По циферблату шла трещина. Часы лейтенанту отдал пленный рядовой. Он думал, что лейтенант сможет выбраться. Он так ему и сказал. Лейтенант взял часы и положил их в карман, а потом пришли солдаты и увели рядовых. Лейтенант смотрел, как их забирают.

Стрелки часов не ходили. Часы давно остановились. По видимости, они были дороги рядовому как память, и лейтенант про себя отметил, что это очень красивые часы. У них был кожаный ремешок и серебряный циферблат с римскими цифрами. Лейтенант мог бы и сам носить такие часы, но необходимость в этом отпала.

Вдалеке прозвучали выстрелы. Несколько офицеров, сидевших вдоль стен подвала, вздрогнули.

Рядовых, знал лейтенант, расстреляли одновременно. У них ничего не дознавались. Их поставили к стене, а солдаты встали напротив и расстреляли их из винтовок. Если кто-то оставался жив, то офицер, командовавший расстрелом, подходил и добивал его выстрелом из пистолета в голову. После этого все тела должны были унести.

Лейтенанту доводилось видеть расстрелы. Он и сам в них участвовал. Он знал, что люди лучше всего проявляют себя, дожидаясь смерти – и то, что теперь происходило с пленными офицерами, было тому доказательством. Лейтенант считал так: людей в ожидании гибели можно разделить на тех, кто сделан из камня, и на тех, кто сделан из глины. Теперь ему предстояло узнать, из какого материала сделан он сам.

Офицеры молчали и пытались сохранять спокойствие. Некоторые из них не могли справиться с собой и давали волю чувствам. Отчаяние в глазах объединяло всех, кто сидел в подвале.

После того, как расстреляли рядовых, некоторое время было тихо, а потом стали приходить за офицерами, и звуки выстрелов теперь повторялись каждые пятнадцать минут. Двери подвала открывались, и солдаты, каждый неся на плече по винтовке, спускались в подвал, чтобы взять под руки очередного офицера и вывести его на улицу. Офицеры пытались заговорить с солдатами. Те не слушали их. У офицеров заплетались языки и подкашивались колени. Один подполковник, всю жизнь прослуживший в снабжении и не привыкший к боевым действиям, упал в обморок. Солдаты подхватили его под руки и потащили наверх. Лейтенант смотрел, как ноги подполковника волочатся за его телом и бьются о ступеньки.

Никто не знал своей очереди. Когда открывались двери и солдаты спускались за новым пленником, каждый из тех, кто сидел в подвале, знал: на этот раз пришли за ним. Лейтенант наблюдал за бледными офицерами, сидевшими вдоль стен, и старался ни о чем не думать.

Была ночь, когда выстрелы прекратились. К этому времени их в подвале осталось двое – лейтенант и незнакомый ему майор, носивший очки. Майор все время протирал свои очки и пытался завязать разговор с лейтенантом.

Майор спрашивал лейтенанта, почему, по его мнению, больше не стреляют. Ему хотелось верить, что их помилуют, и он всячески подводил лейтенанта к этой мысли, как будто, если бы лейтенант согласился с ним, то приговор могли отменить. Майор выдвигал различные гипотезы; он придумывал самые невероятные объяснения наступившему затишью. Лейтенант иногда отвечал что-то невпопад. Он не слушал майора. Они оба знали, что выстрелы прекратились, потому что расстрельной команде нужен отдых или потому что закончились патроны – или бог еще знает почему; оба знали, что с утра выстрелы грянут вновь.

Лейтенант вертел в руках часы. Его руки замерзли, так что он почти не чувствовал металлического корпуса часов. Почему, думал он, тот рядовой решил, что ему удастся выбраться?

– Знать бы, сколько они нас тут еще продержат, – сказал майор.

– Я не знаю, – ответил лейтенант.

– Да понятно дело, ни черта ты не знаешь. Но это не просто так, можешь поверить. Собрались нас менять на кого-то, – сказал майор.

Лейтенант не стал переубеждать его и говорить, что если бы их и правда хотели обменять, то не расстреляли бы перед этим весь офицерский состав, многие члены которого были старше их по званию. В конце концов, и правда могли обменять, подумал лейтенант. Но он в это не верил.

– Устроить бы им бомбардировку, – сказал майор. – Стереть всех к чертовой матери.

– Тогда и мы погибнем, – сказал лейтенант.

– Это ты прав, – согласился майор.

Лейтенант закутался в шинель и поднял воротник. Ему было холодно.

На короткое время в подвале повисло молчание.

– Чего молчишь? – сказал майор.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – ответил лейтенант.

Майор дернулся к нему, но остановился и завис в воздухе, а потом медленно откинулся к стене и опустил голову. Его лицо выглядело обескураженным, словно у человека, который впервые в жизни оказался в невесомости. Субординации, к которой привык майор, в подвале не существовало.

И тогда лейтенант неожиданно для самого себя рассмеялся.

– Смейся, – сказал майор. – Когда нас отсюда выпустят, ты будешь за это отвечать.

– Нас не выпустят.

– А что тогда?

– Нас расстреляют.

– Ты идиот, – сказал майор. – Ты полный идиот. Я о тебе доложу.

– Куда?

– Доложу, – повторил он.

– Как вам угодно, – ответил лейтенант.

Майор помолчал. Потом он снова сказал:

– Да подумай сам. Кто оставил бы двоих человек на следующий день? Закончили бы сразу.

Лейтенант пожал плечами.

– Я же говорю, – шептал майор. – Ты идиот. Поверь мне, что-то там у них произошло.

Лейтенант не возражал. Спорить с майором не доставляло ему удовольствия, и злорадство, которое сначала возникло от того, как осекся майор, поняв, что они теперь в равных условиях, испарилось. Лейтенант отвернулся от майора. Он пытался заснуть. Было бы хорошо заснуть и не проснуться, думал лейтенант. С утра открывается дверь, и солдаты, пришедшие за ним, находят его мертвое окоченевшее тело. Стали бы они расстреливать мертвое тело? Лейтенант почувствовал, что у него замерзли губы.

– Зачем нас послали сюда? – вдруг спросил майор.

Он испуганными глазами таращился на лейтенанта из своего темного угла, закутавшийся в шинель и съежившийся. Лейтенант поймал себя на мысли о том, что майору совершенно не идет задаваться вопросами.

– Я не знаю, – ответил лейтенант.

Но майор его не слушал.

– Как думаешь, – сказал он. – Если бы они увидели, что здесь происходит, нас бы вернули домой?

– Нет, – ответил лейтенант, и это было самое честное, что он мог сказать.

Освещения в подвале не было, и они с майором сидели в кромешной тьме. Лейтенант слышал, как майор изредка кашляет и что-то бормочет под нос. Теперь, когда наступила ночь, лейтенанту было не за чем наблюдать. Он пытался заснуть, и время от времени на него нападала липкая и тяжелая дремота, наполовину вырывавшая его из реальности и переносившая не в мир снов, но в мир неосознанных видений, которые облепляли лейтенанта, а потом лейтенант просыпался и обнаруживал себя сидящим в темном подвале, за стенами которого выл ветер.

Он прикидывал, сколько метров от выхода из подвала до места, где проводился расстрел. Он не думал о том, чтобы бежать. В его состоянии это было бессмысленно: даже вырвавшись от конвоя, он только того и добился бы, что получил пулю в спину. Этого лейтенант не хотел.

Он представлял, как солдаты следующим утром поведут его к месту, где он расстанется с жизнью, как пуля пробьет ему голову. Он умрет сразу или перед этим поймет, что умер? Зачем он это представлял, лейтенант не знал. Мысли сами лезли к нему в голову, и тогда лейтенант, загородившись от них по мере возможностей, забивался в угол камеры, укутывался шинелью и вновь проваливался в забытье, а затем вновь просыпался.

Ему казалось невероятным, что на следующий день его жизнь прервется и он перестанет существовать. Этого не могло произойти, казалось лейтенанту. Завывание ветра за маленьким окошком под потолком, бормотание майора, металлический корпус часов, который лейтенант чувствовал пальцами в кармане – все это навеки исчезнет вместе с ним, думал лейтенант, если они все-таки убьют его. Неужели они не понимают этого? Но они, конечно же, не понимали этого, и лейтенант прекрасно знал, что они не понимали этого.

Мысли о смерти были иррациональны и беспощадны. Всякий раз, когда лейтенант позволял им завладевать собой этой долгой ночью, его тело будто что-то сковывало, и лейтенант не чувствовал ничего, кроме собственного сердца, наливавшегося в этот момент болью и трепетом. Ему становилось страшно, по-настоящему страшно, и хотелось кричать, но он не делал этого.

Спасение пришло к нему в середине ночи, хотя лейтенанту казалось, что прошла целая вечность с того момента, как с неба спустилась тьма и перестали стрелять. «Смерть – это избавление», – пронеслось у лейтенанта в голове. Он рассматривал силуэт майора, забывшегося беспокойным сном и изредка стонавшего, и обдумывал эту мысль, которая пришла к нему сама откуда-то издалека. Ему захотелось произнести эту фразу и услышать, как она обретет воплощение.

– Смерть – это избавление, – прошептал лейтенант. Майор спал и не слышал его слов.

Мысль эта, а вернее сама ее очевидность и простота, на короткое время сделала лейтенанта почти счастливым. Лейтенант засмеялся и прислонился к стене. И как раньше эта мысль не приходила ему в голову, подумал он. К утру, когда застучали по ступенькам каблуки сапог, лейтенант все так же сидел, прислонившись к стене; на лице его уже не было ни горя, ни радости – на его лице вообще больше не было эмоций.

Когда отворилась дверь подвала, майор, до этого спавший, открыл глаза. Солдаты спустились по лестнице.

– У стены, – сказал один из солдат и кивнул в сторону лейтенанта, – Встать.

Лейтенант поднялся на ноги. Майор тоже вскочил.

– Что вы делаете, – сказал он солдатам. – Что вы…

Те оттолкнули его, он упал и ударился головой о стену.

– Сидеть, – сказал солдат.

Солдаты взяли лейтенанта под руки и потащили наружу. Лейтенант не сопротивлялся. Он удивлялся тому, как плохо слушается его тело. Он дернул плечами и вырвался из рук солдат, чтобы идти самому. За это один из них ударил его прикладом по затылку, но он почти не почувствовал боли. Поднимаясь по лестнице и выходя на улицу, лейтенант слышал крики майора, доносившиеся из подвала:

– Что вы делаете? Это ошибка, поймите, все это большая ошибка…

На улице было холодно. Лейтенант дрожал. Солдаты упирались стволами ружей ему в спину и подталкивали его. Он спотыкался и шел быстрее.

Его привели на замерзший пустырь. Двое офицеров в шинелях молча смотрели, как солдаты подводят лейтенанта. Офицеры носили усы и щурили глаза. Один из них зевал. Они задали ему несколько вопросов о боевых позициях и военных планах, а потом о местоположении войск. Спрашивали они без особого энтузиазма и, казалось, были совершенно не удивлены, когда лейтенант на каждый вопрос отвечал:

– Я не знаю.

Когда вопросы кончились, офицеры махнули солдатам. Те взяли лейтенанта под руки и отвели к кирпичной стене. Солдаты поставили лейтенанта у стены и отошли. Они не смотрели ему в глаза, пока подводили его к стене: они смотрели на его руки, на стену и на замерзшую землю.

Солдаты отошли, а лейтенант остался стоять у стены. Его била дрожь, но он старался подавить ее; это у него почти получилось.

– Наводи, – скомандовал тот офицер, который зевал, а второй офицер поморщился и отвернулся.

Солдаты подняли винтовки.

– Целься, – скомандовал офицер.

Лейтенант видел напряженные лица солдат и дула винтовок, направленные на него. Некоторые винтовки дрожали на весу. Лейтенант видел это будто сквозь пелену. Мыслей в его голове больше не было.

– Пли, – скомандовал офицер.

Пять выстрелов грохнули одновременно, и лейтенант упал на спину от сильного толчка в грудь. Звуки выстрелов оглушили его; лежа на земле, он понимал, что скоро наступит боль, а может быть, она уже наступила, только он пока еще не может почувствовать ее. Лейтенант задыхался, лежа на земле. Ему пришла в голову последняя мысль, что он, в сущности, напоминает сам себе верхнюю колбу песочных часов, из которой выпадают последние песчинки. Эта мысль пронеслась в его мозгу и затухла. Лейтенант лежал на спине и больше ничего не видел.