– И вообще я считаю: никакой он не лишний человек, этот Печорин, а просто ебаный дебил.

Мы с Ваней стоим и курим одну сигарету на двоих где-то в России. Если точнее, рядом с большим розовым домом, со всех сторон окруженным палатками. Времени на часах – семь тридцать утра. Обычно я не встаю рано, но здесь, в лагере, к восьми будят к завтраку. Сегодня встал пораньше, потому что чуть не обоссался во сне. Нацепил штаны и побежал в туалет. На лестнице я встретил Ваню, он шел туда же. Ваня предложил пропустить по сигарете после того, как дело будет сделано. У него, правда, сигарет не было, так что мы оба курим мою.

Не знаю, почему Ваня вспомнил о Печорине. Наверное, потому что его группа недавно проходила Лермонтова, готовясь к экзамену. В Ване вообще иногда вспыхивают случайные озарения, вспышки любви и ненависти. Например, Ваня ненавидит актера Безрукова.

Еще он не любит свое имя. Ваня предпочитает, чтобы его звали Джованни Помогатти. Не знаю, почему на итальянский манер, ему так нравится. Что ж, могу понять.

– Нахуй имена, Джованни.

– Нахуй имена.

Джованни сирота и гей, ему двадцать, у него есть приемные родители, с которыми он постоянно ругается, и пару лет назад он совершил каминг-аут. Все это он мне рассказал в первые пять минут нашего знакомства. А если бы не рассказал, о многом я бы сам догадался. У Джованни есть значок с радугой, носки с радугой (одну пару он уже подарил мне), и еще плетеный браслет с радугой, который он всегда носит на руке.

В лагере я подружился в основном с квирами. И обнаружил, что мне с ними хорошо. Чуваки, как и я, пытаются не потерять себя. До этого у меня друзей-квиров не было. Я пока не совсем понял, можно ли употреблять слово «квиры», если ты сам не квир, но Андре говорит, что можно.

Короче, да, квиры, мои кореша. Джованни – гей, Андре – пансексуалка и небинарная персона. Есть еще Тоня, и мне кажется, что где-то глубоко внутри она лесбиянка, но просто не признается себе. Тоня ходит на самбо и увлекается метанием ножей. Однажды ночью она шла по парку, и на нее напал маньяк. Выскочил из кустов и показал ей член. Тоня отпинала его по яйцам и пошла домой.

Остальные ребята тут о гендере и сексуальных предпочтениях не распространяются. Но, думаю, больше квиров среди них нет. Зато, кстати, много верующих. Это не мешает им всем дружить. Как будто по барабану, кто в кого верит и кто кого трахает. Сначала я не понимал, как это возможно, но теперь понимаю. Они баторские, и здесь они чувствуют себя защищенными от мира.

– Баторские? – спросил я в первый день, услышав этот термин в разговоре с Джованни.

– Ага, баторские, – ответил он. – Инкубаторские. Из детдома. Тут полно баторских. Я сам баторский. Есть и те, кто из семьи. Андре, например. Но у него просто хреново с социализацией. Или у нее, я так и не понял.

Как я уже сказал, Андре – небинарная персона (хотя она сама к себе этот термин не применяет, потому что считает его неблагозвучным и ограничивающим). А еще она эрудированная и немного застенчивая. Наше знакомство произошло так: мы с Джованни собирались сгонять на речку и обсуждали Шекспира. Джованни очень впечатлился от того, что Шекспир был актером и драматургом одновременно, а когда я ему прочитал 18-й сонет, так вообще пустил слезу. Андре сидела на траве и долго делала вид, что не слушает наш разговор, но когда я сказал, что театр «Глобус» был построен в 1699 году, не выдержала и сказала:

– Вообще-то он был построен в 1599 году.

Андре любит литературу. Правда, Шекспир – не ее специализация. Это так, для общего образования. Андре обожает Анни Эрно, Крис Краус, Сьюзан Сонтаг, Оксану Васякину и Джоан Дидион. Короче, все то, что я своей цисгендерной душонкой пытался понять, но так и не смог. Андре, кажется, не испытывает пиетета по отношению к моему вкусу, но вежливо не говорит об этом вслух. Она ценит саму возможность поговорить о литературе. То, что я хотя бы знаю, кто такие Джоан Дидион и Анни Эрно, уже возвышает меня в ее глазах. Андре хочет стать писательницей, но пока учится верить в себя. В лагере она написала эссе «Тайная жизнь» о поиске идентичности и непринятии обществом. Я еле уломал ее отправить это эссе в какой-то зин для феминисток. Андре долго стеснялась и наконец предложила компромисс – я тоже туда что-нибудь отправлю.

– Нет, Андре, мне там вряд ли будут рады, – ответил я, и Андре согласилась.

Андре в курсе: все, что она скажет, может потом оказаться в моем репортаже. Сначала ее, как и других ребят здесь, это пугало, но потом она расслабилась. В конце концов, я не знаю людей, которые откажутся от того, чтобы стать литературным персонажем. Даже если речь просто о репортаже. Даже если сама литература уже пару десятилетий в глубокой жопе (хотя Андре, наверное, так не думает).

Я пишу репортаж о летнем лагере и центре, который его организовывает. Меня, можно сказать, наняли. Заплатят, правда, копейки, но я не за баблом приехал. Меня привлекли две недели бесплатной жизни на природе и возможность прикоснуться к новому. Центр помогает выпускникам детдомов и коррекционных школ. Вот о них я и пишу. Они мне долго не доверяли, но потом привыкли. Те из студентов, с кем мне удалось найти общий язык, конечно.

А зачем им помогать, этим подросткам, неужели им так тяжело? Ну, это вопрос не ко мне, а к государству, которое их пережевало и выплюнуло. Скажем так: нелегко найти работу, если в детстве тебя определили в коррекционку, а в аттестате теперь шесть классов образования.

И чему же их учат? Студенты проходят школьную программу с преподавателями центра. Это волонтеры, а если и на ставке – то за копейки, как я. Летом студенты едут в палаточный лагерь, где отдыхают и учатся на природе.

А где этот лагерь находится? Этого меня попросили не говорить, чтобы избежать лишнего внимания.

Ну а когда хотя бы это все происходит? А происходит все в августе.

– Вечером будет дождь, – философски замечает Джованни, докуривая бычок.

– В прогнозе сказано, будет ясно, только ночью переменная облачность.

– Да они всегда врут.

Мы с Джованни идем на кухню за тарелками. Сегодня наша очередь накрывать стол на тридцать человек. Стол стоит на улице, под большим пологом, чтобы не мешала мошкара. Перетащить сюда посуду и еду двум дежурным – заебешься. Мы с Джованни таскаем тарелки и кастрюли, и Джованни вполголоса матерится – но так, чтобы не услышали Айгель с Федором Петровичем, которые сидят на кухне.

– Иногда, когда происходит подобное, я думаю: это же абсурд, я сплю. Этого не может быть, – рассказывает Федор Петрович, на самом деле ни к кому особенно не обращаясь. – И знаете, что они сделали?

– Что? – спрашивает Айгель, не отрываясь от кастрюли.

– Сфабриковали дело, прилепили какое-то идиотство о детской порнографии и педофилии. Представляете? И упрятали его за решетку. Пожилого человека. А девочку в детдом. Митинги, подписи, заявления известных людей, все бесполезно. Даже какой-то лауреат Нобелевской премии по литературе в поддержку высказался. Ничего не помогло.

Айгель неопределенно охает. Она всегда так реагирует на слова-триггеры вроде «педофилия» или «детская порнография». Айгель хорошая. Она сама из баторских. Сейчас ее внимание занимает каша, которую Айгель варит на всех.

– Просто неслыханно, – продолжает Федор Петрович. – Но я уже, если честно, ничему не удивляюсь. А организацию пытаются закрыть. И закроют же. Вы спросите: зачем? Это ведь абсурд! Кому мешает изучение репрессий? А я скажу зачем. Они переписывают историю. Я вам как историк говорю, и ничего хорошего за этим не следует. Помяните мое слово. Скоро они напишут единый школьный учебник, где не будет ни слова правды. Я всегда думал, что мы живем в антиутопии по Хаксли. А это оказалась антиутопия по Оруэллу.

– Ужас, – говорит Айгель и качает головой.

Может показаться, что Федор Петрович сильно старше нас с Джованни, но это не так. При имени «Федор Петрович» воображение рисует образ старичка с трубкой. На самом деле Федор Петрович младше меня на год. Он постоянно ходит в черном плаще. На его любимом свитере изображен волк. Федор Петрович – интеллигентный человек.

– Фу, Иван, – говорит Федор Петрович. – Ты что, опять курил? От тебя сигаретами тянет.

– Ну да, курил, и что, – отвечает Джованни.

– Да ничего, – рассеянно отвечает Федор Петрович. – Просто деструктивная привычка.

Айгель нагружает нас тарелками, мисками, чашками и столовыми приборами. Федор Петрович вызывается помогать, хотя сегодня не его очередь дежурить.

– Я задумал грандиозную лекцию по астрономии сегодня вечером, перед свечкой, – признается он нам, неся кастрюлю с овсянкой. – О галактике Андромеда, квазарах, Бетельгейзе, сверхмассивной черной дыре в центре Млечного пути. Я установил специальную программу, которая позволит нам ориентироваться на звездном небе, чтобы видеть созвездия. Будем смотреть на них в бинокль.

Мы обещаем прийти.

Федор Петрович преподает историю. Из-за него я немного завидую студентам центра. Если бы у меня в школе учителем был человек вроде Федора Петровича, а не злобная старая сука с советским воспитанием, я бы знал историю гораздо лучше. Но, к сожалению, не срослось.

Поскольку Федор Петрович большой эрудит, историей его интересы не заканчиваются. Вот он и задумал импровизированную лекцию по астрономии после того, как насмотрелся видео о космосе. Они его заворожили, и Федор Петрович решил показать студентам таинственную красоту звездного неба, как он сам выражается.

На часах восемь утра. Небо почти безоблачное, голубое и чистое.

Айгель ходит по участку и кричит: «Подъем»! К столу, укрытому тентом, стекаются заспанные подростки. Приходит Андре, на ходу продирающая глаза. Приходит Тоня, уже бодрая. Приходит Каролина, психолог. Приходит Станислав, шестнадцатилетний двухметровый качок, главным интересом которого был и остается бодибилдинг. Приходит Рая, преподавательница биологии, которая мне напоминает кого-то из Нового Завета.

Следующие полчаса обитатели лагеря пожирают пищу. А потом мы с Джованни относим посуду в дом.

После завтрака Рая ведет студентов в лес. Я присоединяюсь: записывать фактуру. В лесу Рая рассказывает о фотосинтезе, подлеске, ярусах леса, симбиозе и конкуренции растений.

Мы с Андре идем позади всех. Биология не входит в список ее увлечений.

– А я все равно считаю, что роман как форма умер… – говорит Андре. – Вот вы, репортер, не любите автофикшен, а зря. Как альтернатива он вполне себе неплох.

– Не знаю, Андре, мне кажется, не такая уж это и альтернатива. Разве что для зануд. Только не воспринимай это на свой счет, пожалуйста. Я говорю о современных читателях в целом.

– Знаете, репортер, временами я и правда кажусь себе немного занудной. Меня это беспокоит…

– Ну и что? Интеллектуально развитый человек всегда немного зануден. Просто нужно уметь держать баланс и не стареть раньше времени.

– И все же, чем вам так не угодил автофикшен?

– Просто мне кажется, что это унылая залупа, Андре. Посты в фейсбуке, раздутые до размеров книги. Прости мне мой французский. Я понимаю, читатели бывают разные, и у них разные интересы. Но когда я в очередной раз вижу поток сознания сорокалетней женщины, которая осмысляет свое прошлое и сажает цветы у себя в саду, мне хочется зевать.

– Потому что вы мужчина, репортер, – говорит Андре. – Хоть вы и стараетесь быть открытым, у вас получается не до конца. Так что вы злитесь, когда встречаете не похожих на себя людей, хоть и стараетесь принимать их. Они внушают вам тревогу.

– Наверное, ты права. Это откуда-то из каменного века – победи или сдохни. Даже осознавая, я не могу преодолеть это полностью.

– Я вас тоже злю?

– Почему ты должна меня злить?

– Из-за инаковости. Мы непохожи.

– Нет, ты меня совсем не злишь. Наоборот, мне очень приятно с тобой общаться. Ты очень умная.

– Вы бы говорили так же, если бы мы не были знакомы?

– Почему бы и нет.

– Если бы вы читали чужой репортаж обо мне?

– Зависит от мастерства репортера.

– Или репортерки.

– Чтобы сделать многогранного персонажа, нужно быть хорошим писателем. Если бы этот репортер справился или справилась, думаю, ты бы мне понравилась как персонаж.

– А если бы он: а не справи: лась?

Там, где стоят гендергэпы, Андре делает небольшие паузы. Как она сама говорит, это экспериментальный способ делать речь более инклюзивной. Ничего лучше пока не придумали.

– Тогда, думаю, меня бы могло это рассердить. Потому что за твоим образом я бы увидел не человека, а попытку убедить меня в том, что мне не близко.

Андре молчит, и мне неловко. Я не хочу случайно ее обидеть, но все еще плохо представляю, что можно говорить, а что нет. В любом случае, я просто сказал правду.

– Знаете, репортер, – наконец говорит Андре. – Вы ругаете автофикшен, а ведь напишете почти то же самое. Бессюжетный текст, полный деталей. Почему бы не написать роман?

– Никто его не станет издавать, Андре. Да и мне пока рано писать роман. Чтобы стать хорошим романистом, нужно пройти обучение.

– Согласна. Я как раз ищу хорошие писательские курсы. Если вам интересно…

– Нет, Андре, я не об этом. Я имею в виду школу жизни. Перед тем, как написать роман, нужно многое увидеть и испытать, что-то выстрадать, а еще написать много рассказов и репортажей. А писательские курсы, это, как по мне, просто способ создать кучу одинаковых писателей. Ну, и неплохой способ попасть в тусовку. Хотя это непопулярная точка зрения, так что не ориентируйся на нее.

– Если это школа, то в каком вы сейчас классе?

– Не знаю. Мне кажется, в девятом или десятом.

– Тоже будете сдавать ЕГЭ.

– Ну, можно и так сказать. Однажды мое ученичество кончится, и я просто пойму, что готов.

– Как?

– Я думаю, в этот момент в моей жизни произойдет грандиозный слом. Тогда старый репортер умрет, а новый, лишившись юношеской радости и непосредственности, будет смотреть на мир по-другому. И я сяду писать роман. Только так он будет представлять ценность для человечества.

– Но…

– Слушай, давай лучше о тебе поговорим. А то этот репортаж сам себя не напишет.

Я включаю диктофон, и следующие полчаса, пока Рая читает лекцию о симбиозе между деревьями и грибами, задаю Андре вопросы. Андре рассказывает мне о своих родителях. Они отказываются принимать ее инаковость и верят, что однажды она образумится. Андре говорит о них с легкой грустью, но я не слышу злости в ее словах.

– Они, наверное, по-своему меня любят. Просто сами не понимают, что делают мне хуже.

– Твои родители уверены, что помогают тебе.

– Как будто для меня лучше быть такими, как они. Почему они так думают?

– Ты и сама знаешь, Андре. «Победи или сдохни».

– А если я не хочу не победить, не сдохнуть? Я просто хочу жить так, как мне нравится.

– Уверен, однажды так и будет. Просто перед этим придется чуточку побороться.

– Не хочу я ни с кем бороться. Я просто хочу жить. А когда вокруг одна борьба, страшно даже выйти на улицу.

Идущая перед нами Тоня наступает Джованни на ногу. Джованни матерится. Он обзывает Тоню сукой, и та смеется.

– Еще мамочке пожалуйся, – издевается Тоня.

– Какой, блядь, мамочке? У меня ее нет.

Но Тоню это не трогает. У нее тоже нет.

Рая рассказывает о лесном грунте. Вадим, один из студентов, (я о нем знаю две вещи: он учит английский и работает кассиром в «Макдоналдсе»), слоняясь вокруг, натыкается на дыру в земле. Мы с Андре заглядываем внутрь.

– Здесь, наверно, живет крот, – говорит Вадим. – Вы когда-нибудь видели крота?

Мы не видели крота, ведь живем в городе. Желая выманить крота, Вадим топает ногой.

Дальнейшую сцену я помню так, словно это кино. Рая выбрасывает вперед руку и кричит: «Не-е-е-т…» Из дыры что-то вылетает на большой скорости – множественное, темное и злобное, словно маленькие истребители. Воздух вокруг наполняется звуком. Андре вскрикивает, схватившись за ногу. Вадим, взвыв, закрывает лицо ладонями. И тут же что-то жалит меня в шею.

– Бегите!!! – кричит Рая.

Наши тела, обезумевшие от страха и потерявшие контроль над ситуацией, прорываются прочь, в разные стороны, сшибая на своем пути деревца и кустарники. Я вижу Андре, удирающую в чащу, Каролину, перепрыгивающую через кусты в резиновых сапогах, истошно орущего Джованни, Станислава, мощными руками расчищающего себе путь. Мы долго несемся по лесу. Только когда мы выбираемся из леса, они перестают нас жалить.

К счастью, никто серьезно не пострадал. Разве что Вадима ужалили в лицо, и оно немного распухло. Рая сказала, что это были лесные осы, и они защищали от нас свой дом. В лагере всем дали супрастина, а потом наступило время обеда. И нам с Джованни опять пришлось таскать тарелки туда-обратно.

Солнце уже в зените. Дует легкий ветерок, но его недостаточно, чтобы избавиться от зноя. Молчат птицы. Небо пополам разрывает след от сверхзвукового самолета.

После обеда Джованни ложится на траву рядом с Каролиной, читающей книгу. Каролине здесь доверяют и все ей рассказывают. Каролина смотрит на мир сквозь щелочки своих прищуренных, вечно смеющихся глаз, и никто не знает, что у нее на уме. Студентов она иронично называет сиротками. Но баторские ее любят, и она их тоже. С Джованни у них особые отношения. Он считает Каролину кем-то вроде старшей сестры.

Джованни без прелюдий начинает рассказывать ей о своих душевных противоречиях. Он долго и сбивчиво объясняет, что он себя не принимает, но на самом деле принимает, но, кажется, все-таки не до конца принимает и не знает, что с этим делать, и вообще, возможно, в этом виновато общество.

– И когда я это чувствую, то просто целую себя в лобик, – заканчивает Джованни.

– А можешь показать, как ты целуешь себя в лобик? – спрашивает Каролина, на секунду отрываясь от книги.

Джованни показывает.

– Нам всем не помешало бы научиться у тебя этому, – задумчиво произносит Каролина и продолжает читать.

– Мне кажется, все мои неудачи – от того, что я другой, – заявляет Джованни. – Слишком я хорош для этого мира.

– Вернемся к этому разговору, когда у нас начнут сажать за гомосексуальность.

– Начнут! Поверь мне! – возмущается Джованни.

– Да что ты говоришь, – улыбается Каролина одними глазами. – Хотя, может быть, ты и прав. В любом случае, до тех пор попытаемся не валить все на мир.

Джованни вздыхает.

– Но мир так давит на меня. Я иногда думаю: может поддаться ему? Может просто стать таким, как они все хотят, и тогда проще будет.

– А ты правда думаешь, что будет проще?

– Не знаю.

– А ты попробуй ради интереса. Стань таким, как все.

Джованни долго думает, а потом говорит:

– Нет, не хочу.

Каролина захлопывает книгу.

– Джованни, ты же понимаешь, что ты никому в этом мире ничего не должен?

Немного подумав, Джованни отвечает:

– Да.

– Знаешь, что из этого следует?

– Что я могу отпиздить тех, кто на меня нападает?

– Нет. Это значит, что ты всегда можешь выстроить рамки так, как комфортно тебе, и не чувствовать при этом себя виноватым.

– А как это сделать? – спрашивает Джованни.

– Просто не бойся разочаровать окружающих. Ты имеешь полное право быть тем, кем хочешь.

– Да! – кричит Джованни. – Ты, на хрен, права.

– Так ты никогда не будешь забывать, кто ты такой. И тебе не будет плохо.

– Да!

– В следующий раз, когда кто-нибудь заставит тебя оправдывать чужие ожидания, вежливо улыбайся и говори: «Да, и кстати, я гей. Сожалею, если разочаровал, но это ваши проблемы».

– Да! – ликует Джованни.

Каролина снова утыкается в свою книгу. Джованни долго молчит, а потом говорит:

– Только Антону не говори, что я тебе рассказал. Он будет надо мной угорать.

– Он и так тебе не отвечает уже три месяца.

– Неправда. Мы с ним общались в конце июня.

Джованни загадочно улыбается и добавляет:

– Плотно.

После полуденного отдыха за нами приезжает автобус. Мы едем за едой и другими покупками. Пока добираемся до города, проезжаем несколько церквей и завод, мусорный полигон и лес, вырубленный под лесопилку. По обочинам дороги бабки, обмахиваясь газетами, продают морковь и картошку. На автобусных остановках валяются осколки стекла. Дети ездят на велосипедах. Деревенские домики стоят вперемежку с обшарпанными бетонными многоквартирниками. У каждого на торце мозаика, изображающая счастливое будущее.

Автобус останавливается рядом с военторгом. Рая уходит снимать деньги в банк. Недалеко припаркована машина. «Девятка», на заднем стекле которой схематично изображен человек, трахающий свастику. Рядом с ней, на скамейке, сидят двое. Джованни рассматривает их в окно. Полная, растрепанная женщина и худой мужчина. Они пьют пиво из трехлитровой бутылки. У мужчины шеврон с черепом и протез вместо ноги. Женщина наливает пиво в пластиковый стаканчик. Мужчина смотрит на Джованни через стекло, и Джованни отворачивается.

В супермаркете, пока Рая с Каролиной нагружают тележку едой, баторские разбредаются по магазину. Мы с Джованни втихаря берем по бутылке пива. В лагере алкоголь запрещен, и теперь мы вне закона.

Магазин наполняется шумом. Между полок снуют громкие, смуглые люди в обветшалой одежде. Они галдят на непонятном языке, яростно жестикулируют и расталкивают покупателей. Продавцы растеряны, а покупатели стараются не дотрагиваться до них.

– Цыги, – шепчет Джованни. – Я слышал, они едят детей…

Мое внимание привлекает девочка лет тринадцати, держащая на руках смуглого младенца с черными кудрями. Девочка бегает между полок и кричит вместе со всеми. Младенец вертится туда-сюда, рискуя сломать себе шею, но девочка не замечает этого. Пару раз она случайно задевает младенца головой о стеллаж. У нее резкие, агрессивные движения, звериные повадки и безумные глаза. Я стараюсь не думать об этом.

Джованни шепотом рассказывает, как год назад, приехав в летний лагерь, он пошел купаться на озеро. Туда тоже нагрянули цыгане – из ниоткуда, целым табором – и мылись в воде. Купальщики, очень удивленные, ушли, а вода у береговой линии была в грязной мыльной пене.

– Животные, – говорит сквозь зубы Тоня.

– Почему ты так думаешь? – спрашиваю я.

– Да вы посмотрите на них, репортер.

– Я вижу людей.

– Они шумят, и от них воняет.

– Они просто другие.

– Ну и что, – упорствует Тоня. – Другие, не другие. Это не повод так себя вести.

– О них никто не заботится, кроме них самих.

– Почему?

– Не знаю, – говорю я, на секунду задумавшись. – Просто почему-то так повелось.

Несколько месяцев спустя я узнаю, почему Тоня так ненавидит цыган. Раньше у нее был друг, с которым они вместе росли в детдоме. Однажды он шел ночью, и к нему пристали цыгане. Тониного друга зарезали в лесу. Забрали телефон и деньги, пятьсот рублей. Но тогда я этого не знал. А если бы и знал, что бы я сказал Тоне? Она уже все для себя решила.

Цыгане еще минут десять галдят, а потом исчезают так же быстро, как пришли. Продавцы бегают по магазину и проверяют, все ли на месте.

Закончив с покупками, мы садимся в автобус и едем обратно. Бабки по обочинам уже сворачиваются. У них закончился рабочий день. Церкви стоят на месте, и от их шпилей отражается закатное солнце.

– Почему одни старухи вокруг? – спрашивает Тоня.

– Меня больше интересует, почему ни у кого из них нет масок, – говорит Федор Петрович, прислонившись к окну.

– А смысл? Они все равно ни от чего не защитят.

– Пожилые люди в группе риска. Для них болезнь все равно что смерть.

– Ой, Федор Петрович, вас послушать, так и жить вообще не стоит. Может, им дышать хочется.

– Дышать захочется, когда их свалят как бревна в переполненной больнице, где они умрут от пневмонии.

– Ой, Федор Петрович… – закатывает глаза Тоня и отворачивается.

После ужина (мы с Джованни опять таскаем тарелки) остается последний урок – история.

Федор Петрович рассказывает о предпосылках революции 1917 года. Я записываю лекцию на диктофон. Есть пара удачных диалогов. Может, удастся их куда-то вставить.

– Таким образом, – рассказывает Федор Петрович, – октябристы не хотели…

– Стоп, что за октябристы? – спрашивает Джованни.

– Ну ты и тупой, – говорит Тоня. – Это те, кто родились в октябре.

На улице темнеет. Федор Петрович напоминает об уроке астрономии. Он зовет всех посмотреть на звезды и прикоснуться к бесконечности, но студенты реагируют без энтузиазма. Федор Петрович ищет поддержки в нас с Джованни, и мы заявляем, что очень заинтересованы в бесконечности и обязательно придем.

– Только мне нужно успеть на мост, – добавляет Джованни.

Мост – единственное место, где ловит связь. До него неблизко, полчаса ходьбы через лес. Студентов отпускают только в сопровождении преподавателя. Джованни просит Федора Петровича пойти с ним. Но тот не может, нужно готовиться к уроку по астрономии.

– Ничего, давайте я схожу, – говорю.

Я не преподаватель, но все-таки взрослый, и Федор Петрович дает согласие. К нам с Джованни присоединяется Андре (ей тоже нужно позвонить), а еще Станислав, которому хочется проветриться.

В сумерках мы идем через лес по тропинке. Воздух – как теплая стоячая вода. Джованни говорит о любимых актерах, Андре – о Ксавье Долане и Дереке Джармене, а Станислав больше молчит. Ему душно.

На мосту все разбредаются в разные стороны. Здесь каждый звонит близким – родителям, а если их нет, друзьям. Джованни звонит какому-то своему парню, с которым у них напряженные отношения, и говорит, что соскучился. Андре звонит маме. Кажется, она рассказывает ей об осах.

– Это было очень страшно и очень комично, – тихо говорит она в трубку. – В такие моменты я рад, что тебя рядом со мной нет.

Потом мы с Джованни торжественно достаем бутылки пива, уже теплые, и выпиваем их на мосту. Андре отказывается, она на антидепрессантах. Станислав тоже не хочет, у него кружится голова. Обратно в лагерь мы идем по темному лесу.

Нам попадаются люди. Двое мужиков и «Жигули», застрявшие в овраге. Мужики просят помочь, и мы соглашаемся. Вшестером мы еле-еле вытаскиваем машину. Мужики основательно поддатые.

И тут Андре выдает:

– Помогать пьяным садиться за руль – безответственно.

– Это что еще за питерские разговоры… – удивляются мужики.

– Они могут кого-то сбить на дороге, и это будет на нашей совести, – продолжает Андре, обращаясь ко мне.

– Ну, предлагаю обсудить это в лагере, – отвечаю я.

– Постой, – один из мужиков, рыжеволосый, берет меня за плечо. – Стрельни мне сигарету.

– Пожалуйста, – я протягиваю ему пачку. – Угощайтесь.

– Возьму с запасом? – спрашивает он и забирает пачку целиком. – А вы откуда сами, пацаны? Мы вас тут раньше не видели.

У меня есть правило: находясь в области, никогда не говорить, что я из Москвы. Это самый легкий способ получить на пустом месте. Так что я давно выбрал себе небольшой городок, в котором я никогда не был и который стал моей второй родиной.

– А мы, – говорю, – из Чехова.

– Это где?

– Гоголевский район, Пушкинская область, – отвечает Андре, а Джованни хихикает.

Мужики напрягаются.

– Смешно, да, пацаны? – спрашивает рыжий.

– Да нет, все в порядке, – я беру Андре с Джованни под руки. – Ну, мы пойдем. А сигареты курите на здоровье.

– Погоди, тебя никто не отпускал. Я что-то смешное сказал?

– Что вы, вовсе нет.

– А чего он угорал тогда?

И тут Андре говорит:

– Угорал: а.

– В смысле, угорала?

– Угорал: а, – повторяет Андре.

– Ты что, баба что ли?

Андре вздыхает.

– Нет, блядь, бензовоз.

Я удивленно смотрю на нее. Это точно та Андре, которую я знаю?

Рыжий тоже удивлен. Он спрашивает:

– Чего?..

– Давайте я не буду объяснять, – отвечает Андре. – Вам это покажется слишком сложным.

– Нет, ты объясни…

– Милостивый боже, зачем я это начала… – говорит Андре. – Хорошо, если вам и правда так интересно. Я – гендерквир.

– Кто?

– Гендерквир. Небинарная персона, если так проще. Это практически одно и то же, хотя есть небольшие различия.

– Какая еще, блядь, персона?

– Я же говорю, для вас это будет слишком сложно.

– Хули ты меня лечишь?

– Если вам правда интересно, я готова рассказать. Но я вас предупреждала… Итак, наше бинарное общество привыкло думать, что существует только два гендера – мужской и женский. Однако бывают люди, которые сочетают в себе их оба, относят себя к другим гендерам или не имеют их вообще. Я же предпочитаю отказаться от любых идентичностей и быть вне рамок. Отказавшись от идентичности, я сочетаю в себе их все. Вы можете сказать: но ведь получается, что между агендерами и гендерквирами тогда должен стоять знак равенства… Может быть, но я так не думаю – небольшие различия все-таки имеются. Я предпочитаю использовать женские местоимения, потому что они позволяют выйти за укоренившиеся гендерные рамки. Для многих людей такой подход может казаться непривычным и вызывать тревогу, поэтому я привыкла, что меня мисгендерят, и не сильно против, если по отношению ко мне употребляют конвенциональные местоимения. Однако совет на будущее: если вы общаетесь с небинарной персоной, советую просто спросить у нее, как он: а предпочитает себя называть. Это позволит вам не обидеть человека и не попасть в неловкое положение.

Рыжий слушает Андре, открыв рот. Когда Андре заканчивает говорить, он спрашивает:

– Ты что… пидор?

Вперед выходит Джованни.

– Это я пидор, – говорит он гордо. И сразу добавляет: – Сожалею, если разочаровал, но это ваши проблемы.

Мужики теряют дар речи. Потом они переводят взгляд на Станислава.

– А этот чего молчит?

– Он неразговорчивый, – говорю я.

– Итак, – рыжий загибает пальцы. – Пидор… небинарная персона… молчаливый качок-даун… а ты кто?

– Да так, никто, – говорю.

– …и обычный хуеплет идут куда-то ночью. Ну и что нам делать со всем этим?

– Вытрясем их, а потом пускай уебывают, – предлагает второй.

– А если я пидоров терпеть не могу? – спрашивает рыжий. – Вот они мне совсем не нравятся.

– Это факт исключительно вашей биографии, – опять встревает Андре.

– Что? Тебя как звать-то самого?

– Андре.

– Какой Андре, ты что, блядь, из Америки? – рыжий переводит взгляд на Джованни. – А тебя как, мудень?

Джованни, собравшись с духом, отвечает:

– Джованни Помогатти.

Секунду-другую они смотрят на Джованни, а потом начинают хохотать.

– Они нас разводят. Я тебе говорю, они нас наебывают. Эй, пидоры, вы нас наебываете?

– Нет, – стоит на своем Андре.

Рыжий думает, а потом спрашивает своего друга:

– Слушай, а может, ебнем их здесь? Закопаем в лесу и заберем деньги. И никто их не найдет.

– Да никто искать и не будет, – отвечает второй. – Кому нужна эта нечисть.

– Мы вас всех победим, – говорит рыжий, надвигаясь на нас. – Слышите, суки? Тогда победили, и теперь победим.

Я читаю ненависть в их глазах. Они надвигаются. Весь их вид свидетельствует об опасности, и я не знаю, что делать.

И тут случается чудо. Станислав падает в обморок.

Я, правда, сначала этому не обрадовался. Очень рассчитывал на его мускулы. Станислав, конечно, мухи не обидит, но выглядит внушительно.

Но Станислав оказался умнее и нашел способ одержать победу без боя.

– Эй, широкий, – остановившись, говорит рыжий. – Ты чего?

Я понимаю: сейчас или никогда.

– Он эпилептик, – говорю. – У него бывают припадки. Он может умереть. Мужики, ради бога, докинете до больницы? Богом молю, не оставьте в беде!

– Хули ты втираешь… – начинают они неуверенно.

– Господи, только бы не умер, – причитаю я. – Живи, Станислав, дорогой. Врача! Мужики, нужно полицию вызывать. Есть телефон у кого? Будете понятыми? – я притворяюсь, что трогаю пульс. – А нет, все. Поздно. Отдал богу душу…

После этих слов они садятся в свои «Жигули», дают по газам и скрываются в темноте.

– Станислав, – сказал я. – Отлично сыграно, ты гений. Все, они ушли, вставай.

Но Станислав не встает.

Оказалось, он и правда упал в обморок. И не от страха, как могло показаться, а от нарушения кровообращения мозга. Большому телу нужно много кислорода. Упал Станислав очень правдоподобно, и это правдоподобие, надо думать, спугнуло тех двоих. Можно сказать, Станислав сыграл по Станиславскому.

Когда мы растормошили его, Станислав долго нас не узнавал. Потом он сказал:

– Мы к звездам опаздываем.

Хочется верить, что в этой фразе содержалась метафора, но, скорее всего, Станислав говорил буквально. Мы правда опаздывали на урок астрономии, и нужно было спешить. На всякий случай мы взяли Станислава под руки.

И вот мы идем по ночной дороге, хорохоримся и ругаем этих алкашей. Особенно неистовствует Джованни.

– Средь бела дня! – кричит он, хотя давно стемнело.

Андре шутит, что если бы здесь была Тоня с ее метательными ножами, для мужиков все могло закончиться куда хуже.

Придя в лагерь, Федора Петровича мы обнаруживаем в одиночестве. Он сидит и курит сигарету, смотря на темное небо.

– Федор Петрович, вы давно курите? – спрашивает Джованни.

– Попросил у Каролины, – говорит Федор Петрович, закашлявшись. – Если хочешь знать, Иван, то мне не понравилось.

– А как же урок?

– Сегодня урок отменяется, – мрачно отвечает Федор Петрович и показывает пальцем на небо.

Небо затянуло серыми облаками. Кое-где видны несколько звезд, но они тусклые и далекие.

– Я столько всего хотел рассказать, – сокрушается Федор Петрович. – Я же специально все сверил с прогнозом. Там было сказано, что ночь будет ясной. Там даже сейчас так написано.

– Свечки тоже не будет? – спрашивает взволнованно Джованни.

– Ну, все-таки не факт, что будет дождь, – говорит Федор Петрович.

– Не должно быть, – подтверждает Андре. – Это просто облака.

– Ну да, – соглашается Джованни, чуть успокоившись, – Если бы в них был дождь, он бы уже пролился.

Мы рассказываем Федору Петровичу о нашей встрече на темной дороге.

– А, эти, – протягивает Федор Петрович. – Я их знаю, они работают в соседней церкви. Обычные мужики, только наших почему-то недолюбливают. Когда выпьют, могут немного побуянить. Я с ними как-то познакомился, когда мимо церкви проходил. Они меня подкинули на машине. Сказали, я нормальный парень, только шевелюру нужно сбрить.

– Они хотели нас ограбить! – возмущается Джованни. – Они думали, что у нас есть деньги. Представляете, Федор Петрович? У нас – деньги.

– Конечно, – отвечает Федор Петрович. – По их меркам, у вас и правда есть деньги.

Свечка начинается в девять вечера.

Мы разводим костер. Федор Петрович пытается сделать это при помощи бересты, но только обжигается, и наконец сдается, когда Каролина приносит жидкость для розжига. Все садятся в круг и по очереди рассказывают о том, что их волнует. Слово берет Андре.

– Знаете, для меня даже выйти на улицу – иногда настоящее испытание. Но за эти две недели со мной произошли удивительные метаморфозы, и теперь я нахожу силы преодолеть все плохое, – говорит она.

Я вижу, что Джованни, сидящий недалеко от нее, ерзает на месте. Он немного волнуется.

– Я просто хочу поблагодарить всех, кто здесь сидит, – продолжает Андре. – Я очень редко чувствую себя понятой, и здесь мне это почти удается.

Когда Андре заканчивает говорить, ей хлопают, а потом Джованни вскидывает руку, и слово дают ему.

Джованни рассказывает о нашем приключении в лесу. О том, как он нашел способ противостоять давлению мира, и как ему это понравилось.

Глаза Каролины и Раи расширяются. Перебив его, Рая объявляет, что с завтрашнего дня в лагере ужесточат правила безопасности, а Каролина поясняет, что во время их разговора с Джованни она имела в виду немного другое. Джованни смеется и замечает, что не нужно волноваться, такие ситуации только закаляют людей, лично его это закалило и научило любить себя, так что ему больше не нужно целовать себя в лобик.

– Так что я просто хочу, чтобы с вами все было хорошо, – подытоживает он. – Ведь я вас всех очень люблю.

Потом говорят другие. Когда свечка заканчивается, мы сидим у костра и жарим сосиски. Я спрашиваю студентов, чем они намерены заняться, когда вернутся из лагеря. Все отвечают одно и то же: продолжить учебу, сдать экзамены. Нет, уточняю, что вы будете делать потом? Вадим хочет стать архитектором. Тоня – тренером. Андре – писательницей. Джованни – актером. Станислав хочет установить рекорд по поднятию тяжестей. И так далее.

– Ты не боишься, что не получится? – спрашиваю я Тоню.

– Нет, почему? Главное, что этот еба…

– Тоня!

– Простите, Рая, я хотела сказать, этот долбанный вирус уже закончился.

– Тебе было тяжело во время пандемии? – спрашиваю я.

– Да, из-за нее в прошлом году отменили лагерь. Ну и маски эти всех зае…

– Тоня!

– Простите, всем надоели. Но теперь она кончилась, и самое плохое позади.

– Вдруг еще какой-нибудь вирус нападет.

– Мы и с ним справимся.

– Оптимистично.

– Ну а чего грустить. Вон, Федор Петрович считает, что все обречено рухнуть…

– Я так не считаю, – отвечает Федор Петрович, глядя в огонь. – Я этого опасаюсь.

– Потому что вы пессимист, Федор Петрович.

– Я преподаватель истории. История нужна нам, что извлекать уроки из прошлого. Смотря в прошлое, мы можем догадываться, что нас ждет в будущем. Лично я в прошлом ничего обнадеживающего не вижу.

– А я думаю, все будет хорошо, – говорит Тоня.

Федор Петрович хочет возразить, но Каролина не дает ему.

– И это правильно, – говорит она. – Однако время позднее, и поднимается ветер. Пора спать. Быстро все по палаткам.

Джованни предлагает ей потушить костер по-пионерски, но Каролина отказывается.

Перед сном мы с Джованни выкуриваем последнюю сигарету. Он рассказывает мне, как однажды играл главную роль в какой-то короткометражке. Режиссер привязал ему гирю к голове и заставил тонуть в ванной.

Мимо нас проходит к своей палатке Федор Петрович.

– Федор Петрович, будете? – Джованни протягивает сигарету.

– Нет, спасибо, Иван, – говорит Федор Петрович, – Капля никотина убивает лошадь.

– Но ведь вы не лошадь.

– Хотел бы я быть ей.

– Федор Петрович, можно вас спросить, – говорю я. – Почему вы так мрачно настроены?

– Не знаю, – говорит он. – Наверное, я и правда пессимист.

Помолчав, он добавляет:

– Просто мне кажется, что мы все животные. И скоро мы вспомним об этом.

Пожелав нам спокойной ночи, он уходит к себе в палатку.

– Перечитал новостей человек, – хмыкает Джованни и тушит сигарету, – Если не давать себе отдыха, можно в один день сойти с ума от всей этой чернухи. Чердак протечет.

Я соглашаюсь. Мы с Джованни договариваемся, что завтра сходим на речку, и разбредаемся по палаткам. Проходя мимо палатки Вадима, в которой еще горит свет от фонарика, я слышу, как кто-то шепчет:

– Observe… наблюдать. Experience… переживать. Remember… запоминать. Observe… наблюдать. Experience… переживать. Remember…

Уже у себя, застегнув спальный мешок, я думаю обо всем, что произошло за день. Надо бы это записать, чтобы не забылось. Конечно, есть диктофон. Но всегда стоит подкреплять аудиозапись заметками. Как показывает практика, из них получаются лучшие детали.

Сон долго не хочет приходить ко мне, как будто я забыл что-то важное – и я силюсь вспомнить, что именно. Так ничего и не вспомнив, я расслабляюсь, задумываюсь о другом, и моя мысль уносится далеко. Свернувшись в спальном мешке, я наконец-то засыпаю.

Гроза разбудила меня под утро, часа в четыре. Проснувшись посреди ночи от грохота, я первым делом посмотрел на часы. Приоткрыв вход, я выглянул на улицу, но увидел лишь полутемные очертания других палаток, скрытых от меня завесой дождя.

Слушая громовые раскаты и шум ливня, вдыхая запах сырости, я лежал в своей палатке и думал о том, что, может быть, весь мир в это время слышит то же, что и я – и до некоторой степени это была правда. Гроза была такой сильной, что все обитатели лагеря, жители города и окрестных деревень в то ранее утро проснулись в постелях и слушали гром.