Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь при Совран и первый среди ее слуг, стоял на своей скамье. Он был самым достойным из более чем сотни карриксов, явившихся на встречу Совран с новой дочерью. Воздух наполнился трелями и рокотом голосов, отяжелел от феромонов. Сурур-Тлассен чувствовал, что и его тело выделяет запах, инстинктивно овладевая окружающим пространством. Волнение этого дня пьянило и вдохновляло. Горло Сурур-Тлассена набухало от удовольствия присутствовать при этом.

Скамьи на другой стороне зала собрания пустовали. Им недолго суждено было оставаться такими.

Для Сурур-Тлассена это была уже шестая встреча, и, хотя ни одна не могла сравнится с первой, изменившей, казалось, саму его плоть, каждое повторение ритуала имело над ним власть. С каждым разом он все больше становился самим собой.

Тихий цокот в проходе к личным яслям. Если бы там раздался призыв к соитию, он бы обратил на себя меньше внимания. Голоса живых карриксов взмыли вверх и затихли, когда проход открылся, выпустив мощи. Тот, кто некогда был Урур-Атлаком, вошел первым, медленно передвигая иссохшие ноги. Сзади ревматично колыхалось брюшко. Впереди болтались бледные палочки – бывшие боевые конечности. За ним следовали другие, от младших к старшим, вплоть до последнего, вывалившегося из темноты. Сурур-Ткалал всегда помнил его только как хранителя яслей. У него не хватало двух брюшных ног, молочно-белые глаза ничего не видели, зато их было несколько дюжин. Этот затухающий отзвук напоминал о былом величии. Другие мощи помогли ему взобраться на скамью.

Когда все разместились, настала тишина, и из-за спины Сурур-Тлассена показалась Совран. Запах ее феромонов ошеломил даже Сурура. Он проводил с ней каждый день после того, как занял свою должность, дышал выдыхаемым ею воздухом, но вся роскошь повседневного общения с ней бледнела в сравнении с этим всепоглощающим присутствием. Другим карриксам – тем, кто реже ее видел, реже с ней говорил, – оно должно было казаться сокрушительным. Занимавший край скамьи надзиратель-библиотекарь логистического корпуса вскрикнул, на миг утратив власть над телом, и засучил ногами, как только что вылупившийся новорожденный.

Мощи и монахи личных яслей оставались неподвижными.

Совран поднялась на ноги. Серебро ее гребня сверкнуло, отражая тысячи нежных цветов. Сто ее глаз вращались с великолепной независимостью друг от друга. Сурур-Тлассен со своего места видел переливы под филигранью, покрывавшей ее брюшко. Ее красота и мощь размягчили его внутренние органы – тело ревностно готовилось стать тем, чем она прикажет.

В проходе что-то шевельнулось. Поначалу это была лишь тень в темноте, но затем на свет медленно и осторожно выдвинулось другое тело.

Дочь была шире Совран, с плоским, как столешница, брюшком. Ее гребень был ярко-зеленым с багровыми и темно-синими прожилками. Кормящие руки она сложила перед тораксом, а боевые конечности – тоньше материнских – двигались с уверенностью и силой, свойственным юности.

Мать и дочь поглядели друг на друга с противоположных концов зала. Никто не шевелился.

Совран сложила верхние руки перед грудью, приподнялась на брюшных ногах, широко раскинула боевые. Из ее глотки вырвался низкий первобытный клич. Сурур-Тлассен услышал его, но не только: клич отдался во всем теле, погнал кровь к мышцам, лишил чувствительности болевые окончания нервов – как перед боем. Власть этого клича была древнее многих частей его мозга, на него отозвались не только внутренности, но и родовая память. Он напомнил сердцу о древних временах, когда, заслышав этот зов, первобытные карриксы беззаветно бросались в бой. У звуков был привкус крови.

Совран еще не допела, когда дочь ответила. Новый каррикс приподнялся, раскинув боевые конечности, и тоже издал зов, сладкий и чистый, как проточная вода. Два голоса слились воедино, и регулятор-библиотекарь услышал тот и другой: они увлекали тело и разум в противоположные стороны. Даже если бы он обжег конечность, боль не была бы такой сильной. Невольный стон, вырвавшийся из его клюва, затерялся среди бури.

Первой ударила дочь, хлестнув Совран по груди. Удар отдался в ушах и глазах Сурур-Тлассена, но он не шелохнулся. Встречный маневр Совран начался с рывка вперед – с попытки оттеснить дочь, чтобы та подставила уязвимые части тела, ноги или горло. Дочь скользнула в сторону, и Совран выбросила боевую конечность, разорвав правую брюшную ногу дочери, из которой полетел хитин и полилась белесая кровь. Такой удар для любых карриксов, кроме этих двух, означал бы конец боя и установление иерархии. Даже для этих титанов повреждение выглядело как преимущество, сулящее победу Совран.

Какое-то время и впрямь казалось, что у Совран есть преимущество.

Дочь крутанулась на трех уцелевших ногах и выкинула боевую конечность, целясь, однако, не в голову и не в брюшные ноги Совран, а в боевые конечности. Удар пришелся в левую, там, где она отходила от тела, и рука обвисла. Он увидел кровь на боку Совран; та пыталась поднять свои конечности, теперь уже неравноценные, для новой атаки, но удар вышел неуклюжим, лишь отогнав дочь.

Та снова взвизгнула, ее боевые конечности ударили как молот – два раза, потом еще один. Резной панцирь Совран треснул. Верхние руки простерлись вперед в предсмертном усилии – она надеялась отвести сокрушительный удар от горла. Дочь ударила, и брюшные ноги Совран подогнулись. Дочь снова и снова била умирающую Совран, приканчивая мать с яростным, ликующим криком. В многочисленных глазах Совран угасал свет. На арене стало тихо, последние отзвуки битвы смолкли. Запах смерти был насыщенным, как взрытая земля и свежая кровь. Другие тоже чуяли его, и каждый переживал это по-своему. Но Сурур-Тлассен был регулятором-библиотекарем. Связующим звеном между Совран и империей. Он уже прочувствовал смерть предыдущих дочерей, поднимаясь на предсмертных волнах и возвращаясь к себе.

В этот раз вышло иначе.

Новая Совран еще нависала над трупом матери, мощи Урур-Атлака взглянули на него. Все его глаза повернулись к Сурур-Тлассену – не из-за нехватки ума, мешавшей ему замечать остальное, а из-за того, что остальное его не занимало.

Сурур-Тлассена омыла волна покоя, затем явилось глубокое, прекрасное чувство разрыва. Уходили признаки пола, ответственность, груз занимаемой должности. Подспудная, не осознаваемая им самим жажда, стоявшая за всем, что он – уже не он – совершал после того, как достиг цели, выродилась в священное бессилие. Будто мучения, терзавшие его всю жизнь и доселе скрытые от сознания, вдруг прекратились, оставив его в покое.

Новая Совран подняла голову и завела песню. Сурур впервые слышал одни лишь звуки. Тело не перестраивалось под нее, никак не отзывалось. Облегчение было неожиданным и радостным.

Все, кто еще жил при Совран, затянули то же песнопение, подстроившись под ее переливы, а то, что было Сурур-Тлассеном, прошло через зал собрания и заняло место рядом с другими мощами.

Скоро новая когорта проводит его в личные ясли, где он проживет остаток своих дней, создавая новых дочерей для новой Совран. Его прежняя жизнь – все прежние жизни – осталась позади, и он собирался обрести покой в этом, последнем воплощении. Двигавшее им честолюбие, державшая его на плаву гордость, яростные усилия по сведению реальности бескрайней империи к ежедневному докладу – все это становилось участью нового регулятора-библиотекаря. Восемь членов совета при Суруре вскоре схватятся друг с другом за честь занять его место.

Запах крови и феромонов проникал в ноздри и ничего пробуждал. Приветствия карриксов в адрес новой Совран заполняли уши и не изменяли ни тела, ни крови.

Мощи Урур-Атлака склонились к нему, клюв вплотную придвинулся к коже.

– Добро пожаловать домой, – сказал он.

Совран стояла на трупе матери, залитая кровью их обеих, и империя двигалась дальше, как должно, в совершенной гармонии.

– Новые посевы трав набрали запрошенную концентрацию нутриентов, – сказал Дафид. – Содержание фосфатов и нежелательных сахаридов не превышает допустимого, но команда полагает, что после очередной стадии модификаций оно снизится еще больше.

Экур-Ткалал двинул брюшком, и светящиеся фигуры, которые плавали перед ним, отразили возможность улучшения. Дафид мысленно похвалил себя: он уже понимал грамматику докладов, но притворялся, что едва с ней знаком. Пусть хранитель-библиотекарь его недооценивает.

Каррикс забормотал и засвистел, а полуразум перевел:

– Результаты намного улучшились. Твоя исследовательская группа заслуживает признания согласно обычаям вашего рода.

– Я за этим прослежу, – сказал Дафид.

Ему казалось, что познания библиотекаря в земных языках расширились. То ли полуразум собрал достаточно много примеров взаимодействия между людьми, то ли это была личная особенность библиотекаря. В любом случае интересно. Возможно, этим стоит озаботиться. Он добавил еще один пункт к почти бесконечному списку дел, требовавших внимания, решения, контроля.

Следующий вопрос – который Дафид предвкушал с нетерпением и ужасом – касался стражи из мягких лотарков и ее положения в доле. Он отрепетировал несколько версий рассказа о разрешении конфликта с Браном и его группой, но библиотекарь не стал вдаваться в подробности. Главное, что есть результат, а прочее не стоит внимания.

Пока что встреча проходила наилучшим образом – в основном потому, что результаты были положительными. Не только относительные успехи в трансляции белков трав, но и достойные промежуточные результаты группы визуализаций и сотрудников яслей. Дополнительная нагрузка – уход за младенцами – пока не создавала проблем. Желающих кормить их, пеленать, держать на руках и сюсюкать нашлось много, больше, чем было нужно. Возможно, все изменится, когда дети подрастут и станут активнее, но это уже завтрашняя проблема.

Если не считать непреходящей усталости и толкавшейся в голове незрелой мысли, Дафид чувствовал себя превосходно.

Хранитель-библиотекарь раскачивался взад-вперед: признак задумчивости. Дафид не прерывал его размышлений.

– Эта доля вызывает все больше интереса, – заговорил Экур-Ткалал. – Исследование новых способов ее применения вскоре может вступить в противоречие с необходимостью увеличивать ее численность. Ты установишь, каких индивидуумов можно послать вовне с наименьшими потерями.

Вот это было действительно интересно. Будь у него базовая группа с опытом полевых работ, он мог бы выбрать лучших. Не выхватывать тех, кто попадается под руку, а сколотить ядро, которое будет усердно работать на карриксов и одновременно станет его главной опорой в попытках установить связь с врагом. В таком деле очень подошла бы Андермус, но, задумываясь о ее вводе в узкий круг заговорщиков, он каждый раз вспоминал слова Ууи Томос: «Будьте с ней осторожнее».

– Я вижу много возможных преимуществ… – начал он, но его прервал шум. Голоса карриксов образовали подобие хора, хотя Дафид не взялся бы сказать, кто издает эти звуки – несколько ли карриксов или одно горло, богатое на обертоны и гармоники.

Экур-Ткалал вскинул голову, как чем-то взволнованная собака. Приподнявшись на задних лапах, он вытянул хватательные и кормящие руки – и целую минуту подпевал этой долгой и богатой песне. Когда вернулась тишина, он словно опомнился, встряхнулся всем телом, прогоняя рассеянность.

Дафид ссутулился и выставил вперед ладони – он делал так всегда, если не знал, в какую сторону направить разговор.

– Приношу свои извинения. Я не знаю, как поступать в таких случаях.

Несколько глаз Экура сверкнули на него и обратились в другую сторону:

– Тебя это не касается. Совран умерла. Новая Совран обнаружила себя. Это не затрагивает животных и не влияет на ваши обязанности.

Дафид понял, что сейчас не время просить объяснений, как бы ему ни хотелось их получить. Они вернулись к обычным вопросам: частоте и полноте его письменных докладов, смерти одного из представителей людской доли от хронических заболеваний и старости, возможности дать группе Брана, почти закончившей с травами, еще одно задание.

Закончив, Экур отпустил его всегдашним небрежным жестом. Дафид не спеша вышел. Голова словно была набита ватой, ему хотелось разобраться в собственных мыслях, и казалось, что мерный ритм шагов ему поможет. Что-то случилось – несомненно, важное. Он был уверен, что это событие связано с его надеждами на месть, и не только с ними. В свое время кто-то что-то ему сказал, а он не осознал значения этих слов. Воспоминание ускользало. Трепыхалось на краю сознания, не даваясь в руки.

Он добрался до людской доли и пошел дальше. Широкие пандусы вели на нижние уровни невообразимо огромного здания. Вокруг него кишели инопланетники. Конечно же, карриксы, без карриксов никак. И боевые животные: мягкие лотарки, рак-хунды. И хрупкое, не виденное им прежде существо с янтарным мехом и плоской мордой – словно природа скрестила оленя с бульдогом. Пауки ростом в два его кулака носили форму, украшенную яркими самоцветами. Кажется, они называли себя «Людьми Сотоса». Забавно: многие названия видов переводились как «настоящие» или «кое-что значащие».

Дальше пандус и коридоры сливались в высокое, как небоскреб, сооружение. Здесь Дафид еще не бывал, но это его не беспокоило. Он более или менее помнил дорогу к дому. Все время иди вверх и высматривай знакомые приметы. Или спроси кого-нибудь. На миг он почувствовал себя одиноким в толпе, точно был в шумном центре иностранного города. Только этот город населяла тысяча разных видов, а строили его карриксы ради вящей славы империи.

Э, нет. Его проектировали его костяные лошадки – филархи Астрдейма. Доля архитекторов, чей гений преобразил планету карриксов…

И тут он понял. Явилось воспоминание, чистое и свежее, словно разум открыл нужный ящик. Дафид сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Что за хрень, – сказал он в пустоту, развернулся и взбежал по пандусу.

Он нашел Клай в лаборатории: сидя на статичной центрифуге, она смеялась чему-то в компании женщины старше нее, которую, кажется, звали Аддирой, и бородача Абфосса. Завидев Дафида, Аддира перестала улыбаться, Абфосс скрестил руки на груди и переместился, заслонив от Дафида Клай. Шпиона. Рой.

– Извините, что помешал, – сказал Дафид. – Клай, можно вас на минутку?

– Конечно.

Она спрыгнула с центрифуги. Остальные двое нахмурились, но не стали возражать и не передвинулись туда, откуда можно было подслушать разговор.

– Не обижайся. Они видели, как ты сломал руку Брану. И слегка опасаются, что ты можешь сделать это с другими.

– Не помню, чтобы они были там.

– Может, у тебя отключилось периферийное зрение.

– Допустим. Рад, что ты вписалась в компанию, – сказал Дафид.

– Для этого я и создана. Это, можно сказать, основа моей личности.

– Тут кое-что произошло, – сообщил Дафид, и вся ее игривость мигом пропала. – Совран мертва.

Клай покачала головой:

– Не понимаю. Мы никак не могли…

– А мы ничего и не делали. Я узнал только потому, что объявление об этом застало меня у Экура. Но речь о другом. Помнишь, ты говорила, что эта планета – не родная для них? Что они откуда-то явились. Когда погиб Тоннер, а я пришел к тебе, и ты…

– Да. Помню. Они живут здесь около семи тысяч лет, плюс-минус. Исходная планета, на которой они эволюционировали, погибла. Кстати, это была страшная дыра. Большей частью соляные болота и мелководные моря.

– И сколько времени они приходили в себя?

– Не понимаю, о чем ты.

– Карриксы однажды уже потеряли свой центр. Потеряли Совран, если Совран была на их первой планете, когда там что-то случилось. От ее потери империя не рухнула. – Дафид скрестил руки. – Почему империя не рухнула?