Первое, что меня спросил следователь, было:

– И что же вы там забыли, Иван Иванович?

Я честно ответил: вышел, потому что считаю происходящее преступлением против человечества. Никогда до этого не принимал участие в подобных мероприятиях и вообще не люблю большие скопления людей, но теперь вышел, потому что терпеть подобное беззаконие больше невозможно.

Он покачивал головой, внимательно слушал и иногда задавал какие-то вопросы: какое беззаконие, почему невозможно, кто, с моей точки зрения, в этом виноват, что делать и так далее. Мне он показался человеком неглупым, к тому же было похоже, что ему интересен наш разговор. Я даже подумал, что мне повезло: из миллиона тупых солдафонов мне попался нормальный, интеллигентный, в каком-то смысле сочувствующий даже человек.

Закончив задавать вопросы и слушать, что я говорю, он дал мне несколько бумаг и попросил подписать. Это был протокол и какая-то квитанция. Я спросил, должен ли я их подписывать, он, не глядя на меня, будто бы копаясь в своих вещах в ящике стола, небрежно ответил, что да, разумеется, должен. Но я решил на всякий случай вчитаться.

В протоколе обо мне было написано: «Демонстрировал агрессивное поведение и выражал угрозы в адрес сотрудников правоохранительных органов. При задержании оказывал физическое сопротивление и активно дестабилизировал общественный правопорядок. Находясь в отделении, в беседе с оперативным работником продолжал озвучивать экстремистские формулировки и последовательно занимался дискредитацией. В ходе беседы пытался применять физическое насилие в отношение сотрудника, демонстрировал неадекватность и агрессивное поведение».

Несколько запятых были пропущены, а слова содержали грамматические ошибки. Я задохнулся от возмущения.

– Что вы тут написали? – спросил я. – Я этого не делал.

Он пожал плечами.

– Иван Иванович, вы подписывать будете?

Квитанция оказалась повесткой. Тут я совсем взбесился, спросил, на каком основании, из-за того, что я вышел на протесты? Но он не отвечал, только повторял свое «Подписывайте документ, Иван Иванович». Весь его интеллект куда-то испарился. Я пытался достучаться до него, объяснить, что нельзя мне ни на какую войну, я вообще против любой агрессии и считаю это уродливым пережитком прошлого, что у меня белый билет и не та категория здоровья, что у меня семья, что это незаконно, в конце концов.

– Почему вы вообще раздаете протестующим повестки? – спросил я. – Вы что, военкомат? Насколько я помню, я сейчас в отделении полиции.

– Подписывайте бумаги, Иван Иванович, – тихо и бесцветно сказал он, и в его голосе я почувствовал угрозу.

Но я подписывать отказался, сославшись на 51-ю статью конституции.

– Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом… – зачитал я слова, которые успел выучить в автозаке.

А следователь слушал меня и рассеянно говорил:

– Да, да, да…

Наконец он вздохнул, хлопнул себя ладонями по коленям, поднялся, потянулся и вышел в коридор. Я остался один.

На столе передо мной лежали телефон и паспорт – мои телефон и паспорт. Ничто не мешало мне взять их. Я мог позвонить адвокату. Но я этого не делал, хоть и знал, что имею полное право. Что-то мешало мне протянуть руку и забрать свои вещи. Так что я сидел один в кабинете и слушал тиканье настенных часов.

Обернувшись, я оглядел кабинет пристальнее. В углу я увидел несколько икон в позолоченных рамках. Богоматерь, Иисус и какие-то святые. Еще там, кажется, висела скрижаль, на которой были написаны десять заповедей Христовых на церковнославянском языке. И очень много позолоты.

Следователь вернулся. Его лицо сохраняло такой же рассеянный, отсутствующий вид. Он снова сел – но не за стол, а на столешницу, лицом ко мне, так что мое лицо находилось на одном уровне с его паховой областью.

– Итак, подписывать отказываетесь, – спросил он усталым, бесцветным голосом.

Я кивнул.

– Почему?

Я вздохнул. Само повторение уже сказанных мной аргументов мне казалось абсурдом. Дважды объяснять, почему я не хочу, чтобы меня отправили на войну? Но я все-таки сделал скидку, что передо мной полицейский. У него своя иерархия в голове. Таким, как он, нужно терпеливо и вкрадчиво объяснять, чтобы они могли понять. Как только я смогу донести до него очевидность происходящего абсурда, все встанет на свои места. До него наконец дойдет, что произошла бюрократическая ошибка, и меня отпустят.

Я терпеливо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более хладнокровно, повторил: задержание считаю незаконным. Удостоверения личности сотрудники не показали, хотя должны были, номер отделения назвать отказались и к тому же конфисковали паспорт и телефон, что против правил (все это мне объяснил сосед в камере). Я не вступал в драки с полицией, не выкрикивал экстремистских лозунгов, даже не повышал голос. Просто стоял на месте с транспарантом, выражая собственную гражданскую позицию. Как гражданин своей страны, на это я имею полное право, согласно Конституции. Наконец, подчеркнул я, у моего протеста твердое моральное обоснование: войну я считаю преступной. Война – аморальное деяние и пережиток прошлого, который несет лишь боль и разрушение, а пользу она способна приносить только тем, кто ее начал. Это, наконец отметил я, завершая свою речь, очевидно любому образованному и интеллигентному человеку.

Тогда следователь со вздохом поднялся, взял мой телефон и разбил его об стену. Затем он достал из кармана электрошокер. Многозначительно повертев им в руках и смотря на меня в упор, он повторил:

– Иван Иванович, напоминаю, что вы еще можете изменить свое решение. Подпишем документы, и вы спокойно пойдете домой.

В этот момент я почувствовал страх и совсем немного возмущение. Страх от того, что внезапно я оказался посреди джунглей, в лапах у хищника, способного меня убить. Возмущение – от того, что это происходило так нагло и неприкрыто. По всем законам дикой природы страх должен был победить, но отчего-то возмущение взяло верх.

«Разве я выходил, чтобы подписывать повестки?» – подумал я. И другая мысль: не станет же он правда применять электричество на живом человеке? Я бы не стал. Неужели он станет? Наверняка он просто гнет меня психологически. Хочет, чтобы я все сделал за него.

В конце концов, подумал я, в этой стране еще существуют законы. И они на моей стороне, как бы их не извращали.

– Прошу прощения, но нет, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и уверенно.

Следователь вздохнул.

– А вы чего все Малевичами вдруг стали? – спросил он вдруг.

Тут я не нашелся что ответить. Я приготовился к психологической атаке, а он просто поменял тему. Пока я собирался с мыслями, он обошел меня, достал наручники и принялся застегивать их у меня за спиной.

– Что, простите?

– Я вижу, вы черные квадраты публикуете. Кто-то даже на плакат их себе поставил. Это зачем?

Наверное, я простодушный человек, потому что и правда стал объяснять ему смысл черных квадратов. Пока он надевал на меня наручники, я честно пытался рассказать о символическом значении квадрата и вообще человеческого протеста – о скорби, опустошении, желании перемен, торжестве справедливости, отвращении к убийству и так далее. В нашем обществе, объяснял я, свободе слова давно наступили на горло, поэтому за любой лозунг, даже безобидный, легко могут упрятать в тюрьму. Поэтому черный квадрат – это оптимальный способ засвидетельствовать свою позиц…

В этот момент он приставил электроды к моему запястью и подал напряжение. Руку пронзила боль, почему-то в моем сознании она была белого цвета, а потом по мышцам пошли судороги. Я закричал. Рука непроизвольно дергалась. Кажется, потом я крикнул что-то глупое, вроде «Зачем вы это делаете?»

Следователь пытал меня спокойно, без фанатизма. Он не особо получал от этого удовольствие, скорее какое-то мрачное торжество. Пытки его утомляли, а не приносили радость, но он был готов ими заниматься, потому что отдавал себе отчет в том, что это его работа, а работу нужно выполнять хорошо. Допускаю, что этот следователь мог бы работать на любой другой работе, не только полицейским. Он легко мог быть управляющим ресторана или водителем поезда, или кем угодно еще. Он был педантичным, исполнительным человеком.

Он приставлял электроды не только к руке, но еще к спине, шее и животу. Ему было скучно, поэтому через несколько ударов следователь дал мне передохнуть и снова завел разговор. Бытовые вопросы (где учусь, где я работаю, есть ли у меня партнер) он чередовал с философскими. У него, кажется, была своя философская концепция, центральным термином которой было «возмездие».

Подвергались возмездию, согласно этой концепции, те, кто нарушал привычный порядок вещей. В понимании следователя, по отношению к таким людям (к ним относились любые протестующие) возмездие становилось богоугодным делом, из него пропадал элемент разрушения, в него привносился элемент созидания.

– Ты пойми, – говорил он. – Это вам за ваш щенячий мятеж. За то, что сеете хаос.

Усмехнувшись, он добавил:

– Если уж взялись бунтовать, надо было идти до конца.

– Да никто не бунтовал, – хрипел я. – Это же мирный протест. Это можно по закону.

– Что по закону можно, а что нельзя, не тебе решать, давай начнем с этого, – он нахмурился. – Я, кстати, понятия не имею, почему вы носитесь с этими белыми голубями на плакатах. Сдались вам эти голуби?

– Это символ мира, – прошептал я.

– Ты в курсе, что это очень жестокие птицы, которые убивают себе подобных за территорию?

Этого я не знал.

Кажется, его разозлило, что я опять заговорил о мире и свободе. Он не мог понять, почему человек, которого бьют током, плача и извиваясь на полу, продолжает что-то ему, сильному, доказывать. Это просто не укладывалось в его голове и вызывало у него гнев. К счастью, если, конечно, уместно так говорить, он собой хорошо владел, и его гнев выразился лишь в нескольких прибавленных тысячах вольт на электрошокере.

Ему надоело со мной разговаривать, и он сосредоточился на цели – чтобы я подписал бумаги. Белая боль застилала мои глаза от каждого удара током, а потом приходила дрожь – ощущения, которые можно передать словами лишь приблизительно.

В кабинет зашел другой полицейский – лысый, у него еще были дикие глаза с полопавшимися сосудами. Больше его отличительных черт я, к сожалению, не помню. Он спросил первого, почему тот со мной церемонится, а потом забрал шокер и стал пытать меня сам. У него получалось гораздо лучше, было видно, что он подходит к пыткам творчески.

Со мной больше никто не разговаривал, теперь они переговаривались только друг с другом, но я уже почти не слышал их слов, потому что всё для меня заслоняла безумная, всепоглощающая, белая боль. Они били меня, истязали меня, и я был в шоке. Но где-то внутри я думал: ничего из ряда вон выходящего не происходит. Они полицейские и имеют на это право.

Потом им, кажется, надоело бить меня током, или электрошокер оказался неисправен и бил слишком слабо, и они решили душить меня противогазом. Это была идея второго полицейского. Они специально выбирали способы, которые не оставляют следов на теле. Хотя, думаю, зря они так беспокоились. Размозжи они мне череп молотком, им бы все равно ничего не было.

Они надели противогаз и закрыли трубку, так что у меня закончился воздух. Я дергался, и они доводили меня до предела, но потом все-таки пускали кислород, чтобы я не умер. Едва ли существует более пугающее ощущение, чем удушье. Я думал, что умру, что это конец. От пыток я обмочился. Полицейские смеялись.

Когда они в очередной раз дали подышать, я, задыхаясь и кашляя, успел прохрипеть:

– У меня сердце слабое.

Это не было правдой, но зато привело их в чувство. Они поставили пытку на паузу и стали думать, что делать дальше. Но очень скоро придумали: повалили меня на пол, принялись выкручивать мне суставы и бить по пяткам чем-то тяжелым. Я визжал от боли. В те моменты, когда они прекращали причинять мне боль, я плакал и просил их остановиться, а они смеялись и кричали мне на ухо что-то вроде: «В случае невыполнения законных требований к вам будет применена сила! Выполняйте законные требования! Перестаньте сопротивляться! Подпишите документы!»

У меня в голове осталось не так уж и много мыслей. Я только знал, что хочу прекратить боль, но подписывать повестку нельзя, потому что тогда меня отправят на войну, и там я умру. Меня превратят в пушечное мясо и изрешетят пулями люди, которым я не желаю зла.

Зря я вышел на протесты, думал я, ведь мог бы сейчас сидеть дома, все умные так и поступили. И еще: как же объяснить этим полицейским, что я человек, может быть, они не понимают этого?

А потом в дверь кто-то постучался, вошел еще один полицейский, совсем молодой, он сказал им пару слов, и тогда они рывком поставили меня на ноги, посадили на стул, сняли наручники, придвинули бумаги и ручку. Лысый спрятал шокер в карман. Следователь наклонился ко мне и терпеливым, почти ласковым голосом сказал:

– Иван Иванович, к чему это все? Подпишите документы и идите-ка домой.

И я был готов подписать. Краем затухающего сознания я понимал: надо подписать бумажку, что бы на ней ни было, лишь бы это все закончилось. Взял ручку и даже приставил ее к бумаге, но не успел.

Дверь снова отворилась, и в комнату влетела какая-то маленькая, чуть растрепанная женщина. За ней ворвался молодой полицейский, он что-то недовольно высказывал ей, но она не слушала. Она была бледна и держала в руках телефон. Она принялась ругаться с полицейскими. Кричала, что их всех отстранят. Они ей что-то отвечали о служебных обязанностях и предписанной процедуре.

– Девушка, запрещено, что вы себе позволяете! – кричали они.

Она снимала на телефон и озвучивала вслух все, что видит.

– Мой подзащитный, – она назвала мое полное имя, откуда-то она его узнала, – находится в кабинете следователя, – она назвала и его полное имя тоже, – видны следы пыток… Вас просили что-нибудь подписать?

Я не знал, говорить ей или нет. Вдруг после этого они выгонят ее и будут истязать меня еще сильнее? Но она, кажется, поняла без слов.

– Вероятно, имело место незаконное вручение подделанного протокола. Возможно вручение повестки, – тараторила она, не замечая возмущенных полицейских.

Полицейские требовали убрать телефон. Она предупреждала, что, если к ней будет применена сила или если меня не отпустят, имя следователя и примененные им пытки сразу же подвергнутся огласке. Следователь кричал, что я нарушил закон и в данный момент ведутся следственные мероприятия. Она спросила, какой именно закон я нарушил, если в стране разрешены одиночные пикеты.

Следователь что-то неразборчиво промычал в ответ. Их лица – и следователя, и лысого полицейского – потупились, в них залегли тени. Глаза стали маленькими впадинами, черными точками, а рты сжались. Они как будто спрятались, вновь стали функциями. Из голоса следователя почти пропали интонации. Он заговорил казенным тоном, в котором, однако, еще читалась злость.

Девушка потребовала выписать новый протокол (предыдущий, который я отказался подписывать, куда-то исчез), и я его подписал, после того как она прочитала вместе со мной. В конце концов, следователь махнул рукой, она схватила меня и вывела прочь из этого кабинета.

Ввели бы сразу план «Цитадель», и делов. Но нет. В этот раз сказали, так действуйте. Все из-за шумихи, которую в прошлый раз адвокаты подняли. Ничего они, понятно, этой шумихой не добились, но геморроя было выше крыши. Так что, сказали, в этот раз давайте без лишней самодеятельности, головная боль никому не нужна. А план все равно сверху сбросили: столько-то человек, столько-то подписей.

Лень мне было этого хлюпика ломать. Надоело мне вообще с ними. Ищу способ палки ставить побыстрее, а руки марать не хочу. Я, как его увидел, сразу подумал: этот быстро посыпется, хватит обычного внушения. Но нет. Законы, оказалось, знает. Пятьдесят первая статья. Каждый второй, кто к нам попадает, говорит: пятьдесят первая статья. Но они не знают, что мы на эту пятьдесят первую статью срали. Какая вообще разница, что и где написано? То, что исполняется в реальной жизни – это и есть настоящий закон. Начитались законов и думают, что умные. Зачем эти законы, если они мешают правосудию? Когда законы мешают правосудию, их надо переписывать.

В общем, попытался я по-хорошему. Выслушал этого дурачка, весь его лепет. Только время зря потерял. Ну и пришлось по старинке. Зашел к ребятам, там Мамедов льет из пятилитровой канистры воду на морду какой-то бабе. Та кричит, захлебывается, ноги раздвинув. Вымя все торчит наружу, выглядит отвратительно, никакой культуры. Мамедов у нас любит оригинальничать, воду любит. Я ему столько раз говорил, что оно, конечно, эффектно выглядит, только вот потом полы мыть приходится. Но Мамедов никого не слушает. По отделению не в форме ходит, а в черной водолазке с кобурой подмышкой, как будто из голливудского фильма. В общем, спорить с Мамедовым бесполезно, я только шокер у него позаимствовал, ему-то все равно не нужен. Мой, как назло, сломался пару дней назад.

Возвращаюсь в кабинет, говорю своему умнику: последний шанс тебе даю, будешь по-хорошему? А он уперся рогом и только свое тянет: пятьдесят первая статья, пятьдесят первая статья. Повторяет, как попугай. Ну прости, дружище, думаю. Видит Бог, я хотел по-хорошему. Достаю аппарат, фиксирую запястья. На всякий случай вывожу телефон из строя. Вдруг у него там запись идет, откуда же я знаю. А у нас тут все-таки приватная беседа.

Надо было ему, конечно, сделать вайфай. Для этого берется динамо-машина армейского телефона ТА-57. К телу подводятся провода. Эффект – мгновенный и протрезвляющий. Сразу наводит на верные размышления. Но телефона под рукой не было. Пришлось мамедовский плохонький шокер использовать. Ничего, и так сойдет.

В общем, дал я ему разряд, у него сразу глаза округлились. Сразу забыл весь свой бред про свободу, равенство и братство. Вернулся с небес на землю, где обычные люди живут и трудом свой хлеб зарабатывают. Ну, думаю, лед тронулся. Но нет. Кричит, плачет, но подписывать не хочет. Я ему еще парочку разрядов дал в разные места, чтобы прояснилось в голове. А он только орет и матом ругается.

– Не надо выражаться нецензурными словами, – говорю.

А он кричит:

– Зачем вы это делаете?

Ну ты, парень, совсем дебил, как я погляжу. Ладно, мы никуда не торопимся, объясню тебе, если хочешь знать. И я прямо лекцию устроил, разжевал очевидные вещи. Что есть вертикаль власти, и что она существует не просто так, а для правопорядка. Потому что если не будет правопорядка, то все разрушится. Так всегда было, и так всегда будет. Много поколений до нас так жили, и то, что мы вообще существуем, – это лишь благодаря правопорядку. А когда приходят такие ублюдки с транспарантами, черными квадратами и белыми голубями, которые якобы за все хорошее, а на самом деле хотят развалить жизнь обычных людей, то все сразу катится к чертям собачьим, и в стране сразу хаос. Ничего такие ублюдки не заслуживают, кроме возмездия. Так всегда было, и так всегда будет.

Многого я ему, конечно, не стал говорить. Не сказал, что мы здесь, в отличие от них, делом занимаемся, страну охраняем и следим за безопасностью. И что работа у нас сложная, гораздо сложнее, чем у него и таких, как он, которые привыкли жить на всем готовом и понятия не имеют, как тяжело нормальным людям приходится. Что я, с зарплатой раза в три меньше, чем у него, должен еще о семье заботиться и кредит выплачивать за квартиру. И что сбрасывают на нас этот проклятый план, а мы должны вертеться и что-то придумывать. А в результате одни срывы и переработки. Но этого ему знать и не надо. Это к делу не относится.

– Учишься где-нибудь? – спрашиваю. – Место учебы говори.

– Пятьдесят первая статья…

– Официально трудоустроен?

– Я не обязан вам говорить.

Надо же, не надоело еще! Что-то я не так делаю. Надо поднажать, мне результат нужен. Даю ему пару подзатыльников. Подписывай повестку, говорю, умник. А он в ответ просит прислать по месту регистрации. Да, знаю я таких. Наверняка дом какой-нибудь его бабушки. К ней придешь и скажешь: где ваш внук? А она глаза округлит и начнет изображать, что уже десять лет с ним не общается и не знает, где он живет.

Они же все на съемных квартирах. Деньги есть, вот и снимают. Я в его возрасте с родителями жил, потому что денег ни на что не хватало с получки. Только уже когда с женой сошелся и дети пошли, перебрались в свое жилье.

Короче, со мной этот номер не пройдет. Даю ему еще несколько подзатыльников, чтобы простимулировать откровенность. Подзатыльники – это что? Так, ничего. Я и детям своим подзатыльники даю, надо же как-то приводить в чувство. А он дергается, сопли жует и все повторяет, что живет по прописке.

– Ты мозги мне не компостируй! – кричу (хотел сказать «Не еби», но не ругаться же матом при задержанном).

Даю ему еще пару разрядов. Он трясется весь как осиновый лист. И тут как раз Серега заходит без стука, видит все и говорит: «Ты аппарат не так держишь. Дай покажу, как надо». Взял и все сделал правильно. Серега молодец, он настоящий технарь, всегда все исполняет правильно. Но головой, конечно, не всегда думает, и, бывает, сквернословит много.

В общем, Серега остался. У него, видимо, перекур был, но он решил со мной его провести. Пожертвовал своим перерывом человек. Стали мы этого дурачка вдвоем ломать. Серега шокером его тыкает, а я беседу веду. Но он, видно, почву почувствовал, уже не боится меня совсем. Да и шокер мамедовский все-таки оказался – говно. Даже у Сереги нормально с ним не получилось.

Тогда мы решили слоника сделать. Взяли противогаз, надели ему на голову и перекрыли кислород. Дурачок этот задергался, а когда мы противогаз сняли, обоссался. Загадил весь пол. Ну, теперь и в моем кабинете придется полы мыть. Мамедов-то со своей водой был не так уж и неправ.

Дали ему продышаться. Я веду беседу, подталкиваю его к правильному решению. А этот дятел опять о свободе заговорил.

– Я такой же, как вы, – хрипит.

И тогда Серега включился. Не выдержал, наверно, но его понять можно. Как еще будешь реагировать, когда обоссаное чучело тебе говорит, что вы одинаковые?

– Ты на себя, блядь, посмотри сначала. Ты мужчина или кто вообще? Ты по-мужски можешь ответить? Эй, – Серега пару раз дал ему по щекам для верности, – отвечай, когда с тобой сотрудники разговаривают. Родину кто защищать будет?

Но задержанный, конечно, ничего не ответил, он и дышал-то с трудом, потому что мы с Серегой уже повалили его на пол и сидели у него на спине.

– Маргинал ты, сука, ебаный, – продолжает Серега. – Вы все враги народа, понятно? Вы – враги, и мы вас всех, нахуй, убьем и ничего нам за это не будет. Засунем вам в жопы ваши черные квадраты и ваших голубей и выебем вас ими. Понял меня? Я тебя на бутылку насажу, и мне за это премию дадут. А я пойду домой и куплю на нее что-нибудь жене и детям, нормальным людям, а не таким, как ты, мудакам.

Что-то Серега совсем разошелся. Но на войне все средства хороши. В конце концов, ему самому никакой выгоды от этого. Задержанный-то этот – мой по документам. Серега все это по доброте душевной делает и из любви к работе.

Нацепили мы на него опять противогаз, и еще так немножко подержали, на этот раз подольше, чтобы смысл слов лучше дошел. Снимаем, а он шепчет:

– У меня сердце слабое, я так умереть могу.

Это другое дело.

– Тихо, тихо, Серега, – говорю, – нахуй нам тут сдался этот жмурик? Попридержи коней.

Я, признаюсь, немного растерялся, а вот Серега – нисколько. Он дал задержанному подзатыльник и прикрикнул: «Мы, бля, санитары леса, а ты кто, чучело ебаное?»

Надо отдать Сереге должное. Он мгновенно нашел выход. Серега – бывший борец, в юности самбо занимался. Так что мы задержанного немножечко вывели на болевой. Способы, конечно, есть разные, но нам было нежелательно оставлять следы на теле. Так мы повыкручивали ему суставы, а бонусом побили по пяткам. На пятках есть нервные окончания, так что если по ним бить, становится очень больно. Ходили когда-нибудь босиком по гальке? Вот умножьте эти ощущения в двадцать раз.

Задержанный визжал и скулил, как побитая собака. Я чувствовал, что уже близко. Поставит он свою закорючку, и можно отпускать, а за ним следующего. А потом закончится этот проклятый день, и я наконец-то пойду домой.

И тут в кабинет без стука забегает рядовой Ушаков. Мы ему не даем ответственными делами заниматься, пацан еще. Валим на него бумажную работу, пускай опыта набирается. И тут он – без стука. Я ему кричу:

– Ну что такое?

А он, испуганный, бледный, упершись взглядом в задержанного (тот валяется на полу, с заломанными руками, обоссанный, и слезами захлебывается), лепечет:

– Там… Какая-то женщина…

– Какая, – кричу, – мать твою, женщина?

Ну, в общем, дознались мы с Серегой, приперлась откуда-то адвокатша. Не из наших. Из идейных, которые за спасибо работают. Работа у них, если посудить, еще собачей нашей. Только вот мы на благо Родине служим, а они – во вред.

Кто ее только вызвал – непонятно. Кто-то из задержанных, не иначе. Плохо обыскали парни, пропустили у кого-то телефон, видать. Сейчас начнется. Пойдет суету наводить. Ее-то мы, понятно дело, подвергнуть дознанию не можем. У нее какая-никакая неприкосновенность. Но это пока. Настанет день, я в этом уверен, когда мы и адвокатов этих тоже ломать начнем. Главное, чтобы отмашку дали. А ее дадут. Однажды обязательно дадут.

Я же говорил: вводить надо было план «Цитадель». И делов. Адвокатов этих мы бы даже на порог не пустили. И никто бы нам не мешал. А теперь работу нормально сделать не дают. Я и сам, конечно, виноват. Поэкспериментировать хотел, а зря. Все только застопорилось, прогресса никакого.

Вломилась эта адвокатша в кабинет вслед за Ушаковым. Тот стоит как баба, макаронинами своими вместо рук размахивает, не может даже отодвинуть ее. Она его, сотрудника полиции, игнорирует и забегает в кабинет следователя, то есть в мой кабинет. Перед собой телефон держит, снимает на камеру. Я ей кричу, девушка, вы себе что позволяете, снимать запрещено. А она кричит, что фиксирует пытки, и вертит у меня перед носом своим удостоверением. Что ты мне тычешь, думаю. У меня самого ксивы, по-твоему, нет?

Она вся бледная, замухрышка какая-то. Пришла, говорит, к подзащитному, которого вы незаконно задержали и применяете пытки. И подкрепляет: статья такая-то, пункт такой-то, статья такая-то, пункт такой-то, статья такая-то, пункт такой-то. У меня аж голова кругом пошла.

Помилуйте, говорю, какие пытки? Мы-то, пока она к нам прорывалась, задержанного успели за стол обратно посадить, наручники снять и в чувство привести. Побоев, по сути, нет – с нас взятки гладки. Ссанье только по полу разлито, но это ничего. Бывает.

Я еще пытался в последний момент, пока она за дверью была, взять этого паренька на понт и в последний момент заставить-таки подписать документы. Но это уже от отчаяния. И почти удалось ведь! Чуть-чуть не хватило.

А она все стоит, телефоном в меня тычет. Требует отпустить подзащитного, составить новый протокол. Короче говоря, принял я стратегическое решение: чем тут время терять, напишу протокол, как она хочет, отдам ей этого хлюпика, и пускай гуляет. Оформим административку, статья 20.2 часть 5 – «нарушение установленного порядка проведения собрания, митинга или демонстрации». И бонусом – дискредитация. Без этого сегодня никуда.

– Забирайте, пожалуйста, – говорю, – кто ж его держит?

У меня там таких, как он, полон отдел. Пускай она его хватает и валит отсюда, а мы с Серегой пока другими займемся. Только надо торопиться. Скоро здесь этих уебков с телефонами будет видимо-невидимо, а нам этого не надо. Не дают они нам нормально работать.

Все знали, что за буквы на плакате, любые, заберут гарантированно. Но, как выяснилось, отныне забирали даже без лозунгов – за звездочки, за цитаты из стихов, даже за черные квадраты и белых голубей, которых мы использовали, чтобы продемонстрировать боль и ужас без слов, а еще воззвать к миру, хоть это и бесполезно. Система перешла в терминальную стадию и пожирала все вокруг.

Мусора заходили на улицу колонной, каждый держал руку на плече впереди стоящего. Так им спокойнее. Потому что они чувствуют, что вместе. И так сложнее разбить их цепочку. Нам бы делать то же самое. Но почему-то мы всегда поодиночке.

Каждого задержанного, в том числе этого бедолагу, мусора тащили всемером. Он вырывался и кричал: «Вы беспредельщики!» Но они не отвечали. Менты, как и ожидалось, голубей и черных квадратов не поняли – вряд ли они, подобно нам, испытывали боль и скорбь. Их скорее одолевал охотничий азарт. И немного страх, от которого они еще сильнее зверели. Я чувствовал это, хоть и не видел их лиц, скрытых за забралами шлемов.

Людей на улицах просто паковали. Сначала выцепляли тех, кто поприметнее (кричащих, активных и с плакатами), а потом, когда приметные кончились, – всех подряд из толпы. Даже обычных прохожих. Это, впрочем, уже давно никого не удивляет.

Его это, однако, удивило. Он смотрел на мир широко раскрытыми детскими глазами, в которых читались праведный гнев, возмущение и оторопь. Я сразу понял: вышел впервые. На его черном плакате была надпись: «Как вам не стыдно?» Большими буквами цветов российского триколора. Да уж, брат, подумал я. Самое время спросить их об этом. Человеку, который задается риторическими вопросами, в ОВД придется нелегко.

Прохожие снимали на телефоны. Так каждый раз. Толпа ментов избивает дубинками безоружных людей, а проходящие мимо обыватели стоят в сторонке, прислонив ладонь ко рту, тихонько охают и снимают на телефоны. Хотя, может, и хорошо. Тысячи роликов с мусорским беспределом наводняют интернет в этот же день. Осталось только, чтобы все, кто их смотрят, однажды осознали простую истину: не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе.

Нас засунули в автозак и повезли. Дороги были грязные, пазик то и дело увязал в мокром февральском снегу, а в один момент чуть не перевернулся. Менты утрамбовали в автозак человек тридцать. Скоро стало нечем дышать. Менты на нас не смотрели, они переговаривались о чем-то своем.

Среди других лиц я увидел этого бедолагу. Выглядел он жалко, но храбрился. Он совсем не понимал, что происходит и как ему вести себя дальше. Пытался поговорить с ментами на своем интеллигентском языке. Они смеялись и отмахивались, для них эти блеющие разговоры – признак слабости. Есть менты, конечно, которых можно разговорить. Но только не на протестах. Можно разболтать мусора, если он тебя взял с бутылкой пива в центре. Если покажешь, что свой в доску, даже отпустят. А когда сцапали на протестах, такого не жди. Стоит начаться протестам, мусора все наэлектризованные. Последняя человечность из них уходит, остаются только субординация и чувство локтя.

Я кое-как протиснулся к нему, оттеснил его от ментов и спросил, был ли он когда-нибудь на митинге. Он смущенно ответил, что вышел в первый раз, и принялся рассказывать мне во всех подробностях, что его сподвигло.

– Все это здорово, но сейчас это неважно, – прервал я его. – Вы знаете, что нужно отвечать полицейским?

Он не знал. Он вообще ничего не знал. Он даже не взял с собой запасной телефон и воду. Вышел, как на прогулку. Столько этих карточек, гайдов, объяснений раскидано по интернету уже много лет – но они все равно продолжают выходить зеленые.

– Запоминайте внимательно, – сказал я.

Я пытался говорить как можно более емко: пятьдесят первая статья (он даже о ней не знал), право на звонок, не отдавать паспорт (телефоны-то у нас уже забрали), запоминать лица и жетоны, не ругаться, не паниковать, не выходить из себя, не идти на сделки, помнить свои права, если начнут совать повестки, пускай присылают по месту регистрации (бред, конечно, но я давно понял: нужно исходить из самого сюрреалистического развития событий), отказываться от дактилоскопии и государственного защитника, требовать своего адвоката и присутствия понятых при обыске, внимательно читать протокол, не оставлять в нем свободных мест, требовать копию и так далее.

Я знал, что все он не запомнит. Но пускай запомнит хотя бы что-нибудь. На всякий случай я спросил его полное имя, и он назвал.

Когда нас привезли в отделение, то сразу поместили в небольшую камеру с решетками, что-то вроде временного изолятора, только просматривающийся из коридора. Выцепили нескольких человек – моего нового знакомого и еще пару девушек. Их развели по разным кабинетам. Менты суетились – значит, стоят на ушах. А так бы оставили нас в холодном автозаке часов на пять. Мусора такие приколы любят.

В коридоре я заметил нескольких оперативников с собаками. Из динамиков играла музыка, какое-то сатанинское танго. Они музыку поставили. Атмосфера в отделении была – Рождество в преисподней. С документами бегал какой-то задохлик в форме, видимо, новобранец. На него свалили всю бумажную работу, у старших теперь были дела поважнее.

Время от времени по коридору ходил человек в черном. Здоровый восточный мужчина с лицом злой обезьяны. В черной водолазке и с кобурой подмышкой, ни жетона, ни опознавательных знаков, ничего. Он зашел в кабинет, где держали девушек, и вскоре оттуда послышались крики и, как мне показалось, какой-то приглушенный шум. То ли кого-то били, то ли падали предметы, то ли лилась вода.

Дверь кабинета, куда увели моего беднягу, открылась, и показался следователь, обычного вида мент. Средних лет, короткая стрижка, непримечательное, чуть обрюзгшее лицо. Он ненадолго забежал к человеку в черном, а потом вернулся к себе. Вскоре я услышал, как кричит мой новый знакомый, а еще через несколько минут в кабинет зашел второй мент – лысый и похожий на свинью, с красной мордой и маленькими глазками с полопавшимися сосудами.

Я был уверен, что мой бедолага не запомнил ничего из того, что я рассказал. Долго он там не протянет. Что ж, винить его не могу. Никто не обязан быть героем, когда к яйцам подставили провода. Менты знали, кого забирать первым. Глаз у них наметанный.

Сидя в камере, мы слушали крики тех, кого забрали. Отвратительное это ощущение – слышать, как пытают кого-то перед тобой. Действует угнетающе. Страх змеится где-то внутри и потихоньку заполняет тебя.

Кто-то ушел в себя, многие натужно бодрились и советовались друг с другом, что делать. Почему-то самыми активными в таких ситуациях бывают девушки, я давно это заметил. Правда, был еще один парень, он убеждал всех, что ничего страшного не произойдет, если не спорить со следователями – выпишут штраф десять тысяч, и все.

Адвокатов, конечно, нам не предоставили. Да если бы и предоставили, пользоваться помощью государственного защитника – только себе во вред. Они все заодно с ментами. Положишься на такого, и срок тебе обеспечен. Менты специально забрали у всех телефоны, чтобы мы не могли вызвать нормальных адвокатов и не знали, где находимся. Впрочем, я-то знал, где мы: в это отделение меня уже привозили.

Я потихоньку потянулся к носку на левой ноге. У меня была своя система. Я брал на протесты два специально купленных, дешевеньких телефона с уже записанными контактами. Расчет был такой: один телефон найдут и успокоятся. Второй телефон я привязывал к ноге и надевал сверху теплый носок, чтобы не было видно. Менты никогда не обыскивают нормально, им и в голову не приходит, что иногда люди умеют мыслить нестандартно.

Я вытащил телефон и спрятал в карман. Теперь нужно дождаться, когда дежурный отвернется, а в коридоре не будет ни одного оперативника. Тогда я наберу номер, который уже есть в памяти телефона, – номер моей подруги Аси. Она правозащитница со стажем. Каждый раз вытаскивает меня из подобного. Ася пробивная, с мусорами не церемонится. Они понимают только язык силы. Так что ее хоть и ненавидят, но уважают. Пожалуйста, Ася, возьми трубку, когда я позвоню.

Я стал набирать номер, и тут парень, который призывал не спорить со следователями, попросился в туалет. Его увел дежурный. Я еле успел спрятать телефон в карман. Вот мудоеб, подумал я, неужели нельзя было потерпеть две минуты. Такая святая простота всех погубит.

Когда они ушли, я быстро достал телефон, прикрылся рукой, согнулся, как будто мне плохо, ужасно болит живот, и набрал номер. Ася взяла трубку.

– Ася, – сказал я шепотом, – я в заднице. Забрали, отвезли в отделение. – я продиктовал адрес. – Тут полно народу. Приезжай, скорее. Кажется, менты пытают. Настроены решительно. Передо мной следак забрал парня, – я назвал фамилию и имя. – Его там, кажется, ломают. Еще двух девчонок избивают в соседнем кабинете.

А она мне кричит: говори громче, я тебя совсем не слышу! Сейчас в метро, говорит. Сама, оказывается, весь день бегает по мусарням, вытаскивает людей. На протесты не ходила, но ей и не надо. Она боец другого фронта. Адреналина и безысходности в ее жизни и без протестов хватает. Я повторил, и Ася меня услышала. Сразу поняла серьезность ситуации. Сказала, будет как можно скорее. За это ее и люблю.

И тут возвращается из туалета тот парень. А через минуту после него приходит дежурный. И сразу ко мне.

– Отдавайте, – говорит.

Я пробовал под дурачка закосить. Что, говорю, отдать? Тогда он меня обыскал и забрал второй телефон.

Вернувшийся парень сел на свое место. На меня он не смотрел.

Теперь я видел, что происходит в кабинете человека в черном. Дверь была слегка приоткрыта – уверен, они специально открыли ее, чтобы запугать нас. Сквозь щель было видно, как девушки сидят на стульях, боясь пошевелиться, а человек в черном обливает их водой и бьет по лицу, а еще обзывает их шлюхами и кричит что-то о боге.

Через какое-то время их выпустили. Они брели, с заплаканными лицами, еле шевеля ногами. Им выдали какие-то бумажки. Того парня, который выходил в туалет и призывал подписывать документы, увели следующим. Но его продержали недолго. Уже через десять минут он вышел целый и невредимый. Телефон ему отдали. Он присел на лавочку, недалеко от нашей камеры. Ребята спрашивают: ну как? А он им отвечает: со следователем не пререкался, дали штраф десять тысяч и административку. Менты не кусаются, если не мешать им работать. На самом деле они не желают нам зла.

И все, конечно, сразу засомневались. Стоит ли подвергаться мучениям, если можно просто откупиться? И совсем недорого.

– Да что вы его слушаете? – не выдержал я. – Это же стукач.

Он сразу спрятал глаза, пробормотал что-то. Активистки из моей камеры загудели, стали обсуждать, высказывать мнения за и против.

– Господи, – говорю. – Да у вас только что на глазах пытали двух женщин. Что вы там собрались обсуждать? Его к нам специально подсадили.

Тут к камере подбежал мент, взял его под локоть и увел на улицу. Но я увидел, как у самой двери, выходя, мент тайком протянул ему сигарету из собственной пачки.

Ну, мои дела, очевидно плохи. Менты на мне еще отыграются. Иллюзий по поводу меня они не пытают, знают, что подписывать я ничего не буду. Но мстить умеют отлично, особенно безоружным людям. В этой стране вообще, к сожалению, любят мстить.

В основе всего – философские проблемы, думал я, сидя в камере. Просто никто этого не понимает. Мы пытаемся бороться с драконом, но у нас нет оружия. А у дракона оно есть. И в отличие от нас, дракон не стесняется им пользоваться. Он ничем не скован. Он может лгать, мучить, насиловать, калечить, убивать и извращать сколько ему вздумается. А мы ничего не можем с этим сделать, только продолжать быть собой. Победи дракона – и ты сам станешь им. И все будет только хуже. Дракон стар и труслив. Он не готов рисковать собой. Но из-за того, что мы хотим остаться людьми, он побеждает. Этический парадокс, цугцванг, замкнутый круг, из которого нет выхода. Поэтому все наши попытки бессмысленны. Единственное, на что мы можем рассчитывать, – это на энтропию, величайший закон вселенной. Только энтропия поможет нам.

И тогда возникает другой вопрос: зачем мы продолжаем выходить на улицы и даем себя мучить? У меня нет ответа. Но если завтра прилетят инопланетяне и попросят меня в двух словах описать, в чем заключается суть человека, я скажу: вот оно.

Подобные мрачные мысли окутывали мою голову в тот момент, когда пришла Ася. Она буквально впорхнула в отделение, адвокатское удостоверение держа на вытянутой руке. Всей своей маленькой фигурой Ася демонстрирует решительность, хотя я и вижу – устала страшно. Но не сдается, пришла отвоевывать.

Ей навстречу вышел тот желторотик, на которого менты все поручения свалили. Сам не знает, что сказать, но Асю старается не пускать. Знает, что старшие с него спросят. А сам – в ахуе от всего, что происходит. Бледный, потный, глаза испуганные. Не успел привыкнуть к пыткам людей. Ну ничего, еще привыкнет.

Ася его парой фраз заткнула за пояс, обвела взглядом отделение, увидела меня. Я ее показываю рукой на дверь, куда того беднягу увели. Она кивает и бежит туда, дежурный – за ней.

Не было ее минут десять, наверно. Крики и удары сразу прекратились, как она туда зашла. Выводит этого бедолагу за шкирку, отпускает и сразу начинает инструктировать: травмпункт, освидетельствование, Следственный комитет, жалоба, прикрепить талон, иначе не примут, но сильно не обольщайтесь, хотя надежда и есть, мы все равно будем стараться, подадим заявление, и так далее.

А он ее вообще не слушает, у него сейчас перед глазами вселенная рушится. Он все без конца повторял: как же так, как же так, как это все стало возможным, нужно рассказать людям, все должны узнать, они обязаны узнать.

Я видел, Ася хотела поскорее вывести его отсюда, хотя бы во двор, на улицу, а потом вернуться за мной и остальными, но он, кажется, не понимал этого. Он вообще ничего не понимал и теперь пытался хоть что-то понять. И про всех остальных он забыл – его теперь занимало только то, что произошло с ним и вдребезги разрушило его картину мира.

Ася, бедная, была совсем на взводе. Вот-вот могли ввести план «Цитадель», и тогда бы ее отсюда убрали, а нас, оставшихся, пустили по кругу, и ментам бы никто не помешал. Действовать нужно было быстро, а он ни в какую. Тогда она сунула ему под нос телефон и сказала:

– Читайте.

Он взял телефон дрожащими руками и тупо стал бубнить под нос:

– Netflix приостановил работу над новыми проектами в России, «Спартак» обыграл «Динамо», Главный дирижер Большого театра покидает свой пост, «Локомотив» обыграл «Химки» в двадцатом туре РПЛ, «Аэрофлот» выполнит четыре вывозных рейса с Мальдив… Что это?

– Это новости, – сказала она. – Сегодняшние. Видите там что-нибудь про пытки?

– Ну и что? – прошептал он.

Ася вздохнула и снова поднесла к его носу телефон.

– Хорошо, – сказала она. – Листайте.

И он стал листать.

– Читайте вслух.

– «С девочками на девичнике» – прочитал он.

– Дальше.

– «Купил билет за сутки до вылета и улетел в закат».

– Дальше.

– «Внезапно захотелось сырников в виде оладушков».

– Дальше.

– «Был ли у кого-то позитивный опыт ремонта в Москве? Поделитесь контактами бригады».

– Дальше.

– «Срочно ищу арт-дира и креаторов с успешными кейсами».

Она забрала телефон и повела его к выходу. Но он, потупившись, снова застрял на месте и таращился в пустоту.

Возьми себя в руки, чувак, хотелось крикнуть мне. Подумай о нас здесь.

– Что же теперь будет? – наконец спросил он.

– Не знаю, – ответила Ася.

Бедная Ася! Ее лицо не выражало ни радости, ни грусти. Только усталость.

Потом она добавила:

– Все будет как и всегда.