Часть III.
Оптимизм

Ночью суета уходит, и люди смотрят в окно – лишь до того момента, как приходит время спать. Тогда они закрывают занавеску, чтобы им в глаза не бил свет фонарей. Мне приходится мириться с этим, потому что я понимаю: я не единственный человек в купе, и это надо принимать в расчет. Уж я-то люблю смотреть в окно в любое время суток, и будь моя воля, занавеска бы всегда была открыта.

Когда поезд трогается, со мной случается то, что уже давно не случалось. Мир меняется. Все, что за пределами поезда, перестает существовать, а мысли текут быстро, одна за одной. В голове вспыхивает одна мысль, может быть, совсем незначительная. За нее сразу цепляется другая, которая из нее следует. Она уже значительнее. Ее мгновенно сменяет третья – еще более важная. Они рождают друг друга, и так пока цепь не разорвется. Течение мыслей, конечно, случается не только в поезде. Но уж в поезде оно происходит всегда.

Теперь я уже и не помню, каково это. Все потому, что засиделся на одном месте. Такой я человек. Мне бывает сложно сняться с места, но если я это сделаю, то радость от путешествия переполняет меня. Я бы сказал, что внутри меня живет путешественник, которого безжалостно давит домосед. Иногда путешественнику удается выбраться, и тогда я вздыхаю полной грудью. Оно и понятно. Человек в пути чувствует себя свободно. Ведь когда у тебя есть место, куда ты едешь, можно плутать сколько угодно.

Едва войдя в купе, я застелил кровать, бросил рюкзак на полку и сразу же оставил соседей. В коридоре было открыто окно. Я сразу почувствовал: мои непостижимые мысли наконец-то текут рекой. Я не хотел их записывать, поэтому многие мысли так и утекли, и никто, даже я, теперь не узнает, о чем они были. Стоя в коридоре у окна и наблюдая за тем, как сменяют друг друга улицы и дома, я думаю о том, что не хочу показывать свои мысли другим. Они только для меня.

Я еду по этому маршруту уже в который раз и вижу старых друзей. Они не знают меня, но я их хорошо знаю. Служитель парковки, проходящий впотьмах мимо сетчатой ограды. Конура собаки на парковке. Собака спит, но, бывает, я вижу ее, проезжая мимо. Иногда она лежит рядом с конурой, а иногда ходит на цепи. Мне всегда интересно, разве в таком большом городе еще кто-то держит собак на цепи? Любит кого-нибудь эта собака? Да и зачем она вообще сидит в своей конуре?

Мой главный друг – это одинокое окно в многоэтажке, горящее среди десятков темных соседей. Не знаю, как я его выбрал. Я каждый раз пытаюсь всмотреться в него, проезжая мимо. И каждый раз меня встречает только теплый оранжевый свет. Мне кажется, там живет женщина. Но какая она, я понятия не имею. Могу сказать только, что часто она сидит у себя дома с зажженным светильником. Она не знает, что один случайный человек думает о ней, проезжая мимо ее окна в ночном поезде. Может быть, она лежит в обнимку со своим мужем, а может быть, она смотрит фильмы. Хотя в это время по телевизору не показывают ничего интересного. А может, в конце концов, это даже и не женщина, а мужчина. Или на худой конец пожилая супружеская чета.

Бессмыслица? Я не буду спорить. Вот только что не бессмыслица? В нашей жизни не так уж и много сюжетов, которые имеют смысл. А я, слава богу, не киногерой, и сюжетов в моей жизни нет. Что же я еще могу описывать, как не вид из окна ночного поезда? Большего мне и не нужно. Лучше задумайтесь: кто я такой – тот, кто едет в этом поезде, или тот, кто о нем думает?

Поразмышляв об этом, вы сможете кончиком пальца прикоснуться к тайне, которая и держит вас, не давая оторваться от текста. Не благодарите. Хотя, быть может, текст уже давно вас не держит, ведь вы бросили читать еще на предыдущей странице. В конце концов, вам есть чем себя занять. Но таков он – я, стоящий в полутьме коридора рядом с летним ночным сквозняком. Без сквозняка тут было бы очень душно. Даже не знаю, как мои соседи сидят в купе. Они уже наверняка приготовились ко сну и скоро пойдут спать.

Я вот что думаю: днем мир слепо подчиняется логике. Зачем вообще делать что-то этакое? Например, пытаться постичь чьи-то мысли. Днем все делают то, что кажется легким и правильным, но ночью не так. Ночь – это время чудил, и я дорожу тем, что могу нашептать им мысли, пришедшие мне однажды в голову. Раньше мне казалось, что если таких людей мало, то и делиться мыслями не стоит – но это потому что я был молодой. Когда ты молодой, тебе всего мало. Теперь я понимаю, что если у тебя есть хотя бы один слушатель, значит жизнь продолжается. Да чего уж там, она продолжается, даже если тебя вообще никто не слушает.

Раньше меня многое не устраивало. Из-за этого я не мог принимать жизнь такой, какая она есть. Потом во мне что-то изменилось, и мое беспокойство ушло. С тех пор мне куда ближе роль наблюдателя. Где-то внутри во мне еще сидит воля, которой я бредил раньше и которая, пожалуй, предавала моей жизни оттенок, называемый смыслом. Но теперь это свеча, у которой можно читать книгу, а не пламя костра. Или другая метафора, которую я придумал, стоя тут под сквозняком: моя жизнь – тихая река, а я лодка, которая плывет по этой реке. Мне нравятся сравнения с природой.

Вот потому и люблю путешествовать на поездах. Каждый раз, оказавшись в вагоне, я благодарю железную дорогу за то, что в ближайшие несколько часов (а если повезет, несколько дней), я смогу по уважительной причине вырваться из жизни. Вы можете сказать: для этого поезд не нужен. Увы, должен возразить: это неправда. По крайней мере, не всегда это правда. Воронка, в которую засасывает каждого из нас, куда мощнее, чем мы привыкли думать. И то, что из нее легко выбраться – не более чем обман.

Наверное, для всяких художников или писателей такая ночная пустота – это обязательное условие. Если только художник или писатель не очень молод. Тогда он, конечно, может писать что угодно и где угодно. Но, к сожалению, обычно написанное им – не очень высокого качества. Так всегда, если в дело вмешиваются сильные чувства. А в молодости иначе никак. Впрочем, не знаю – я ведь не писатель и не художник. Зато читать я люблю. А уж читать ночью в поезде – это настоящее удовольствие. С некоторых пор в поездах сделали хорошие светильники, которые не бьют в глаза тем, кто уже спит. Почему-то, если едешь в ночном поезде, то в соседях у тебя всегда кто-то пожилой и очень заботящийся о своем сне.

Поезд проезжает депо. Много вагонов и кособоких построек, в них, наверно, работают железнодорожные служащие. Или они там живут? Я не знаю. Проезжая мимо каждой такой постройки, я бы хотел остановить поезд, выйти из него, забраться внутрь и пожать руки всем ее обитателям. Но я, к сожалению, не могу. Не в моих силах остановить поезд. Можно, конечно, нажать на стоп-кран, но на моей памяти никто и никогда так не делал. Да и вдруг там, в этих кособоких домишках и бытовках, на самом деле никого нет? Вдруг все они – просто огромная декорация? Наверное, никогда мы уже не сможем прийти к правде, слишком уж нас много в этом мире.

В проходе я больше не один. Тут целое столпотворение, какие-то ребята столпились и шумят, разговаривая друг с другом. Они очень молодые. Мне кажется, я сам так шумел много лет назад. Интересно, сколько людей я потревожил своим шумом? Наверняка это двухзначное число. А может быть даже трехзначное. Хотя вряд ли. Но точно не однозначное. Ведет ли кто-нибудь такую статистику? А если не ведет, зачем я все это делал?

Боюсь, эти ребята многих тут раздражают. У людей вообще очень чувствительная психика, а у тех, кто едет в поезде, в особенности. Дверь соседнего купе открывается, и из проема высовывается женская голова. Голова спрашивает: вы тут долго будете шуметь? Голове отвечают: еще нет десяти, мы можем шуметь дальше. Голова говорит: вы тут не одни, и вообще-то есть те, кто пытаются поспать. Голове отвечают: простите, мы будем потише. Голова фыркает и исчезает в дверном проеме, а дверь купе с грохотом закрывается. Почему-то я более чем уверен, что когда голова была молодой, она сама шумела в ночных поездах. Но, к сожалению, доказать это у меня не получится.

Я смотрю на людей, и каждый из них чем-то встревожен. О голове, разозлившейся из-за шума, я уже сказал, но на ней список не заканчивается. В дальнем конце вагона девушка не может найти себе места из-за того, что потеряла зарядку для телефона. Она перерыла уже все свои вещи и теперь смотрит под металлическими плинтусами в проходе. Не думаю, что ее зарядка упала за плинтус, это маловероятно. Но она все равно проверяет плинтусы. Это, разумеется, мешает ей насладиться ночным ветром и видом пролетающего мимо лета, а может быть лет. Как только может, она откладывает неизбежное – попросить зарядку у соседей. Впрочем, может оказаться, что ни у кого подходящего адаптера не окажется, так что я ее понимаю.

Я и сам не свободен от тревоги – хотя бы потому, что я рассказываю вам о своих мыслях. Зачем мне это делать? Но почему-то все-таки хочется. Хотя, если вдуматься, я вас даже не знаю. Наверное, я не обрету спокойствие, пока не избавлюсь от этого желания раз и навсегда. Может быть, это произойдет потом, а может быть и нет. В любом случае, я не из-за чего не переживаю и ни о чем не прошу. Хотя нет. Кое из-за чего я немного переживаю. Мне бы очень хотелось познакомиться с ребятами, заполонившими проход, и стать частью их компании. Но я не могу заставить себя сделать это. Во-первых, им со мной, скорее всего, не будет интересно. А во-вторых – что во-вторых, я даже и не знаю.

Впрочем, я могу познакомиться с ними, даже не знакомясь. Для этого достаточно просто послушать, что они говорят. Удивительно, сколько всего можно узнать, подслушав чужой разговор. Эти ребята громко переговариваются, и им даже в голову не приходит, что человек, стоящий недалеко от них и смотрящий в окно, внимательно слушает их разговор.

Из разговора я узнал, что: во-первых, эти ребята молодые архитекторы, которые поехали через всю страну, чтобы приводить в порядок запустелые маленькие города; во-вторых, с ними едет съемочная группа, чтобы снять о путешествии кино; в-третьих, завтра им предстоит высадиться в первом городке и они понятия не имеют, что делать; в-четвертых, они рисуют клаузуры – я плохо представляю, что это, но из их слов выходит, что это что-то вроде архитектурных эскизов.

Вместе с архитекторами и съемочной группой едет журналист – молчаливый парень, как и все не понимающий, что ему делать.

Я ему задал пару неловких вопросов, он дал мне пару неловких ответов, и общими усилиями стена между нами была на некоторое время сломана. Он оказался вполне себе разговорчивым и скоро признался мне, что он не журналист, хоть и работает журналистом, а скорее писатель, и уже год не может опубликовать книгу. Он жаловался мне на издателей, приводил какие-то тонкости книжной индустрии, я в общем из этого ничего не понял. Нет, парень, это мне неинтересно, однажды ты и сам поймешь, что это все пепел, подумал я. Но из вежливости я, конечно, ничего такого ему не сказал и только пожелал доброй ночи.

Архитекторы скоро легли спать, потому что пришла проводница и объявила, что отныне в вагоне время тишины. Думаю, в этот момент голова, сражавшаяся за тишину, восторжествовала. Забыл сказать: мрачная голова принадлежит одной из моих соседок. И у нее есть причины быть мрачной. Все дело в ее ноге. Я это заметил, еще заходя в купе. Она сидела на полке и не вставала. Каждый раз, когда ей приходилось двигаться, она морщилась от боли. Я спросил ее: вам больно, может быть, я могу чем-то помочь? Но она только угрюмо посмотрела на меня исподлобья и ничего не ответила. Впоследствии я заключил из ее разговоров с другой соседкой (с ней она не гнушалась разговаривать), что этим утром она перенесла операцию на ноге, и теперь нога заживает, каждую секунду принося своей обладательнице сильную боль.

Хорошо, что я не стал на нее злиться. Наверняка теперь мне было бы стыдно. Раньше я злился постоянно – и постоянно об этом жалел. Но однажды созрел вывод: лучше не злиться вообще, чтобы не жалеть потом, ведь жалеть мне не очень нравится. Понадобилось много лет, что научиться этому выводу соответствовать.

Раздумывая об этом, я обнаружил одну закономерность, которая объяснила мне многое: я злюсь, когда боюсь и ненавижу. А боюсь и ненавижу я то, чего не понимаю. Ужасное качество, к слову, присущее многим людям на планете Земля. Так и мрачная голова, если, конечно, опустить ее муки от боли в ноге, как мне кажется, злилась на архитекторов не потому, что они мешали ей заснуть (справедливости ради, она в этот момент не спала), а потому что не понимала их. Она не могла понять, чему они радуются, и не придумала ничего лучше, как попытаться отобрать у них радость. Я ее совершенно не осуждаю. Как по мне, будучи человеком, она вполне имеет право злиться и ненавидеть – как и они имеют право радоваться. Не имеют право только те, кто хочет человека в себе преодолеть, а я таких людей, пожалуй, еще не встречал.

Вам, наверное, может показаться, что это и есть моя цель – преодолеть в себе человека. Но это не так. Должен сказать, что целей у меня этой ночью всего две. Первая, вполне понятная: добраться до пункта назначения. Вторая, чуть более сложная: получить наслаждение от путешествия. Хотя нет. Снова вас обманул. Была у меня и третья цель: поговорить с кем-нибудь. Поэтому я не пошел спать, а остался в проходе, караулить жертву. У меня не было другого выхода – если я с кем-нибудь основательно не поговорю, то не смогу заснуть.

Вы спросите: но зачем? И добавите: ведь ты поговорил с журналистом и даже перебросился парой фраз с соседями по купе! На второй вопрос я отвечу сходу: это не то. Можно разговаривать, ничего не говоря – люди так делают каждый день. Такой разговор меня не устраивает, ведь я не узнаю и не почувствую ничего нового.

Отсюда вытекает ответ на первый вопрос, и здесь немного сложнее. Действительно, зачем мне разговоры с незнакомыми людьми? Но почему-то они мне нужны. С ними я чувствую полноту жизни, а это, я полагаю, самое главное. Вот почему я езжу на поездах, хотя мог бы летать на самолетах. Вот почему я разговариваю с людьми, хотя мог бы молчать. Как эти разговоры дарят мне приятные эмоции, для меня загадка. Но это происходит, и потому я говорю.

Что-то подобное, но в меньшей степени, происходит, когда я читаю книги или смотрю кино. Разговоры по душам и наслаждение искусством дарят одно и то же – возможность жить чужие жизни. Живя свою жизнь, мы неизбежно замыкаемся в себе и потому раз за разом сталкиваемся с несовершенством мира. Уходя от себя и живя чужие жизни, мы воочию видим совершенство и многообразие.

Ведь если вы двадцать лет безвылазно проведете в одном и том же городе, на одной и той же улице, вам это надоест, правда? Но стоит уехать на выходные в соседний город, а если повезет, в соседнюю страну, и вы обнаружите: этот мир куда красивее, чем вам казалось. Многообразие можно замечать, даже находясь в одной точке. Достаточно, идя по улице, сконцентрироваться и представить, визуализировать все, что происходит в данный момент вокруг вас – одновременно и повсюду. Еще никто и нигде, ни одна виртуальная реальность и ни одна компьютерная игра не смогли сделать того же – обеспечить прекрасную бесконечность жизненных деталей во все стороны и одновременно. Хотя никто не гарантирует, что этого не произойдет в будущем.

Но пока этого не произошло, можно вполне серьезно сказать: просто идя по улице, человек имеет право не тревожиться и не сокрушаться о своей жизни. Ведь его жизнь – всего лишь небольшая цепочка в веренице миллиардов таких же цепочек, и сама по себе эта необъятность отменяет любые тревоги. Понимаю, как возвышенно и оторванно от реальности все это звучит. Должен оговориться: иногда в наши маленькие цепочки закрадываются неисправимые повреждения, и тогда все, что я сказал, перестает работать – так уж устроен человек. Есть люди, для кого это и правда пустой звук. И я им по-настоящему сочувствую, ведь их жизнь необыкновенно тяжела. Но многим из нас, в чьих цепочках если и есть повреждения, то незначительные, стоит все-таки помнить о том, как огромна жизнь.

Возьмите меня, например. Если судить привычными категориями успеха, я не добился в этой жизни ничего, но разве не это самое частое, что случается с людьми в наше время? Однажды мне пришло в голову, что добиться чего-либо – один из величавших обманов, дошедший до нас прямиком из прошлого. Признаюсь, я так до конца и не избавился от него внутри своей головы. Но зато теперь мне не так мучительно жить, как было раньше, и можно наслаждаться ветром из окна. Думаю, кому-то все это уже приходило в голову задолго до меня, но кому – я не знаю.

Люди потихоньку разошлись спать, и в проходе теперь я один. Из своего купе изредка высовывается проводница. Она смотрит на меня, а потом опять исчезает. Кажется, она не понимает, почему я все еще не сплю. Проходя мимо ее купе (она закрыла дверь не до конца), я успел разглядеть, чем она там занимается. Сидит на своем проводническом диванчике и смотрит в телефон. Что ж, такова судьба. Именно с ней мы сегодня будем разговаривать. Если она захочет, конечно. Но что-то мне подсказывает, что она не откажется. Поговорить с другими пассажирами ей вряд ли удается часто. Они угрюмо отвечают на ее вопросы и предпочитают закрываться, уходя в свои миры.

Ты такая же путешественница по чужим жизням, подумал я, увидев проводницу. Так дадим друг другу то, что нам нужно.

На вид ей лет шестьдесят, но она очевидно принадлежит к племени людей, стареющих по-другому. Обычно когда люди стареют, то превращаются в развалины. Но эта проводница проворная. Двигается лет на тридцать. Мне понравилось, как она мыла полы. Я привык, что все моют полы при помощи швабры, но проводница взяла тряпку в руки и, не испытывая брезгливости, на коленях ползала по проходу.

Проходя по коридору, я случайно наступил на помытый ей участок, и она наорала на меня. Я не обиделся на нее. В том, что она наорала на меня, заключалась честность. Я бы больше удивился, если б она промолчала. Я давно понял: мы – то, как мы реагируем. Проводница была честна, когда злилась из-за полов или гоняла мужиков, куривших в тамбуре, и в ее злости не было злости.

Так что ночью я постучался к проводнице и попросил дать мне чашку и чайный пакетик. Она спрыгнула со своего дивана и полезла за чашкой. Я спросил, не скучно ли ей, закинул пару крючков, и разговор завязался сам собой. Ей тоже хотелось с кем-нибудь поговорить. Она ждала, что я спрошу ее о чем-нибудь. «А знаете, – сказала она, – однажды я принимала роды в поезде».

Я остался у нее в купе, и мы сели на ее маленькую кровать. Она налила мне чаю. «Была ночь, и ко мне пришла девушка с перекошенным от боли лицом, – рассказывала проводница. – Она сказала, что рожает, и упала. Я видела ее живот, когда она садилась в поезд, но не думала, что все случится так скоро. Я не знала, что делать. Пассажиры спят, до следующей остановки несколько часов. Тогда я побежала по вагонам. Будила всех подряд. Представьте, вы спите на полке, а к вам вламывается полоумная проводница и спрашивает, нет ли тут врачей. „К сожалению, я не смог бы вам помочь, я не врач“, – вот примерно так все и отвечали. А потом в плацкарте я наткнулась на какую-то женщину, она сказала, что врач. Мы вернулись к роженице, и там уже выяснилась, что она не совсем врач. Ветеринар. Ну, в общем, выбирать не приходилось. Приняли роды прямо на купейной полке – я и ветеринар».

Она много говорила. Из ее рассказов я узнал, что у нее нет отдельного жилья. Раньше была квартира, но проводница отдала ее своему младшему брату, после того как тот женился – а сама сняла комнату в коммуналке. В этой комнате она почти не появляется, потому что все время проводит в поездах.

Тогда я спросил ее, как она стала проводницей. Она призналась, что пошла вслед за каким-то человеком, которого очень любила, но это было давно. Вскоре он изменил ей с другой проводницей, а работа осталась. «Что вы сделали с той женщиной?» – спросил я. Проводница засмеялась. Я точно не уверен, но, кажется, она ее побила.

Я признаюсь проводнице, что хочу покурить, и она не против. Она идет со мной, кутаясь в старую кофту. В этой одежде она совсем не похожа на проводницу. Я сообщаю проводнице об этом. Она отвечает, что сейчас время ее сна, работает сменщица. Я спрашиваю, сколько у нее времени на сон, и она говорит: шесть часов, но два уже прошли. Не боится ли она, что не выспится из-за меня? Нет, говорит она. Мне неловко, и я прошу ее пойти поспать. «Все в порядке, – говорит она. – Я ведь сплю каждый день».

Мы выходим в тамбур, и тогда я понимаю, что у меня нет сигарет. На самом-то деле я не курю. Глупо вышло. Но проводница успокаивает меня и достает пачку из кармашка кофты. «Где вы умудряетесь курить?» – спрашиваю я. «Здесь, – отвечает она. – Ночью, пока никто не видит». Она дает мне сигарету. Стоя в тамбуре, мы курим и смотрим в окно, где в темноте видны фонари, деревья в снегу и треснувший лед реки. Хоть я и не курильщик, выкуренная с проводницей сигарета приятна, и я пытаюсь прочувствовать ее полностью до того, как сигарета кончится. В этой сигарете все: и люди, и темнота ночи, и сама жизнь.

В такие моменты на меня накатывает определенная сентиментальность. Признаюсь, грешен. Сентиментальность заключается в том, что я задаю первые приходящие в голову вопросы. «О чем вы грустите?» – спрашиваю я проводницу. «Да я не так уж и грущу» – смеется она. Но я объясняю, что имею в виду не сейчас, а вообще. Зажав сигарету между двумя пальцами и согнув руку в локте, она задумчиво рассматривает сугробы, подсвеченные тусклым мерцанием фонарей. «Когда-то я хотела открыть детдом, – говорит она наконец. – Но у меня не получилось это сделать». «Почему?». Она пожимает плечами. «На это нужно много денег». Ее мечта заключалась в том, чтобы купить большой двухэтажный, а лучше трехэтажный дом и жить там с кучей брошенных детей. Когда я спросил ее, почему ей хотелось бы именно этого, она опять пожала плечами.

«Когда вы грустили в последний раз?» – спрашиваю я. Проводница улыбается, смотря куда-то вдаль. «Мне почему-то сразу вспомнился один случай, – говорит она. – Летом, на другом направлении. Поезд отходил, и в него забежала женщина. Она была перепугана, и я спросила ее, в чем дело. А она кричит, что ее ребенок, слепой мальчик, потерялся на перроне. А я не могу помочь, поезд отходит, у меня инструкция. Вы же знаете, что будет, если нажать на стоп-кран?» – «Нет». – «Это будет очень дорого стоить. Остановка поезда дороже, чем его передвижение». – «И что вы сделали?» – «Ничего. Ребенок успел зайти в вагон». – «Как?» – «Сам пришел на звуки наших голосов» – говорит она, смотря в темноту, хотя я и знаю, что это неправда. Но если ей не хочется говорить, что она все-таки нажала стоп-кран, я не буду настаивать. А может быть, она и не нажала. Хотя мне кажется, что все-таки нажала. Пусть это останется тайной.

«Если все закончилось хорошо, почему вам грустно от этого?» – «Это ужасно грустное зрелище. Слепой ребенок, обезумевший от страха и бегающий один по вокзалу, а вокруг только люди спешат на свои поезда. В этом было что-то неумолимое и что-то обычное, от чего становилось еще страшнее».

Помолчав, она спросила, о чем грущу я, а я ответил, что в последнее время как-то разучился грустить. Если и случается, что я грущу – то только о том, чего у меня никогда не было и что мне так и не довелось испытать. Проводница задумчиво сказала, что если думать так, то можно грустить бесконечно. Потом он задавала мне вопросы, а я отвечал. Но моя жизнь не очень интересна, так что приводить ее здесь я не буду.

Под утро я ушел к себе в купе. Было уже светло. Проводница пообещала, что придет разбудить меня. Я заверил ее, что в этом нет надобности. Ведь я ухожу, чтобы она поспала. Мне-то все равно скоро сходить с поезда, так что нет смысла ложиться. Я кое-как уговорил проводницу не волноваться обо мне. Даже если я вдруг просплю остановку, что в этом страшного? Сойду на следующей станции, в крайнем случае посижу с вещами в проходе. Но я не засну, ведь я точно знаю, когда мне сойти.

В купе все спали, кроме мрачной головы. Она делала вид, что спит. Получалось у нее плохо. Кажется, ее донимала боль в ноге. Она постоянно ворочалась и кряхтела. Когда я вошел, она отвернулась к стене, чтобы не видеть меня.

Я лег на полку и долго смотрел в окно, а потом пришло время собирать вещи. Это у меня быстро получилось, вещей-то с собой почти и не было. А какие были, я их не вынимал. Пристроился на краешке нижней полки и еще немножко посмотрел в окно. Мирно стучали колеса поезда, и люди дышали во сне, а за окном было утро.

Проводница, конечно, пришла меня провожать. Я так и знал, что она придет. Остановка предстояла короткая, всего одну минуту. Мы с проводницей попрощались в тамбуре, она обняла меня, и я сошел с поезда.

Я оставался на перроне, а они в поезде ехали дальше – но уже без меня. Стояло утреннее солнце. Чистый, морозный воздух. Должен признаться, сейчас я и правда бы не отказался немного вздремнуть. В конце концов, это ничем не хуже обычного сна.