Сидевший перед ним мягкий лотарк был велик для своего вида и выглядел печальным из-за редкой, свалявшейся шерсти вокруг глаз. Пока Дафид составлял вопрос, он разглядывал сад, как заскучавший в церкви ребенок. И временами покусывал тыльную сторону ладони или запястье.

Когда Дафид сел на место, лотарк осмотрел светящиеся фигуры, влажно кашлянул, поднялся и вышел. Через несколько минут явился другой мягкий лотарк, передвинул пару символов и скрылся. Еще через несколько мигнут подошел третий охранник и добавил новые виртуальные объекты, уточнявшие и дополнявшие первоначальные символы. Разговор занял большую часть дня.

Ты спрашиваешь об эпикайнотах и великой утрате. Да, многие мягкие лотарки были там, когда это случилось. Эпикайноты были сильным врагом. Умным и беспощадным. Карриксы обнаружили их за несколько сот лет до того, и те сражались не хуже бессмертных, хотя сами бессмертными не были.

Конец настал неожиданно. Те, кто находился внутри мира-дворца, не спаслись. Эпикайноты открыли взаимодействие полей, при котором один безвредный луч резонировал с другими, усиливая их, так что каждый в отдельности не стоил внимания, но вместе они сливались в опустошительный поток. Кора того мира растворилась за какой-нибудь час. Башни, моря и рождавшие карриксов пруды исчезли в огне и кипящем камне. В конце концов эпикайноты погибли, однако их оружие осталось. Теперь карриксы используют какую-то его разновидность, если хотят полностью уничтожить планету. Оно по-прежнему очень эффективно против неподготовленного противника.

Дафид бережно стер символы, внимательно следя за тем, чтобы они не попали в архив, и составил следующий вопрос:

– Что сталось с Совран после гибели первой планеты?

Совран умерла вместе со своими библиотекарями. Часть архива пропала, хотя многое сохранилось на других планетах. Безвозвратно пропали только те сообщения, что не пересылались за пределы планеты. Доли, обитавшие только на той планете, вымерли. Но остались другие животные в других местах. Карриксы живучи и крепки. Они не оплакивали свой погибший мир. Что есть, есть. Они обратились против эпикайнотов, покончив с ними и родственными им видами.

Дафид снова передвинул символы:

– Как карриксам удается пережить кончину Совран?

После этого он пошел обедать. Вернувшись, он увидел, что два мягких лотарка переставляют фигуры. Заметив его, они удалились.

Совран рождается в личных яслях, там она создается, разрабатывается и отбирается по принципу наибольшей эффективности. На случай каких-либо потрясений внутри империи всегда есть готовая Совран. Когда рожается многообещающая новая дочь, ей устраивают встречу с матерью, и место занимает выжившая. Время и старость ослабляют всех и вся, но не Совран. Она умирает прежде, чем ее подточит энтропия жизни.

И всегда есть запасные яйца, готовые в случае нужды породить новую.

Личные ясли есть в каждом мире-дворце. Сотни их располагаются в должном порядке.

Когда эпикайноты уничтожили первую планету и голос Совран замолк, ясли этого мира открылись и выпустили Совран. Здешние библиотекари стали прежними библиотекарями. Империя повернула свой взгляд на несколько градусов, и все пошло так же, как прежде. Вот она, стойкость карриксов, с которой ничто не сравнится. Каждый способен стать тем оружием, в котором есть нужда. Никто из них не ценится, потому что никого нельзя оценить.

Мы тысячелетиями ждали падения империи, но она поднимается из любого обломка. Она обращает в прах любого врага. Другие существа ощущают и оплакивают потери, другие цивилизации устают от войны, но карриксы сами – война. Они не оплакивают своих мертвецов, они ликуют, ведь слабые уступили место сильным. Они не устают от насилия. Они никогда не станут иными. Война для них закончится, когда догорит последняя звезда и умрет все живое. Не раньше.

К тому времени как Дафид стер последние символы, показались звезды – светящиеся точки, почти скрытые решеткой карриксов и разливавшимся до горизонта свечением мира-дворца. Маленький фонтанчик тихонько бормотал, словно не смел пожаловаться вслух. Дафид зашевелился не сразу. Тело налилось тяжестью, мысли в голове скакали, словно запертая в доме дикая обезьянка – метались от окна к окну в поисках несуществующего выхода. Предчувствие великого озарения пропало.

Налетел ветерок, не холодный и не теплый. Дафид посидел на нем, вдыхая запах воды, вздохнул, уперся руками в бедра и поднялся на ноги. Звезд стало больше, хотя теперь они значили меньше.

Лаборатории закрылись на ночь, но Клай не была в своей комнате. Дафид нашел ее в общем зале, в компании людей, которые бросали кубики на размеченную длинную доску и дружно смеялись. Дафид взял чашку протеинового риса, почти не уступавшего, на его вкус, анджиинской уличной еде. Он ел в присутствии своего единственного спутника – рак-хунда, расположившегося за пределами слышимости. Наконец, Клай заметила его и подошла. Дафид рассказал ей о том, что узнал в этот день и что просит отыскать в бескрайнем архиве. Клай изменилась в лице: губы поджались, подбородок напрягся. Она не хуже него представляла, что́ найдет там, но надо было проверить. Убедиться.

А потом известить остальных.

Они собрались у Кампара. Дафид, Джессин, Ууя Томос. Трое уцелевших заговорщиков, не считая шпиона. Кампар сидел на своей кровати, прислонившись затылком к стене, Джессин с Ууей Томос – на стульях в разных концах комнаты, Дафид остался стоять. Он рассказал о том, что задумал, и о том, что узнал. О том, что заподозрил. Он поведал о Глубоком лотарке и погибшей планете. Но умолчал о шпионе, Джеллите и Илси.

Когда он закончил, наступило долгое молчание.

– Вдруг найдется способ, – заговорила Джессин, – выявить все планеты с личными яслями и передать информацию Гарралу? Тогда твой план сработает? Ну, то есть разобраться с одной, с этой, было бы проще, а убрать всех Совран… Как я понимаю, это действительно может сработать.

– Скоординированный удар для устранения всех потенциальных Совран в нескольких сотнях сильно укрепленных потенциальных миров-столиц? – подал голос Кампар. Его пренебрежительное отношение к идее Дафида было окрашено горечью. – Если так называемый «великий враг» способен на это, вряд ли ему нужна наша помощь. Но те сражения, что я видел, говорят о другом.

Дафид молчал. Он понимал, что все в отчаянии, и находил слабое утешение в том, что он не один такой.

– Нам придется отступить, – сказала Джессин. – Разузнать еще кое о чем. Убийство Совран и захват мира-дворца представлялись достойной целью. Способом их разгромить. Не выходит – ну и ладно, нет так нет. Будем искать то, что есть. Это отступление.

– Она права, – согласилась Ууя Томос. – Игра, которую мы затеяли, может оказаться очень долгой. Возможно, в нее придется вступить праправнукам наших правнуков.

– Глубокий лотарк ведет эту игру тысячелетиями, – согласился Дафид. – Много тысяч поколений.

– Как это вдохновляет! – вставил Кампар.

– Меня это отчасти утешает, – ответила ему старуха. – Заметь, эта задача нам не по плечу. У нас не хватит сил. Мы не обязаны браться за невозможное. Сделав свое дело, мы поможем следующему поколению продвинуться чуть дальше, а за ним придет еще одно…

Кампар ухватил подушку и, кряхтя, заложил себе за спину. Его кожа истончилась, под глазами появились синяки, которых раньше не было.

– Лотарки целую вечность действуют согласно этому плану и ничего не достигли, – сказал он. – Может, эта головоломка не имеет решения.

– Однако у нас есть то, чего не было у лотарков, – возразил Дафид. – У лотарков не было вражеского флота.

– Не знаю, много ли его у нас, – сказал Кампар. – А к тому времени, как подрастут выведенные нами детишки, может не остаться и этого. Судя по тому, что я видел, для наших бессмертных родичей война приняла не лучший оборот. Но есть еще один вариант.

– Какой? – спросила Ууя.

– Мы не думали насчет того, чтобы отступиться?

Дафид прислонился к стене:

– От чего?

– Вообще отступиться, – пояснил Кампар. – Каких птиц на Анджиине больше всего? Кто любимица эволюции? Кто из пернатых избрал наилучшую стратегию?

– Курица, – подсказала Джессин.

– Курица, – подтвердил Кампар. – Потому что мы ее разводим, кормим, защищаем. Самые распространенные травянистые растения – культурные злаки. Самые успешные после нас млекопитающие – животные, идущие в пищу.

– Другими словами, надо сдаться, – сказал Дафид.

– Решить, что геройская смерть не так привлекательна, как жизнь пшеницы и кур. Не страдать по тому, чему не бывать, и взяться за улучшение того, что мы можем улучшить. Не хочу навевать тоску, Дафид, но посмотри на себя. Ты выглядишь хуже меня, а ведь я чуть не изжарился насмерть.

– Я на такое не соглашусь.

– Потому что ты озлоблен, – сказал Кампар. – Как и все мы. И тебе больно. Тут нет ничего плохого. Но не хочешь ли ты поговорить о том, стоит гневаться на судьбу или нет? Мы все знаем, кто такие карриксы, и я не назову их благом. Они зло, к тому же неодолимое. Мы не сумеем их побить. Не стоит себя винить – в этом здании тысячи видов, которые тоже не сумели. Дафид! Стой, не надо…

Но Дафид уже вылетел в коридор, дверь за ним захлопнулась. Он засунул сжатые кулаки в карманы и набычился. Рак-хунд поднялся на сотне ног-ножей и направился к Дафиду. Тот накинулся на него.

– Нет! Оставайся здесь. Или отправляйся еще куда-нибудь. А от меня отвали на хрен!

Рак-хунд засучил ногами, ничего не поняв и заколебавшись. Дафид не успел отойти на пятнадцать шагов, как за его спиной раздался отрывистый топот. Страж остался с ним – для его защиты, по воле карриксов.

На ночь в детской выключили освещение, оставив лишь тусклые лампочки, окрасившие все в оранжевый цвет. Дафиду вспомнился перелет с Анджиина, вспомнилось огромное помещение, где они жили и умирали, страшились и тосковали. Цвет угнетения и боли. Для младенцев он будет означать нечто другое. Кроватки стояли длинными рядами, в каждой лежало маленькое тельце, прикрытое одеялом. Не меньше дюжины людей тихо переходили от младенца к младенцу, брали детей на руки, ворковали над ними.

Первой к нему подошла женщина по имени Филь – ее фамилии Дафид не помнил. В тусклом оранжевом сиянии она выглядела моложе, чем при дневном свете. Впрочем, лицо ее явственно выражало тревогу.

– Что-то случилось? – спросила она, подразумевая: «Зачем вы здесь?»

– Хотел помочь, – сказал Дафид. – С малышами.

– Вы?

– Это входит в мои обязанности, – напомнил он, постаравшись смягчить свою улыбку.

Филь Как-ее-там провела его вдоль кроваток, вглядываясь в таблички на спинках: график проверок, инициалы, состояние каждого младенца, сведения о том, когда его кормили и пеленали, кто и на сколько времени брал его на руки. В этом было что-то индустриальное: комфорт ребенка как промышленное изделие. Но одновременно это была машина заботы – Дафид в жизни не видел ничего подобного. Каждый ребенок будет накормлен. Каждого понянчат. Вымоют обкакавшихся, утешат расплакавшихся, каждому достанется любовь чужих людей. Всего сообщества.

Филь остановилась у кроватки с номером «34». Младенец лежал с открытыми глазами, раскинув обезьяньи ручки. Когда взрослые склонились над кроваткой, он зевнул.

– Ее пора кормить, и если…

– Хорошо, – сказал Дафид. – Да. Покажите, где взять смесь.

Пять минут спустя он держал девочку на одной руке, а другой подносил к ее рту соску. Она ела с очень серьезным лицом, словно искусственное молоко было, кроме прочего, пищей духовной, которой она твердо решила уделить положенное внимание. Когда Дафид поцокал языком, девочка, похоже, нахмурилась.

На Анджиине он никогда не думал о детях. Большинство людей рано или поздно ими обзаводились. Тогда он не тратил времени на раздумья об отцовстве. Как, впрочем, и сейчас – но теперь он чуть лучше понимал, что в этом что-то есть. Мироздание породило приматов, которые любят крошечных, требовательных, беспомощных младенцев, потому что иначе этих приматов не осталось бы. Теплота, с которой он смотрел на маленькую незнакомку, была следствием тысячелетней эволюции: на протяжении многих поколений других детей не бросали, не убивали, не оставляли на растерзание хищникам. Может быть, из этого и складывалась богатая, наполненная, хорошая жизнь.

Он пришел сюда в надежде, что работа, как и во время строительства школы с Томос и Корхемом, утихомирит бурю ярости и отчаяния. И работа утихомирила ее – немного. Совсем немного. Мрак внутри него никуда не делся и, что бы ни говорил Кампар, не собирался так просто уходить.

Подошла Клай. Она убрала свои темные волосы назад, на ее руке появился веревочный браслетик. Наверное, кто-то подарил. В знак дружбы. В слабом свете ее скулы и подбородок заставили его вспомнить об Илси. О том, как он припадал к ней, чтобы тепло ее тела прогнало холод палубы. Помнит ли об этом Клай?

– Нашла? – спросил он.

– Когда поняла, что надо искать, – кивнула она. – Ты прав. Это легко пропустить, потому что тут нет разрыва. Они меняют одну Совран на другую с такой легкостью, будто передают эстафетную палочку. Та, что погибла сегодня, продержалась чуть меньше восьми лет, это больше среднего. Откуда ты узнал?

Дафид вздохнул:

– Еще в школе делал работу. Мне было лет двенадцать. Нам велели вообразить наилучший из возможных организмов. Я придумал черепаху с металлическим панцирем, неуязвимую перед хищниками и живущую вечно. А мой товарищ – птицу с очень быстрой сменой поколений, чтобы она успевала адаптироваться к изменениям среды. Нас подводили к тому, что правильного ответа не существует. Природа не создает «лучших». Меня сбила мысль о том, что, раз Совран находится в центре всего, она важнее прочих. Но нет. Она – одна из многих. Необходимый для функционирования империи руководящий интеллект, который так легко заменить, что замены почти не замечают.

– Что можно заменить, то недорого ценится.

Клай умело передразнила Брана. Дафид узнал его интонацию.

Малышка закончила сосать молоко. Дафид бережно поднял ее, пристроил на колено, подложив на всякий случай одеяльце, и ласково похлопывал ее по спине, пока она не срыгнула.

– Как ее зовут? – спросила Клай.

– Не знаю, – ответил он. – Вроде бы тридцать четвертая.

Клай протянула руки и осторожно взяла ребенка:

– Сокровище.

– Только для нас. Для остального мира – расходный материал. Знаешь, где я ошибся? Я понял. Я думал, они вроде пчел или термитов. Что, раз мир карриксов – подобие улья, Совран в нем – пчелиная царица. Пчелы защищают свою царицу, потому что без нее им конец. Возводят укрепления, чтобы ее трудно было повредить или убить. А карриксы решили эту проблему иначе.

Клай раскачивалась, напевая что-то себе под нос. Малышка подняла на нее глаза и то ли осознала присутствие женщины, то ли восприняла ее как странный теплый сгусток цвета и звука. Глаза девочки закрылись, но Клай не стала класть ее обратно в кроватку. Дафид заметил, что гнев вытек из него, уступив место чему-то другому. Это не было ни равнодушием, ни озлобленностью.

Зудела спина. От предчувствия неизбежного – грозы, скрытой за горизонтом. Карриксы – улей. Единое существо из миллиардов тел и связей между ними. Он полагался на эту модель в своих планах. И ошибся, потому что логика существования этого улья оказалась иной. У него не было слабых мест, на которые рассчитывал Дафид.

Но это не означало, что их нет вообще.

Клай шевельнулась. Взглянула на него. Вопросительно подняла брови.

– Так себе идея, – сказала Дафид. – Я еще толком ее не обдумал. Может, в ней ничего нет. А если и есть, не знаю, как к этому подступиться.

– Ты говоришь сам с собой, – отозвался рой. Дафиду показалось, что это голос Илси. – Не хочешь начать с начала?

Дафид перевел дыхание:

– Карриксы – не столько цивилизация, сколько организм. Каждый из них может подчиняться только другому карриксу, потому что все они – части единого целого. Один каррикс, сотканный из миллиардов тел. Экур-Ткалал тоже об этом говорил. Есть только одна Совран. Так было с незапамятных времен.

– Правильно – согласилась Клай, поудобнее переложив девочку.

– Ну а если, – сказал Дафид, – их станет две?