев осознать, кто на нее напал.
В себя она пришла от дождя — его капли растекались по лицу, сползая за уши и оттуда на шею. Было мокро и немного холодно. Она что, оказалась на улице? Полина с трудом разлепила глаза, уставилась на склонившееся над ней лицо. Встревоженное. Мужское. Смутно знакомое.
— Полина, вы слышите меня? Очнитесь!
— Не надо меня трясти, — сухо сказала Полина и села, опираясь на подставленные руки Артема Михайловича Басицкого. Огляделась по сторонам. Она у себя дома, в квартире, доставшейся в наследство от бабушки. Дождь, если он еще шел, оставался за окном, а мокро было от воды, которую Артем Михайлович прыскал ей в лицо, чтобы привести в чувство. — Зачем вы меня ударили?
— Я? — неприятно поразился он. — С чего вы взяли? Я вас пальцем не трогал. Знаете ли, не в моих привычках бить женщину.
— А как вы тогда здесь очутились? Или в ваших привычках по ночам наведываться в чужие квартиры?
— Я возвращался домой и увидел, что у вас открыта дверь. Меня это встревожило, и я зашел, чтобы убедиться, все ли в порядке. Как оказалось, не зря.
— Который час? — перебила его Полина.
— Половина третьего ночи.
— И часто вы так поздно возвращаетесь домой?
— Нечасто, но бывает, — коротко ответил он.
— Не боитесь потревожить сон вашей бабушки?
— Бабушку из пушки не разбудишь, — усмехнулся Басицкий. — Она не очень хорошо слышит, а на ночь ставит слуховой аппарат на зарядку. Так что, нет, я не боюсь потревожить свою бабушку. Это все, что вас интересует?
— Нет, — покачала головой Полина и поморщилась, потому что от этого простого движения стены поехали в стороны и она была вынуждена снова вцепиться в руку державшего ее мужчины. — Больше интересует, кто влез в мою квартиру и ударил меня по голове.
— То есть вы его не видели? — уточнил он.
— Нет. Не успела.
— Попробуйте членораздельно объяснить, что тут случилось, — потребовал Басицкий.
— Я не знаю, — вздохнула Полина. — Проснулась оттого, что в квартире кто-то ходит, встала, чтобы посмотреть, пришла на шум, и меня ударили. Если это не вы, то понятия не имею, кто и что он хотел.
— Это не я, — быстро сказал Басицкий. — А вот что он хотел, мне более-менее ясно. Непонятно, почему этот кто-то пришел за тем, что ему надо, только сейчас.
Полина ничего не поняла.
— Раньше никто не мог сюда прийти, — сказала она. — После девятого дня, когда выяснилось, что бабушка завещала квартиру мне, а тетя Нина устроила скандал и подала в суд, квартира стояла на охране. Бабуля зачем-то заключила договор незадолго до своей смерти, вот я и решила, что надо этим воспользоваться. Сюда неделю назад заехала бригада, которую я наняла, чтобы привести в порядок хотя бы спальню, а до этого тут почти год никого не было.
— Понятно. Как все просто. — Басицкий вдруг рассмеялся. — Ваша бабушка, Полина, была совершенно изумительной женщиной. Логики действий и силы духа ей не занимать.
— А вы знали мою бабушку?
— Да. Довелось быть знакомым, — коротко ответил он. — Голова болит?
Полина прислушалась к своим ощущениям.
— Нет, — сказала она. — Не болит. Просто в ней какой-то туман.
— Немудрено, если вас ударили.
— Нет, он был и до этого, — подумав, сообщила она. — Я уснула, потому что у меня начали заплетаться ноги. Так захотелось спать, что я еле добралась до кровати. Сон был муторным, тяжелым, и когда я проснулась, то совершенно ничего не соображала.
— Это точно, — подтвердил Басицкий. — Это ж надо додуматься: услышать, что в квартире посторонние, и не позвать на помощь, а выйти прямо к злоумышленнику в лапы. Похоже, вас чем-то опоили.
— Опоили?
— Ну да. А чем еще можно объяснить, что тот, кто тут орудовал, совершенно не боялся того, что вы его застукаете? Что вы сегодня пили? Или ели? Точнее, вчера.
Полина зажмурилась, послушно восстанавливая ход вчерашних событий. Кто-то из ее визитеров не просто украл ключ от двери, но и подсунул ей отраву. Тогда это точно не Басицкий, который не успел сделать даже пары шагов от двери. От этого открытия ей почему-то стало легче.
— Я ела бутерброды и яичницу, которую приготовила сама, — сказала она. — А пила только чай, который тоже заварила сама. При этом присутствовал мой двоюродный брат, но у остальных визитеров тоже была возможность что-нибудь туда влить.
— Показывайте, — распорядился он.
Он помог Полине встать и провел ее в кухню, где она продемонстрировала ему заварочный чайник, который, к счастью, не успела вымыть. Басицкий деловито оглянулся, вытащил пару кухонных ящиков, по-хозяйски нашел в них целлофановый пакет и вытряхнул туда остатки заварки.
— Моя бывшая жена — эксперт в следственном комитете, — пояснил он, видя ее изумленный взгляд, — нам повезло остаться в хороших отношениях, так что я попрошу ее сдать вашу заварку на анализ.
Итак, он в разводе и возвращается домой в половине третьего ночи. У Полины почему-то испортилось настроение.
— Вы сказали, знаете, что именно у меня искали, — пробормотала она.
— Знаю.
— И что же?
— Неизвестную партитуру вальса Фридерика Шопена.
Полина была готова услышать, что угодно, только не это.
— Что-о-о-о?
Басицкий вздохнул.
— Из вашего потрясения я делаю вывод, что вы не нашли письмо, оставленное вам бабушкой.
— Нет никакого письма, — покачала головой Полина. — Вы уверены, что ваша бабушка его не придумала?
— Абсолютно. Я его, конечно, не читал, но приблизительно знаю, о чем оно.
— И о чем же?
— О судьбе коллекции музыкальных артефактов, оставшейся от вашего деда.
Полина опять ничего не поняла.
— Какой коллекции? Бабуля никогда не говорила ни о чем подобном.
— Коллекцию она обнаружила сравнительно недавно. Ваша бабушка трепетно хранила все бумаги, которые остались после смерти мужа. Вы же знаете, что он был сильно старше ее.
— Да, почти на двадцать лет. Бабуля родилась в сороковом году, а дед всю войну прошел. Он и скончался от последствий боевых ран. Осколок всю жизнь сидел рядом с сердцем, а потом вдруг сдвинулся. Когда дед умер, маме было четыре года, а тете Нине — шесть. Бабушка их одна растила.
— В общем, вашей бабушке было некогда разбираться в бумагах, которые он оставил. Только незадолго до смерти она вдруг взялась перечитывать старые письма, которые писал ей муж, в коробке с ними нашла еще одну пачку и решила разобрать. — Полина вспомнила связку писем, перетянутую ленточкой. — Это оказалась коллекция, вывезенная им, скорее всего, в годы войны из Польши. Там были в основном ноты, дневниковые записи одного польского пианиста, относящиеся к годам фашистской оккупации, афиши, концертные программки и среди них неожиданно — партитура одного из произведений Шопена, до этого неизвестная.
— Шутите? — недоверчиво спросила Полина. — С чего вы это взяли? Как она выглядела?
— Партитура представляла собой небольшую карточку, примерно десять на десять сантиметров, в верхнем правом углу которой четко просматривалась подпись «Шопен». Ваша бабушка показала ее моей бабуле, поскольку та имела отношение к музыке, а та уже привлекла меня.
— Почему вас?
— Я — ведущий эксперт по творчеству Шопена, — терпеливо объяснил Басицкий. — Профессор, преподаю в консерватории и сотрудничаю с Музеем музыки, расположенным в Шереметевском дворце. В общем, после тщательного анализа бумаги, чернил, почерка и музыкального стиля я пришел к выводу, что рукопись действительно принадлежала Фридерику Шопену. Композитор своеобразно изображал басовый ключ — этот символ совпадает с другими его оригинальными партитурами. Кроме того, на нотных листах можно заметить небольшие зарисовки: известно, что Шопен любил рисовать во время работы над своими произведениями. Партитура датируется периодом между 1830 и 1835 годами, когда Шопену было около 20 лет и его стиль еще окончательно не сформировался. Произведение написано в тональности ля минор и состоит из 48 тактов с повторением, его продолжительность — около 80 секунд. Это самый короткий завершенный вальс Шопена. Почти два столетия карточка хранилась в частных коллекциях, а потом попала к вашему деду. Остается только предполагать, догадывался ли он о ее истинной ценности.
— Я надеюсь, вы не про деньги сейчас? — уточнила Полина.
Басицкий посмотрел на нее с интересом, в котором мелькнуло что-то, похожее на уважение.
— Вижу, вы действительно внучка вашей бабушки. Нет, я не про деньги, я про историческую и музыкальную ценность. А вот тот, кто ударил вас по голове, как раз меряет ценность партитуры в деньгах. И они тоже немалые. В 2024 году два документа с автографом Шопена, которые передавали права на публикацию нот его произведений, были оценены на аукционе в 20 тысяч долларов. А тут партитура неизвестного вальса. Подозреваю, что речь идет о миллионах. Ушлые у вас родственники. Неудивительно, что ваша бабушка доверяла только вам.
Полина покачала головой. На этот раз она не закружилась и вообще вела себя прилично. Видимо, потрясение от известия про наличие у бабули неизвестной партитуры Шопена стало тем клином, который вышиб последствия удара.
— Для того чтобы это знать, нужно быть специалистом. Среди моих родственников нет никого, кто разбирался бы в таких вещах. В отличие от вас. Про партитуру вы знали, оценку ее провели, так что мотив заполучить такую ценность у вас был. Как и у вашей бабушки.
— Вы считаете, что это моя бабушка ударила вас по голове? — скептически поинтересовался Басицкий.
— Нет, это был мужчина. И знаете что? Ваше объяснение про возвращение домой в половине третьего ночи не выдерживает никакой критики.
— Почему же? — Полине показалось, или Артем Михайлович откровенно любовался ею.
— Вы сами сказали, что не женаты, значит, если проводили время с любовницей, то не было никакой нужды возвращаться домой в такое время. Вы бы остались у нее до утра.
Басицкий вдруг рассмеялся весело и безудержно, будто Полина сказала невесть что смешное.
— Браво, вы так элегантно пытаетесь выяснить, есть у меня любовница или нет. Что ж, докладываю. Возвращался я от своих друзей. Мы играем в преферанс по вторникам и частенько засиживаемся за полночь. Грешны. А насчет того что у меня был мотив найти партитуру Шопена: уверяю вас, мне совершенно не нужно для этого пробираться в вашу квартиру и бить вас по голове.
— Почему? — спросила уязвленная его словами Полина.
И вовсе ей не было дела до того, есть у Артема Басицкого любовница или нет.
— Да потому, что партитура и так у меня. Уже год.
Полина смотрела на него во все глаза.
— Как это?
— Ваша бабушка нашла пачку музыкальных артефактов и показала их моей, потому что вся ее жизнь была связана с музыкой. Бабуля сразу поняла, что перед ней огромная ценность, и посоветовала привлечь меня в качестве эксперта. Ваша бабушка согласилась. Она отдала мне все бумаги, включая партитуру Шопена, и я установил ее подлинность, о чем сообщил по телефону. Мы договорились, что я подержу редкую находку у себя, пока ваша бабушка не предпримет некоторых мер предосторожности. Она, признаться, растерялась оттого, что вдруг оказалась владелицей ценности такого уровня. Как теперь выясняется, для начала она поставила квартиру на охрану, а еще, помня о своем возрасте, написала вам письмо, в котором сообщила о том, что собирается сделать с партитурой.
— И что же?
— Конечно, ее можно было бы выставить на любой международный аукцион, но тогда с огромной вероятностью партитура ушла бы в одну из частных коллекций, скорее всего, зарубежных. Ваша бабушка же хотела, чтобы она осталась в России, в одном из музеев музыки.
— Бабуля собиралась передать ее в дар? И на всякий случай письмом попросила меня выполнить ее волю?
— Не совсем. Она хотела, чтобы музей выкупил этот артефакт. Речь о весьма крупной сумме, но все же не о той, которую мог предложить кто-то из коллекционеров на аукционе.
— И как получилось, что партитура осталась у вас?
— Ваша бабушка умерла, — мягко сказал Басицкий. — Мы назначили с ней встречу первого октября, в Международный день музыки, но именно в этот день ее не стало.
— И вы решили ни о чем нам не говорить?
— Я даже приехал к вам в тот день, но вы были, мягко говоря, не в себе — открыли мне дверь и ушли куда-то вглубь квартиры. Я вошел, на кухне была ваша мама, она и рассказала мне, что случилось. Извините, но она не показалась мне человеком, которому я был готов поведать про партитуру Шопена. Решил, что приду позже, но был вынужден увезти свою бабушку в санаторий. Она тяжело перенесла смерть своей подруги. А когда мы вернулись, квартира оказалась заперта, и почти год в ней никто не появлялся. Мы решили, что вы найдете письмо и сами придете к нам, ведь ваша бабушка прямо написала, какой эксперт подтвердил подлинность партитуры. Но время шло, а вы так и не объявлялись. Бабуля пришла к вам сразу, как вы наконец переехали сюда. Поверьте, у меня и в мыслях не было присвоить то, что принадлежит вам.
Пожалуй, Полина ему верила. Если бы Басицкий хотел оставить музыкальную ценность себе, ему достаточно было просто промолчать. Полина ничего не знала про партитуру Шопена, а если бы и нашла письмо, то, перерыв квартиру и убедившись, что ее нет, не смогла бы ничего доказать.
— Никакого письма я так и не нашла, — сказала она.
— Вы и не могли его найти, — покачал головой собеседник.
— Почему? — снова не поняла она.
— Его нашел кто-то из ваших родственников. Прочитал, понял, что вы ничего не знаете, и решил опередить вас в поисках. Просто он не мог сюда попасть, пока вы не предоставили ему такую возможность, переехав и отключив сигнализацию.
— Вадик, — задумчиво проговорила Полина. — Или Костик. Вот только как это узнать?
— Послезавтра Международный день музыки. Годовщина смерти вашей бабушки. Соберите родню, и мы все выясним.
— Они не пойдут, — покачала головой Полина. — Тетя Нина с Вадиком точно. Мы рассорились из-за квартиры.
— Пойдут! — убежденно заявил Басицкий. — Скажите им, что при разборе квартиры нашли кучу старого хлама, который собираетесь выбросить, но готовы отдать, если он им нужен. И упомяните музыкальные программки и ноты.
От дождя, лившего несколько суток, не осталось и следа. Первого октября Васильевский остров был залит осенним солнцем и выглядел словно акварель, полная приглушенных, но выразительных красок, игры света и тени, а также особой хрустальной прозрачности воздуха. Яркая листва оттеняла охристые и серые фасады старинных домов, солнечные лучи пробивались сквозь нее, рисуя причудливые узоры на мостовых и придавая рельефность старинной лепнине.
Утром Полина съездила на кладбище. Тетя Нина заявила, что не скорбит по матери-предательнице, лишившей ее наследства, но, прав был Басицкий, пообещала заехать на Васильевский ближе к вечеру. Мама не смогла отпроситься с работы, поэтому тоже пообещала прийти только к ужину. Вместе с Полиной на кладбище поехала только Полина Григорьевна, и Артем отвез их обеих на своей машине.
Ближе к закату солнце окрасило фасады в янтарные тона, тени стали длиннее и мягче. Накрыв на стол, Полина встала у окна, с грустью глядя, как загораются огни в окнах домов, отбрасывая на тротуар теплые прямоугольные пятна. Фонари еще не горели, воздух становился плотнее и ощутимо прохладнее. Ее любимый город с тихим шелестом опадавшей листвы переходил в уютные осенние сумерки. Но для Полины этот вечер не обещал быть тихим и безмятежным. Она машинально потрогала шишку на голове и вздохнула. Трудно жить, понимая, что кто-то из твоих близких — негодяй.
Первыми пришли Басицкие. Накануне Артем вернул Полине связку с музыкальными артефактами, которую она хорошенько рассмотрела, а потом снова перевязала ленточкой и положила в кабинете на стол. Разумеется, партитуры Шопена среди бумаг не было. В назначенное время появились мама и ее муж. Костя бросил на Полину встревоженный взгляд — не проболтается ли, — но она лишь покачала головой. Маму расстраивать не станет, а все остальное его дело.
Тетя Нина и Вадик появились с опозданием на двадцать минут, когда все остальные уже сидели за столом.
— Конечно, подождать нас вы не могли, — язвительно сказала тетка. — Мы тут никто.
— Нина, вы опоздали, а мы с работы, — начала оправдываться мама. — Есть хотелось. Садитесь быстрее. Тут полно еды, Поля наготовила, так что не страшно.
— Почему бы твоей дочери не раскошелиться на продукты, раз уж она оттяпала себе квартиру, — язвительно заметила тетя Нина. — Надо же, я была уверена, что больше никогда не перешагну порог этого дома, но Вадик меня уговорил.
— Надо жить дружно, — заметил тот. — Поль, давай показывай, что ты нашла.
— Может быть, поешь сначала? — кротко спросила Полина.
— Нет, сначала дело, потом еда. Вдруг я захочу забрать что-то на память. Если ты не против, конечно.
— Я не против, как уже говорила. Связка бумаг на столе в кабинете. Посмотри там, если тебе не терпится.
Вадик не заставил себя упрашивать и ломанулся по коридору в кабинет.
Басицкий через стол подмигнул Полине. Двоюродный брат появился в гостиной минуты через три, держа в руках связку с нотами, но уже без ленточки. Немного же ему понадобилось времени, чтобы понять: в связке нет того, что он ищет. Полина опять вздохнула.
— А где ты это нашла? — спросил Вадик. — Я же смотрел, в кабинете не было этих бумаг. И в гостиной тоже.
— Когда смотрел? — спросила Полина.
Вадик на мгновение смешался.
— Когда ты разрешила мне выбрать что-то в память о бабушке и я в итоге забрал собрание сочинений Беляева.
— Тогда ты только в кабинете смотрел, — сказала она. — В гостиную не заходил.
— Да какая разница. — Вадик снова нервно перебрал кипу программок и нот. — Ты уверена, тут все, что было?
— Да.
— Но тут нет… — Он вдруг запнулся.
— Чего нет, Вадик? — безмятежно спросила Полина. — Партитуры вальса Шопена с его автографом?
— Ну да, — растерянно согласился тот и снова запнулся. — Погоди, а ты откуда… — Он опять замолчал.
— Откуда я знаю, что у бабули была эта партитура? — уточнила Полина. Все остальные отложили вилки, понимая: происходит что-то важное. — Ты же был уверен, что я не могу про это знать, потому что собственноручно забрал адресованное мне письмо. Ты когда его нашел, Вадик? На поминках или на девятый день?
— На девятый день, — буркнул двоюродный брат. — Если на поминках, то я бы успел…
— Успел обыскать квартиру еще год назад? Но ты нашел письмо слишком поздно. Мы рассорились, и с тех пор квартира стояла под охраной. Ты прочитал про Шопена и понял, каким несметным богатством обладала бабуля. Был уверен, что я ни о чем не догадываюсь. Ведь я не читала письмо. Ты появился два дня назад под надуманным предлогом, обыскал кабинет, но ничего не нашел. И тогда ты украл ключ, а мне подлил снотворное в чай, чтобы ночью вернуться и закончить свой обыск.
— Вадичек, про что она говорит? — спросила тетя Нина. — Я ничего не понимаю. Какой Шопен? Какой обыск?
— Бабка ополоумела на старости лет, — злобно ответил Вадик. — Стала разбирать старые бумаги, оставшиеся от деда. Раньше не могла, блин! Нашла ноты вальса Шопена с его автографом, отдала на оценку, и оказалось, что эта хрень тянет на миллион долларов.
Мама и тетя Нина вскрикнули одновременно:
— На сколько?
— Если с умом продавать, то на миллион минимум. А бабка, старая маразматичка, решила в музей отдать, где ей на бедность миллион бы и подкинули, только в рублях. Представляете? Хорошо еще, что она копыта откинула, не успев договор с музеем подписать.
— Поля, это правда? — спросила бледная мама.
— Да, — кивнула Полина.
— И ты ничего мне не говорила?
— Так я не знала, мама. Бабуля не успела ничего рассказать. Она поняла, какую ценность нашла, и написала мне подробное письмо. На всякий случай. Может, плохо себя чувствовала, может, боялась, что я стану ее отговаривать от передачи партитуры музею.
— Ну, разумеется, мы бы стали ее отговаривать, — согласилась мама.
— В общем, она написала письмо, только я не получила, потому что его нашел и забрал Вадик. И решил, что ему партитура нужнее, чем музею или нам.
— И правильно сделал, — злобно прошипела тетя Нина. — С тебя и квартиры хватит.
— В общем, Вадик знал, что в запертой квартире лежит очень ценная вещь, но не мог сюда попасть. Только два дня назад забрал ключ и сделал так, чтобы я крепко уснула. Ночью пришел, чтобы найти и забрать партитуру, а когда я не вовремя проснулась, ударил меня по голове и убежал.
— Как по голове? — ужаснулась мама. — Вадик, ты же мог ее убить!
— И надо было, — злобно согласился двоюродный брат. — Откуда ты узнала про партитуру, сучка? И где ты ее нашла?
— От меня, — вмешался в разговор Басицкий.
— А вы вообще кто? Почему в доме посторонние? — задыхаясь, спросила тетя Нина. — Это наше семейное дело.
— Я — эксперт по Шопену, которого ваша бабушка попросила проверить подлинность партитуры, — невозмутимо объяснил Артем Михайлович. — И я — тот человек, у которого она хранилась все это время. Так что вы, малоуважаемый, не могли ничего найти. Зря подливали снотворное вашей сестре. Кстати, у меня на руках заключение экспертизы, что оно действительно было.
— Партитура у вас? И вы так легко про это говорите? Вы ее украли у нашей семьи, — заорал Вадик. — Она наша! Моя! Я первый про нее узнал.
— Узнали из письма, адресованного не вам, которое вы сначала вскрыли и прочитали, а потом украли. И партитуру собирались украсть, и ради этого сначала усыпили вашу сестру, а потом ударили по голове.
— Вадик, я юрист, поэтому могу перечислить тебе все статьи Уголовного кодекса, которые ты нарушил, — сообщила Полина. — Конечно, заявление писать не буду, но и видеть тебя больше не хочу. Ты — мерзавец.
— Не смей оскорблять моего сына! — взвилась тетя Нина. — Он просто хотел забрать свое. Почему ты решила, что все должно принадлежать только тебе?
— Так написано в завещании, — вступила в разговор Полина Григорьевна. — Маруся оставила девочке квартиру вместе со всем, что в ней находится. Она хорошо знала цену вам и вашему сыну, поэтому оставила совершенно четкие распоряжения на случай своей смерти.
— Вадик, пойдем. Нам тут нечего делать, — прорычала тетя Нина.
— Совершенно нечего, — согласился Басицкий. — Кстати, молодой человек, если вы еще хотя бы раз появитесь в непосредственной близости от вашей сестры, я лично обещаю вам серьезные неприятности. Она писать заявление в полицию о нападении и взломе квартиры отказывается, потому что ошибочно понимает родственные чувства, но у меня их точно нет, так что я тебе, гаденыш, лично ноги выдергаю. Понял?
Бормоча ругательства, Вадик и тетя Нина быстро оделись в коридоре. Хлопнула входная дверь.
— Замки не забудь поменять, — напомнил Басицкий. — Хотя нет, лучше я сам.
— Поля, но ты же не собираешься отдавать столь ценную вещь какому-то музею? — спросила мама. — Это старческая фантазия, которой необязательно следовать.
— Собираюсь, — покачала головой Полина. — Такова была бабушкина воля. Какие-то деньги мы, разумеется, получим, и половину я отдам тебе, мама. Но миллион долларов не обещаю. Не обессудь.
— Вы с бабкой обе ненормальные, — заметил Костя и встал. — Пойдем, Надя. Не о чем с ней разговаривать. Утверждала, что ничего нет, а сама сидит на бочке с деньгами. Ни себе, ни людям.
Они тоже ушли, и Полина осталась за накрытым столом с Басицкими.
— Не переживай, девочка, ты все правильно сделала, — мягко сказала Полина Григорьевна. — Знаешь, что я хочу предложить? Давай поднимемся к нам. Я сыграю этот вальс Шопена, чтобы ты поняла, как он прекрасен.
В квартире этажом выше оказался настоящий рояль. Полина Григорьевна откинула крышку, Полина протянула ей карточку с партитурой. Старушка установила ее на подставку для нот, надела очки, на мгновение замерла и начала играть.
По настоянию бабули Полина закончила музыкальную школу, поэтому понимала, что слышит сейчас прекрасную лирическую миниатюру в темпе анданте, с тонкой игрой оттенков и меланхолическим, но вовсе не трагическим настроением. Вальсовый ритм в три четверти здесь сохранялся, но в нем присутствовала характерная для Шопена гибкость. Музыка то плавно кружилась, то замирала, как падающие листья. В середине она становилась светлой, почти прозрачной, похожей на солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, а затем возвращалась к первоначальной задумчивости. Тональность ля минор сменялась редкими мажорными вспышками, давая намек на теплые летние воспоминания.
Полина Григорьевна играла мастерски. Правая рука вела мелодию, левая выдавала легкие арпеджио или пунктирный бас, создающий ощущение невесомости. Клацала едва слышно педаль, сохраняя воздушность звучания. Пауза, как вздох перед кульминацией, давала ощущение тишины перед порывом ветра. Преобладание пиано и пианиссимо — будто шепот осени. Крещендо в кульминации как всплеск чувства. Сочетание легато и едва заметных стаккато как капли дождя на стекле. Замедление в заключительных фразах как постепенное угасание осеннего дня.
Полина Григорьевна сняла руки с клавиш. Воцарилась особая тишина, и Артем Басицкий вдруг поцеловал Полину, мягко, нежно, но так, чтобы она поняла, что всю свою жизнь ждала именно этого поцелуя. Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Все будет хорошо, — шепнул он. — Я тебе обещаю. И Шопен тоже.
