Часть II.
Отчуждение

В тот год я писал диссертацию о Бунине и поэтому везде таскал с собой «Темные аллеи». Динара однажды увидела у меня книжку в руках и спросила, что я читаю. Я ответил, что Бунина, она должна была проходить его в школе. Динара действительно проходила Бунина в школе, и он ей не понравился. Они читали «Господина из Сан-Франциско». Не желая вдаваться в подробности, я сказал Динаре, что Бунин – это такой писатель, который хорошо писал про любовь, но сегодня его взгляды на любовь и женщин немного устарели, и его время, пожалуй, давно прошло.

Она засмеялась и спросила: «Вы дадите мне почитать?» Я поинтересовался, почему она говорит мне «вы», на что Динара ответила: «Я всем говорю вы, потому что я еще маленькая». Я попросил ее больше не говорить мне «вы», потому что я, в сущности, был не так уж ее и старше, но она все равно каждый раз говорила мне «Здравствуйте». Тогда я придумал такую штуку: мы с ней начали здороваться по-особенному – при рукопожатии соприкасаются ладони, потом их тыльные стороны, а потом костяшки пальцев. Динару это очень забавляло.

К моему удивлению, она прочитала «Темные аллеи» и ей понравилось. «Только очень грустно», – сказала она. Я ей, разумеется, ответил, что без грусти не может быть хорошей литературы, а она засмеялась и сказала: «Вы просто еще глупый и ничего не понимаете».

Наш зал был большим, в нем стояло два ринга. На одном тренировались мы, а на другом кикбоксеры. Над нашим рингом висели плакаты с Мэйвезером, Пакьяо и Головкиным, а еще афиша боя Мухаммеда Али против Джо Фрейзера.

В то время меня еще интересовали различные вопросы преимущественно экзистенциального и, прямо скажем, деструктивного характера – и, хоть я тогда толком этого и не понимал, бокс был мне нужен, чтобы не сойти с ума. Часто, лежа на матах после тренировки и глядя в потолок с облупившейся белой краской, после того, как дьявольская боль в мышцах наконец сменялась облегчением, прекраснее которого сложно было представить что-либо, я ловил себя на том, что меня подмывает смеяться. Я чувствовал себя обессиленным, ничтожным и слабым человеком – и это было именно то, что нужно.

Боксерские залы собирают разных людей. На одних и тех же мешках могут стоять бизнесмены, учителя, клерки, школьники, чемпионы, адвокаты и операторы железной дороги.

Мужики в раздевалках после тренировок обсуждали работу, переход на зимнюю резину, прошедшие выходные, новости и трудности семейной жизни. Среди них я всегда чувствовал себя спокойно. Хотя я чаще всего молчал, мне их разговоры нравились гораздо больше высоколобых споров литературоведов и ученых, которые окружали меня в то время и, чего греха таить, окружают до сих пор.

Фотография Динары висела на доске почета, там было написано, что у нее второй разряд. Я долго не мог решиться спросить ее об этом, потому что от природы я застенчивый человек. Мне хотелось узнать, за сколько боев ей дали второй разряд. Однажды мы сидели рядом с рингом, я отдыхал после тренировки и пил воду, а Динара бинтовала руки перед несколькими раундами на мешке. Я собирался с духом, а потом, насколько мог отстраненно, спросил ее: «Так значит, второй разряд, да?» И тут же с удивлением заметил, что Динара, всегда улыбчивая и немного кокетливая, помрачнела и отвернулась. Помолчав, она сказала: «Нет, первый. На доске ошибка». Я был обескуражен ее переменой настроения и спросил: «А за сколько боев дают первый разряд?» Динара поморщилась и сказала: «Восемь боев». Я удивился тому, что ей дали первый разряд за восемь боев, потому что мне казалось, что это невозможно, о чем я ей и сказал, на что Динара бросила: «Соперницы были сильно выше классом», и, больше на меня не глядя, ушла колотить тяжелый черный мешок. После этого мы с ней несколько недель не разговаривали (меня это удручало), потом Динара уехала на очередные сборы, а когда вернулась, то как ни в чем ни бывало в своей смешливой манере сказала мне: «Здравствуйте!»

В то время в жизнь Динары еще не вмещались подлости мира спорта. Она еще ничего не знала о хитросплетениях правил боксерских федераций, о подкупах судей и несправедливых судейских решениях. Пока что она лишь подавала надежды и вырубала других юниорок на городских соревнованиях.

От меня, разумеется, не могло укрыться, что многим она нравилась – и не всегда платонически. Динара была миниатюрной девушкой, и, хоть в ней временами проглядывало что-то мужское – это было особенно видно, когда она бегала – она все равно обладала особенным шармом и многим казалась красивой. Например, в зал тогда ходил один татарин, мне он всегда напоминал кочевника, он бы мог сыграть в кино молодого Чингисхана. Мы с ним иногда переговаривались, но за все время я почему-то так и не узнал его имени; он был еще более замкнутый, чем я. Однако для Динары он был не прочь сделать исключение и сам пытался заговорить с ней. Я часто наблюдал, как, стоя у ринга, он, предельно сосредоточившись, что-то говорит ей, а она заливается своим смехом, прищурив глаза, и даже не слушает его, отвечая что-то наподобие «Ну что вы такое говорите…» Он, опуская глаза и, сжав губы, как бы говоря всем своим видом: «Ну что ж. Не получилось – значит, не получилось…», отходит от нее. Был еще один коротко стриженный парень с мрачным лицом и грустными глазами, под два метра ростом, с широченными плечами (про себя я называл его Перекладиной) и большими бицепсами – если бы я встретил такого на ринге, я бы, наверно, упал в обморок от страха. Но и этот мрачный убийца, по иронии судьбы, делался робким, когда подходил к Динаре и пытался заговорить с ней. Она не давала ему поблажек: ответом на все его заходы был смех и неизменное «вы». И Перекладина, потупившись, отходил, а Динара сидела у ринга и делала домашние задания перед тренировкой.

Я не был исключением. Хоть мы и здоровались с ней по-особенному, но так и не нашли общий язык, а может быть, мы просто не успели его найти. Динара была, вне всякого сомнения, вундеркиндом от мира бокса и ловила на лету то, что остальным приходилось постигать путем долгих тренировок. Скоро ей не было равных среди других боксеров клуба. Даже взрослые тяжеловесы-мужчины проигрывали ей. Они просто не могли угнаться за Динарой, которая мельтешила в ринге и каждую секунду боя оказывалась именно там, где ей и нужно было быть, и наносила своими маленькими руками серии ударов, за которыми не мог угнаться человеческий глаз. «Да у нее скорость выше, чем у Майка Тайсона!» – удивленно сказал один бывший агент по недвижимости, недавно пришедший в зал и, судя по всему, считавший себя знатоком бокса.

Наш тренер, как мне теперь кажется, очень любил Динару и по-настоящему привязался к ней за те несколько лет, что она провела в зале. Но он понимал, что ей придется идти дальше. Рано или поздно это должно произойти, и наш тренер прекрасно это знал. Мне кажется, он все знал с самого первого дня, когда она, пятнадцатилетняя девочка, впервые пришла в зал – он был хорошим тренером и, наверное, сразу разглядел ее талант.

Динару нужно было готовить к состязаниям, куда более важным, чем городские первенства и областные чемпионаты, которые она без труда выигрывала, а этого он ей дать не мог. Ей сменили тренера, и она перешла в другой клуб. Первые месяцы она все равно прибегала в наш зал в свободное время, тренировалась с нами и проведывала тренера, который сквозь улыбку ругал ее за то, что она тратит время впустую. Она даже организовала сбор денег, чтобы купить ему подарок на день рождения («Вы сбросьте, сколько не жалко», – сказала она мне, когда я спросил о сумме пожертвования). Воображения на подарок ей не хватило, и она, собрав весьма внушительную сумму, просто всучила ему конверт с деньгами, чем, впрочем, растрогала его до слез.

Но с течением времени она приходила все реже и реже, и никто не мог обвинить ее в этом: под руководством нового тренера Динара, тренируясь до потери пульса, делала огромные успехи. Разве могло у нее хватать времени на что-то помимо чемпионского пути? Она стала профессиональной спортсменкой, ее готовили к мировым и континентальным чемпионатам, и я, к счастью, так никогда и не испытавший жизни спортсмена, все-таки предполагаю, что она перестала приходить не из черствости или равнодушия – у нее просто не оставалось для этого сил.

Через несколько месяцев после ее ухода мне тоже пришлось покинуть зал. Мне предложили работу в Грасе, на южном побережье Франции. Это неплохо соотносилось с моими академическими интересами: диссертация о Бунине потихоньку превращалась во вполне масштабное исследование и даже рисковала однажды стать книгой. Кроме того, я устал от московского холода и серости – меня так и подмывало ощутить на коже прикосновение южного солнца и смочить ноги в Средиземном море. Решающим фактором стали тревожные знаки, которые я каждый день видел вокруг. Что-то надвигалось – и хотя я не мог понять, что именно, само это ощущение не давало мне покоя.

После долгих и мучительных колебаний я принял решение ехать. Я надеялся, что моя командировка не продлится долго и никак не скажется на моем увлечении боксом; я думал, что по возвращению из Франции я вернусь и в свой зал. По крайней мере, в первом случае я оказался прав: с грехом пополам обустроившись в Грасе, я нашел боксерский зал и продолжил в нем тренировки – но он не был и наполовину так хорош, как тот, который я оставил в Москве. Хоть я и продолжал с перерывами обучаться боксу во Франции, перспектива вернуться домой отдалялась от меня, пока совсем не скрылась вдали.

Иногда я видел Динару – ее лицо нет-нет да мелькало где-то. Однажды, включив телевизор, я увидел ее выступление на чемпионате мира и совсем не удивился. Динара вела весь бой и отправила соперницу в нокаут в начале третьего раунда. Я от всей души порадовался за нее, но тем и кончилось.

А она тем временем становилась чемпионкой везде, где только можно. Динара несколько раз выиграла первенство Европы, потом стала победительницей чемпионата мира и вошла в женскую сборную по боксу. Вместе со сборной Динара попала на Олимпиаду. Она шла к золотой медали, пока в четвертьфинале не уступила решением судей спортсменке из Эквадора.

Я видел этот бой. Это был типичный бой Динары. К достижениям эквадорки можно отнести лишь то, что она выстояла до конца и не упала от ударов. В остальном доминирование Динары было очевидно каждому. Она, вне всякого сомнения, выиграла и должна была отправиться в полуфинал. Но победу отдали эквадорке. Та, к ее чести, опустила свою руку и подняла руку Динары при оглашении судейского решения. Однако это уже никого не волновало. Динара проиграла решением судей.

Не знаю, сломало это Динару или нет, но, споткнувшись раз, она уже не могла вернуться к прежнему темпу. У нее появились поражения, к которым она не привыкла. Вскоре Динара опять проиграла решением в бою, который практически полностью прошел под ее диктовку – и после этого уже не могла прийти в себя.

Более чем уверен, что Динара не сдалась и готовилась к следующим Играм, несмотря на поражения. Но выступить на Олимпиаде ей больше было не суждено. Вскоре Россию отстранили от участия, а спортсменам разрешили выступать под нейтральным флагом.

Нет нужды гадать, каких Динара придерживалась взглядов – я и так это знал. Она наверняка во всем слепо поддерживала своих, потому что они были своими, и даже не подозревала, что можно думать иначе. Вероятно, она повторяла то, что говорили другие – то, что, без сомнения, сказали бы те мужики, обсуждавшие после тренировок работу и зимнюю резину. К счастью, мне так и не довелось этого услышать от нее.

Достоверно я знаю одно: Динара отказалась от выступления под нейтральным флагом, проиграла еще пару боев дома и завершила карьеру.

Я уже и не помышлял о том, чтобы вернуться домой. Книга о поздних годах Бунина давно была написана, я преподавал на филологическом факультете и потихоньку наслаждался средиземноморской жизнью. Она идеально подходила для моих литературных исследований – и, что куда важнее, дарила бесценное ощущение безопасности. Я почти свыкся с новой жизнью, но иногда все равно вспоминал о старой. Мои русские друзья-эмигранты часто говорили, что их тянет обратно из-за удобств, оставшихся дома – бесплатной медстраховки, удобной доставки еды и тому подобного, что в России (в паре ее крупнейших городов, если быть точным) весьма развито. Я же никогда об этом не вспоминал. Меня не пугала новая жизнь и ее неудобства, которые, если говорить начистоту, казались пшиком по сравнению с тем, что могло ждать меня дома. Но прошлое, как бы пошло это ни звучало, не хотело отпускать меня – и иногда, когда я сидел на берегу моря и смотрел на солнце, в мои мысли врывались ветер и снег.

Все изменил случай.

Моя прабабка, милейшая женщина девяноста двух лет, основным смыслом жизни которой было последовательное доведение до белого каления всех, кто находится с ней рядом, внезапно отдала богу душу (честное слово, я был удивлен, потому что искренне полагал, что она переживет меня и всех родственников), запустив тем самым длинную цепочку нотариальных разбирательств между наследниками. Меня вызвали в Москву. Как раз истекал мой контракт, и я решил не продлевать его, чтобы приехать в Россию, не будучи скованным временем. Я думал, что прилечу в Москву, разберусь с делами, после чего с чистой совестью вернусь обратно, где меня будут ждать. Как я ошибался!

В глубине души я все понимал, еще когда самолет садился в Шереметьево. Я прилетел ночью. Стояла зима, шел снег. Я смотрел из иллюминатора на огромное темное полотно, испещренное точками фонарей и оранжевыми линиями магистралей, смотрел на метель за стеклом, на коричневое зимнее небо, в котором отражался ржавый свет ночного города. В тот момент я испытывал странные чувства. Мрачность от гнета, который навис надо мной после того, как я пересек границу, соседствовала с эйфорией от мысли, что совсем скоро я вдохну воздух, которым не дышал много лет. Я возвращался в родное антипространство, как кто-то метко заметил, – и оно больше не собиралось меня отпускать.

Тяжба затянулась, как я и предполагал. Передел имущества покойного всегда высвобождает в людях их худшие качества – смерть моей прабабки не была исключением. За то время, что я провел в Москве, ожидая разрешения всех конфликтов и наблюдая за противостоянием между разными ветвями моей большой семьи, мне позвонили из Франции и сообщили, что я попал под сокращения и лишился места. Мою визу отказались продлевать, и возвращаться мне было некуда. Я отреагировал стоически. Скоро мне предложили работу в Москве. Я нашел квартиру и приготовился остепениться.

Не помню, когда мысль вернуться в старый зал посетила меня. Поначалу мне было страшно туда идти. Но я все-таки собрался и пришел. Меня никто не узнал, и я не узнал никого. Люди, ходившие в зал, когда тренировался я, исчезли, а на их место пришли новые. Ушел и наш тренер. Говорили, что он поругался с руководством и переехал в другой город. Старая фотография Динары все еще висела на доске почета. Теперь под ней было написано, что она чемпионка мира и четвертьфиналистка Олимпийских игр. Когда я спросил, не знает ли кто-нибудь, где она сейчас, мне не дали внятного ответа.

Однажды мне случайно попалось на глаза видео открытой тренировки. Женщина в спортивном костюме с надписью «Россия» на спине и со стриженными по скулы волосами отрабатывала с детьми передвижения в боксе. Я сразу же узнал Динару. Она выкрикивала команды своим тонким голосом, и дети слушались ее.

Динара подходила к тренировкам творчески. Она учила детей меткости и быстрой реакции – и заставляла боксировать с теннисным мячиком, прикрепленном ко лбу на резинке. Она тренировала их вестибулярный аппарат – и раскручивала вокруг оси с полминуты, а затем заставляла спарринговать. Она учила их сохранять равновесие – и ученикам приходилось балансировать на движущейся опоре. В конце тренировки дети выполняли упражнение «Крокодил», позаимствованное, по-видимому, у Насима Хамеда: пройти пару десятков метров в упоре лежа.

В описании было название боксерского клуба. После некоторых раздумий я отправился туда.

Динара, показалось мне сначала, совсем не изменилась. Это была все такая же маленькая девушка с черными глазами и короткими черными волосами, какой я ее помнил. Но теперь на ее лице я заметил тень – отпечаток усталости. Динара больше не смеялась и ни с кем не кокетничала, да ей и не с кем было кокетничать. Правда, ко мне она, как и раньше, обратилась на «вы» – но это было потому, что она приняла меня за отца кого-то из ее учеников. Динара меня не узнала. Я не мог ее в этом винить. Эти годы прошли для нее среди взлетов и падений – чего нельзя сказать обо мне, запершемся в прибрежном городе и погрузившемся в научную деятельность. Нет ничего странного в том, что я помнил ее, а она меня нет.

Когда я шел, чтобы увидеть ее, я думал, что мы узнаем друг друга, а если и не узнаем, то я напомню ей, кто я такой. Но, смотря на Динару, на ее уставшее и жесткое лицо, я понял, что в этом нет надобности. Она обратилась ко мне: «Здравствуйте. Вы за кем-то из детей?». Я извинился и сказал, что ошибся зданием.