При всех ужасах плена – а ужасов хватало – все иногда становилось настолько нереальным, что походило на сон. События не укладывались в умственные категории, и мозг зависал, как пытающийся делить на ноль компьютер. Появление Брана, ворвавшегося в его кабинет со словами: «Вы нужны Тоннеру, в родильной лаборатории один танцор отказывается мыть посуду» – принадлежало к числу таких событий.

Не став задавать ни одного из пришедших в голову вопросов, Дафид сказал: «Хорошо», встал и вслед за Браном отправился в лабораторию.

Когда они вошли, Тоннер стоял у какого-то механизма и разговаривал с Корхемом. Он поглядел на Дафида через комнату, почти не скрывая ухмылки. Тоннер радовался, когда Дафиду приходилось туго.

Дафид двинулся к ним, но Тоннер кивнул в другую сторону. Невысокий плотный мужчина неопределенного возраста стоял у одной из искусственных утроб и прямо-таки лучился возмущением. Дафид его не помнил.

– Здравствуйте, – обратился к нему Дафид. – Я Дафид Алькор. Мы не…

– Это вы послали меня на… – танцор театрально взмахнул рукой, обведя все вокруг, – на эту каторгу?

Дафид не стал закрывать глаза, не стал прятать лицо в ладонях. Легко было представить себе, как этот разговор будет повторяться, слово в слово, в ближайшие дни: бесконечная вереница людей, лучших в своем деле, которое, с точки зрения карриксов, не стоит и плевка. Теперь они стали уборщиками, плотниками, разнорабочими и, конечно, очень злились. Карриксы, видимо, не понимали, как унизительна для человека потеря статуса, а если и понимали, это их не волновало.

Дафид подавил вздох и ответил:

– Да, мне пришлось провести некоторые перестановки в связи с требованиями карриксов. Я пони…

– Я – Фер Каннедан, – произнес человечек, явно ожидавший, что его имя знакомо собеседнику. К удивлению Дафида, так и оказалось. Когда он был ребенком, тетушка Доринда водила его на невероятно сложную балетную постановку в Ирвианском концертном зале. И затем без умолку говорила о шедевре Фера Каннедана. После этого она выделила его труппе деньги на ближайшие десять лет.

– Хореограф. – Дафид с легким поклоном пожал человечку руку. – Моя тетя, Доринда Алькор, высоко вас ценила.

Он надеялся, что имя тетушки разрядит обстановку, но фокус не прошел.

– Будь она здесь, она бы не допустила такого никудышного руководства! – сказал Фер.

– Я рад, что ее здесь нет, – ответил Дафид, – хотя соглашусь, что как организатор она лучше меня. И все же нам приходится…

– Немедленно отмените это нелепое назначение!

– Боюсь, я не смогу…

– Немедленно, – еще настойчивее повторил человек. Дафид видел, что скрывается за его наигранной надменностью. Бесконечный страх и унижение, мучившие всех. Как же важны были сейчас крошечные остатки власти над собственной судьбой – кроме этих остатков, у них не имелось ничего. Танцор стоял, сжимая кулаки, и дрожал, колеблясь между вспышкой ярости и приступом рыданий.

Дафид опустил ладонь ему на плечо. Он не знал, упадет Фер ему на грудь или бросится бежать. И был готов к тому и другому.

Но Фер вдруг подогнул колени и вскинул одну руку над головой, а другую опустил, почти коснувшись пола. На долю секунды Дафиду показалось, что он начинает какой-то танец.

А потом опущенная рука взвилась вверх в молниеносном апперкоте, и произошло нечто из ряда вон выходящее. Все потемнело, и Дафид обнаружил, что сидит на полу. Бран прижимал к его лицу холодный компресс. Тоннер ухмылялся у дальней стены – точь-в-точь ребенок, обрадованный неожиданным подарком. Остальные таращились, не скрывая изумления.

Маленького хореографа нигде не было видно.

Его синен… помощник? Надсмотрщик? Сотрудник? Дафид не мог сказать. Кем бы ни был этот синен, он прокручивал составленный Дафидом в стиле каррикса-библиотекаря отчет о происшествии в лаборатории Тоннера. Свидетелей было слишком много, чтобы замять дело, а Дафид знал, что карриксы реагируют на открытое неподчинение резко и безжалостно. Он надеялся избежать худшего.

Хотя ему, конечно, хотелось посмотреть, как Феру Каннедану надерут задницу.

Дафид видел, как рядом с ним смяли солдата, будто тряпичную куклу. Он участвовал в бою, положившем начало геноциду целого вида. Он навлек смерть на таких же людей, как он сам, – в том числе на тех, кого называл друзьями, и на любимую женщину. Он видел свою планету в оковах. И удивлялся, что после всего этого насилия может переживать из-за пощечины.

Синен рядом с ним дернул торчавшими изо рта щупальцами. Похоже на чихание, подумал Дафид, хотя и не понимал истинного смысла этого движения. Полуразум на груди маленького создания хранил молчание. Возможно, для синенов это было равносильно закатыванию глаз или вздоху в адрес глупой, не понимающей простых вещей мартышки.

Затем синен выдал более внятные звуки, в которых Дафид распознал речь. Миг спустя коробочка заговорила своим ровным, невыразительным голосом:

– Ты поместил финальное высказывание в центр доклада.

Дафид всмотрелся в светящиеся фигуры, что плавали перед ним, пытаясь понять, где он допустил ошибку. Письменная речь карриксов была для него чуждой, как птичий щебет, он с большим трудом составлял даже самые простые сообщения. К тому же после удара Фера Каннедана у него ныла челюсть.

Фер Каннедан, чью жизнь он пытается спасти.

– Не вижу, – сказал Дафид. Синен дотянулся до фрагмента сияющего золотистого конуса и переместил его вправо.

– Но разве это… – Дафид обхватил голову ладонями. – Разве это не значит: «Я не обеспечил его послушания»?

– Нет, – ответил синен. – Ты указываешь на то, что доклад не закончен. Это подразумевается.

Он развернул конус, наклонив острие градусов на тридцать. Да, конечно. Разумеется. Теперь все ясно. Хотелось придушить маленького козлоспрута и начать биться головой о стол – до отключки.

– А полуразум не может сделать это за меня? – спросил Дафид, с отвращением отмечая скулящие нотки в своем голосе.

– Я запрошу, – сказал синен, и Дафид сник, угадав, что маленький инопланетянин ждал от него признания ошибки.

– Пожалуйста, не спрашивай, – сказал Дафид. – Я продолжу учиться.

– Если предпочитаешь.

Письменная речь была не столько языком, сколько рисованием в общем информационном пространстве. Каждая фигура, похоже, имела сотню различных значений в зависимости от местоположения, соседних фигур и контекста «так сказать, документа». Для Дафида этот язык не был набором звуков или картинок. Скорее это напоминало стихи, записанные при помощи хитроумных математических обозначений. Спасало лишь то, что ему давали время на оформление до подачи окончательного варианта. Он рисовал, перерисовывал, перетасовывал символы, пока глаза не начинали слепнуть, и Экур-Ткалалу приходилось мучиться только с окончательной версией его детского лепета.

Дафид вызвал из воздуха еще одну фигуру, и на полученной от синена маленькой доске загорелся зеленовато-голубой квадрат, который можно было расширять, поворачивать вокруг оси и совмещать с другими объектами. Синен не реагировал, так что Дафид, возможно, сделал все правильно.

Это было истинной пыткой. Он совсем извелся. Тело налилось тяжестью и горело, как от тяжелого недосыпа. Пока он возился, начали поступать первые сообщения от обломков человечества, растащенных карриксами по всей галактике. Дафид успел просмотреть всего один, от женщины по имени Амес Софар, прибывшей в какую-то Эстианско-Морокскую звездную сеть, где местный гар должен был осмотреть ее и решить, пригодны ли люди для включения в арантину. Совершенная невнятица – и Дафид ожидал еще сотен подобных случаев. Экур-Ткалал, хранитель-библиотекарь человеческой доли и хозяин Дафида, похоже, с удовольствием свалил все заботы на него. Это ободряло. Он считал, что каждое новое знание открывает новые возможности.

И все же, просыпаясь по утрам, он вспоминал, как один преподаватель не слишком престижного университета заставлял студентов оценивать работы однокурсников. Дафид не знал, чем занимается Экур-Ткалал, когда не дает ему заданий, но начал подозревать, что пренебрежение к работе с животными переросло у синена в пренебрежение ко всякой работе.

Может, это было к лучшему.

– Ты не запечатлел доклада, – сказал синен. – Если ты не запечатлеешь доклад, он не поступит в архив.

– Да-да, – отозвался Дафид, – я понимаю.

Он перепроверил светящиеся фигуры, подчистил синтаксис, надеясь, что допустил не слишком много ошибок, и принялся смотреть, как гаснет свечение. Синен воздержался от замечаний и удалился, прохлюпав что-то про себя. Дафид сложил и убрал в карман маленький проектор – до тех пор, пока не настанет время для нового мозголомного доклада.

В садике было тихо. Слабый ветерок ласково шевелил ветви деревьев. По мощеным дорожкам скользили солнечные пятна и тени, листья почти успокоительно постукивали друг о друга. Дафид раскрыл рот чуть ли не до боли в суставах, а потом еще шире. Затем опустил веки, и в голову тут же хлынули мысли. Столько дел, столько проектов, требующих его внимания, – трудно удержать в памяти. Он вспоминал об одном деле и забывал о другом. Самых важных, пожалуй, насчитывалось не больше дюжины, но он крутил их в голове часами, и порой казалось, будто он стоит под водопадом мыслей. Дафид был уверен, что с такой набитой головой не уснешь – но сейчас проснулся от стука шагов.

Он узнал Джеллита по походке. Если бы он не проснулся, разбудил бы его Джеллит или оставил бы в покое? Чего он хотел на самом деле: чтобы Джеллит разбудил его или оставил в покое? Он с трудом разлепил глаза.

Брат Джессин вошел в сад с круглыми глазами, опустив сжатые в кулаки руки. Заметив Дафида, он отшатнулся, но затем, видимо, расслабился. Высокий и худой, он стал хромать уже после того, как покинул родные места. Сестра была намного ниже его и далеко не такой угловатой. Дафид видел сходство между ними только в теплом оттенке кожи и очертаниях глаз и губ.

Дафид сел прямо. В небе за облачной завесой проступали розовые огоньки, медленно спускавшиеся к планете. Ветер переменился и теперь доносил запах гниющих растений, смешанный с вонью жженого пластика. По мере приближения Джеллит шел все медленнее, его взгляд скользил по подбородку и шее Дафида – так врач осматривает больного. Наконец он окончательно расслабился.

– Ты уже слышал, – сказал Дафид.

– Слышал. Думал, все хуже. Мне рассказали, что ты прямо-таки шлепнулся на пол.

– Верно. Для такого коротышки у него зверский удар. Надо было пойти учиться танцам, когда меня задирали в начальной школе.

– И что дальше? – спросил Джеллит.

– Я только что составил доклад с упоминанием об этом. Пытаюсь создать впечатление, будто я в отместку переломал Феру руки и ноги.

Джеллит прислонился к дереву, скрестил руки на груди:

– А как поступишь на самом деле?

– Поговорю с Андермус, потом, может, и вправду что-нибудь ему сломаю.

– Ну а если серьезно?

Дафид ощупал синяк кончиками пальцев:

– Серьезно? Не знаю. Я не могу оставить это так, и я не хочу терять доверие людей. Надо, чтобы общество наказывало за несоблюдение норм и правил, а не разрешало Дафиду Алькору мстить за себя.

– А если бы он врезал Тоннеру? – спросил Джеллит. – Или мне?

– Все было бы проще. Ты бы сумел его подначить?

Джеллит вздернул бровь:

– Готов попробовать. Но ты в порядке?

– Насколько можно ожидать.

– И насколько? Если честно?

Дафид ощутил, как западают на выдохе его ребра. «Честно» – простое, но опасное слово. Весомое.

– Не знаю. Вот именно, не знаю. Не могу позволить себе такой роскоши – знать. Чувствую себя нормально, если не считать, что я заснул посреди дня. Челюсти и до удара болели – я стискиваю их во сне. И спина болит. И голова. Все нормально.

Джеллит ссутулился. Боль в его глазах выглядела эхом боли Дафида, которому это совсем не понравилось.

– Извини, – сказал Джеллит.

– Раньше было проще, – сказал Дафид. – Раньше у нас была Илси. – (У Джеллита перехватило дыхание.) – Нет, я не сержусь. И ни в чем тебя не виню. И надеюсь… ну то есть, надеюсь, и ты меня не винишь. Но пока она была здесь… – Дафид запнулся, снял с шеи квадратный полуразум, закинул его под сиденье и пошел прочь из комнаты. Джеллит последовал за ним. Дафид понизил голос: – Пока она была здесь, здесь был и тот шпион. Наша связь с войной. Я все думаю, что мы пожертвовали слишком многим ради капли надежды, а лишившись ее…

Дафид ощутил слезы на своих глазах. Он понимал, что носит в себе горе, но не чувствовал этого горя, наблюдая только его симптомы. Джеллит подошел вплотную, обнял Дафида за плечи и притянул к себе. Другого Дафид оттолкнул бы, но Джеллит столько потерял, что и сам нуждался в утешении, и Дафид не посмел ему отказать, продемонстрировав свою уязвимость.

– Если у нас и остались союзники, мне до них не достучаться, – сказал он глухим от слез и отчаяния голосом. – Единственным средством была Илси с ее шпионом. А они ушли.

– Нет, – выдохнул Джеллит.