– Вы в порядке? – спросил Холом Кумбс. – Как дела?

– В полном порядке, – ответила Джессин, добавив про себя: «Как и пять минут назад, когда ты спрашивал о том же».

После «гибели» Гаррала, когда и сама Джессин якобы была на волосок от смерти, с ней носились как с вазой хрупкого стекла. Стоило ей закряхтеть или поежиться за завтраком в общем помещении, и каждый спешил проявить заботу и внимание. Холом Кумбс взялся готовить для нее еду. Мэнни убирала после каждого приема пищи, но хотя бы делала это молча. Еще одна женщина, с опытом военного медика, заявлялась каждый день и меняла повязки. Людская доля сплотилась вокруг нее, оказывая поддержку в трудные дни.

Самым ужасным было то, что Джессин понимала, как они добры, хотя это и травило душу. Немалую часть своей жизни она ощущала себя хрупкой и обращалась с собой как с хрупким сосудом. А теперь оказалась во многих световых годах от солнца, на котором так боялась обгореть, и по-прежнему безумно боялась темноты, но ощетинивалась всякий раз, когда ей показывали, что она нуждается в особом обращении.

Хуже того: пожалуй, она в нем нуждалась.

Прикончив утреннюю порцию каши, она выпила чашку бурды, сходившей за чай с молоком, и Мэнни, ласково тронув ее за плечо, потянулась за посудой. Джессин вежливо кивнула, как хорошо воспитанная женщина, и вышла во дворик за пятью кораблями.

Ходьба все еще причиняла ей боль, а растяжка – и подавно, поэтому она делала растяжку под утренним солнцем, пока от боли не выступил пот. По краешку общего двора протопали двое солдат-карриксов, их массивные боевые конечности угрожающе раскачивались. Один из каменных диванов распластался на земле, растопырив сотню ножек. Она понятия не имела, зачем это нужно. Очередная инопланетная драма, трагедия? Умирал он или торжествовал победу? Понять действие вне контекста было невозможно.

– Ты здорова? – произнес холодный безликий голос переводящего полуразума. Она обернулась к Третьему Садовнику. Надсмотрщик-синен ковылял к ней от группы «настоящих людей» с Ханника.

– Поправляюсь, – ответила она. – До полного выздоровления пройдет еще сколько-то времени.

– Ты вспомнила новые подробности столкновения с вражеским солдатом?

– Извини. Ничего больше не помню, в памяти все смешалось. С моим видом такое бывает.

Подергивая квазищупальцами, Третий Садовник заковылял прочь. Стоило ей высунуть нос из корабля, как синен со своим рак-хундом начинали следить за каждым ее шагом. Вечерами, при возвращении на корабли, синен ждал от нее доклада о каждом часе работы и просматривал собранные образцы. Он требовал все новых сведений о воображаемой атаке – так же машинально, как Холом Кумбс осведомлялся о здоровье.

Синен ей не доверял.

За время ее болезни в местной флоре и фауне произошли небольшие перемены. Низкая поросль за полукругом кораблей покрылась мелкими белыми цветочками. Время от времени над кораблями, выстроившись в длинный клин, проносились какие-то перелетные птицы – десятки пернатых двигались в идеальной гармонии, словно слаженная танцевальная труппа.

А где-то за тонким слоем обволакивающего планету воздуха к ним летели корабли – обреченные на смерть, если бы Джессин не сумела незамеченной выбраться в сад и вернуться обратно. Она повесила рюкзак на плечо и направилась в противоположную сторону. Девчонкой, когда ребята на школьном дворе играли в пятнашки, вовсе не притворялась, что она тут не при делах, – сидела на лавочке с книжкой, даже не думая убегать или визжать, если приближался «охотник». А когда он проходил мимо, срывалась с места и мчалась в «домик». Сейчас было то же самое. Она душой и телом стремилась в сад, к тайнику, и не было ничего важнее, как скрыть это от карриксов. Хотя нет, было. Выбрать момент, чтобы шмыгнуть в «домик». Каждый прошедший впустую час приближал тот миг, когда станет слишком поздно.

И как часто бывает, «слишком поздно» настало раньше времени.

Она выкапывала корни в молодой рощице, надеясь отыскать симбиотическую грибницу, когда показался Третий Садовник, тут же зашаркавший прямо к ней. За ним по пятам следовал рак-хунд. Синен встал перед ней, сверкнул козлиными глазищами и впился ими в выкопанную яму, будто что-то искал. Плечи у него шевельнулись – будь синен человеком, Джессин сказала бы, что он вздохнул.

– Ты закончишь работу и доставишь оборудование на корабли к концу завтрашнего дня, – сказал он.

– Выходит, у меня мало времени.

– Да.

– Для такой спешки есть причина? – спросила она, уже зная ответ. В системе снова появился враг.

– Ты поспешишь, потому что я указал на необходимость.

– Я бы сделала намного больше, будь у меня еще день или два.

– У тебя их нет, – сказал Третий Садовник. – Что есть, есть.

– Понимаю, – кивнула Джессин. – Я поспешу.

И она твердо запретила себе спешить.

Мучительно тянулись часы: Джессин дала времени идти своим чередом, словно была лишь той, которой казалась. Взяв все пробы с корней, она занесла их в каталог, будто у нее не было других дел. Затем перетащила приборы из рощи на корабль – к тому времени, как вечернее солнце коснулось горизонта. Она чувствовала изнеможение и одновременно прилив адреналина, бившего тонкой, но мощной струей.

В общем зале толковали об эвакуации. «Как вы думаете, они вернут нас на свою планету или переведут еще куда-нибудь?» «Просто не верится – Шайна вздумала спать на рабочем месте, когда творится такое». «Только чтобы развернуться, мне нужен еще один год». Джессин слушала, вставляла слово-другое, ела, но мыслями была не здесь.

Ее оборудование осталось в саду. Есть предлог для того, чтобы с утра пойти за ним. Может, в суматохе сборов Третий Садовник забудет проверить образцы и приборы. Но ей в это не верилось. Значит, лучше удрать ночью, когда меньше глаз.

– Завтра будет долгий день, – сказала она, когда Мэнни забрала ее тарелку. – Утром увидимся.

– Береги себя, – серьезным тоном пожелал ей Холом Кумбс, когда она направилась в свою камеру.

– Отдохну и восполню недостаток жидкости, – ответила она, выдавливая из себя улыбку. Когда она вышла, тон разговоров за ее спиной сразу переменился. Люди хотели знать, будет ли еще одна встреча с врагом, грозит ли им судьба Гаррала Пэра… но не были готовы обсуждать все это при ней.

Что ж, пусть болтают. Она тоже держала кое-что при себе.

Джессин сбросила обувь, положила планшет со следящим устройством возле кровати и забралась под одеяло, но раздеваться не стала. Больше всего она боялась задремать в темноте – тогда ночь пройдет без нее. Она таращилась в потолок, пела про себя старые песенки, шевелила ногами, укладывая их как можно неудобнее. Легкая боль, надеялась она, не даст уснуть.

Когда замолк последний человеческий голос, она медленно досчитала до тысячи – один раз, второй. А потом, как движимый гормонами подросток, выскользнула из постели, обулась в темноте и прошла, медленно и бесшумно, через помещения людской доли к пандусу, который вел на двор. У другого корабля толпились бесперые инопланетники с клювами; если и была охрана, Джессин ее не увидела.

Когда ты – расходный материал, это дает кое-какую свободу действий.

Ночь выдалась сырой и прохладной. Две маленькие тусклые луны лили молочный свет. Шагая, Джессин глядела на звезды, на нечеткий галактический диск. Справа – еще более черные, чем темнота, – виднелись руины города. Совсем недавно он был родным домом для всех, кого знали Омко и Манта. Родители детей, их братья и сестры, школьные враги и домашние питомцы… Все это отняли у них карриксы. Отняла война. На полпути к саду она остановилась и притаилась за кустом, проверяя, нет ли слежки. Когда маленькие луны сдвинулись на пол-ладони, она пошла дальше.

Деревья в саду стояли, как не знающие строя новобранцы. На приборах Джессин блестела то ли роса, то ли капли несильного вечернего дождя. Когда она направилась к пню с тайником, под ногами захлюпало.

Сухие листья, принесенные к корням, склеились от влаги. Джессин сорвала пальцами скользкую массу. Пистолет лежал на месте. По гладкому боку подрывного цилиндра Корвелла ползали две улитки величиной с большой палец Джессин. Металл остался теплым. Ей почудилось, что оружие сделалось тяжелее. Слова синена в исполнении переводчика прозвучали за спиной, как холодный и твердый голос судьбы:

– Ты объяснишь свое присутствие здесь.

То ли маленький инопланетянин оказался слишком искусным сыщиком, то ли все это время он сидел в засаде. Так или иначе, он маячил во мраке, пестрый от лунных бликов и листьев. Рядом был рак-хунд – злая собака из одних ножей.

– Да, конечно, я объясню, – сказала она, поднимая пистолет.

Сначала она выстрелила в рак-хунда, уже на ходу. Первая пуля ушла в сторону, но рак-хунд бросился к ней, расстояние между ними сократилось, и стало легче целиться. Второй выстрел раздробил ему одну из ведущих ног, третий, четвертый и пятый размозжили голову. Завалив ножелапого инопланетника, Джессин переключилась на синена. Тот выглядел ошарашенным, но, может быть, ей только показалось. Он поднял щупальце, как человек вскидывает руку, крича: «Погоди!» Не останавливаясь, Джессин всадила пулю между козлиных глаз. Третий Садовник завалился назад. Она сделала еще два выстрела по переводящему полуразуму. Неизвестно, помогло бы это скрыть случившееся или нет – но точно не повредило бы. Потом, спохватившись, что она ничего не знает о строении тела синенов и расположении их нервных центров, Джессин выпустила оставшиеся пули в туловище надсмотрщика, чтобы прикончить его наверняка.

Сердце рвалось из груди, в пальцах и шее билась кровь – ее накрыло что-то вроде паники. Зато в мыслях царило пугающее спокойствие. Сценарии будущего разворачивались перед ней, абстрактные, как графики. Канистра со спорами, способными обезоружить корабли карриксов, у нее в руках – надо возвращаться на корабли. Если Третий Садовник донес карриксам о своих подозрениях, ее убьют на месте, но, может быть, перед смертью она успеет спустить пружину. Или не успеет. Кто знает, вдруг он не спешил поделиться подозрениями, ожидая доказательств. На его месте она бы подождала.

Она оглядела сад. Большую часть следов можно объяснить ее научными занятиями. Отыскав и отломив сухую ветку, она замела землю вокруг пня и трупов. Очень хотелось оставить себе пистолет, но патронов в нем не осталось, а взять новых было негде. И все-таки она не могла взять и бросить оружие. Лучше, если его не найдут рядом с телами. Надо закинуть в кусты на обратном пути.

Ну что же, все в порядке.

Она задержалась только для того, чтобы сорвать последнюю, почти спелую, грушу, и двинулась к кораблям. Цилиндр оттягивал карман, но это была приятная тяжесть. Она не бежала. Не хотела. И не плакала, потому что не чувствовала ни грусти, ни страха, ни волнения. Она ощущала удовлетворение.

Где-то между Анджиином и этой планетой она приобрела способность убивать своих тюремщиков и радоваться этому. И надеялась, если позволит мироздание, убить еще нескольких. В ней не шевельнулось даже легкого сожаления, сопутствовавшего разделке представителей других видов в лаборатории. Насилие стало удовольствием. Более того, оно стало привычным. Она не знала, хорошо это или плохо, но это было так. «Что есть, есть», – сказала она про себя и улыбнулась. Если вы этого не хотели, надо было лучше себя вести. Она вернулась под покровом ночи на корабли, в свою камеру, в постель.

Никто ее не остановил.

К рассвету обиталище карриксов зашевелилось, как разворошенный муравейник. По коридорам разносились голоса – не только человеческие. Джессин кое-как поднялась с койки после крепкого, без сновидений, сна. Приняла душ, оделась в чистое. Съела утреннюю кашу и налила себе ежедневную порцию жидкости, необходимой ей для здоровья. Если все станет дерьмово, надо быть в полной готовности.

Толпа в общем зале была куда гуще той, которую она привыкла наблюдать со времени прибытия на планету. У каждого третьего – загорелое лицо и выбеленные солнцем волосы: вернулись с полевых исследований. Пахло немытыми телами и страхом. Палуба под ногами вибрировала, будто включились какие-то механизмы.

– Кажется, я что-то пропустила? – спросила она, когда Мэнни принесла кружку с чем-то горячим.

– Они заперли корабль. Не войти, не выйти. Не знаю даже, выпустят ли нас, чтобы собрать полевое снаряжение.

– Вот это новость, – сказала Джессин. – Третий Садовник не объяснил, в чем дело?

Мэнни отвела глаза, точно услышала что-то неприличное. У Джессин в горле стало тепло от удовольствия.

– Приказ отдавал не синен, – сказала женщина. – Какой-то большой начальник.

– Каррикс?

Та кивнула, подняла взгляд и отошла в толпу. Джессин потягивала напиток – почти-чай – и ждала. Когда она допила, никто не унес кружку, никто не осведомился о ее самочувствии. Чудесное спасение Джессин и отсутствие Гаррала ушли в прошлое, всех занимала новая чертовщина.

Каррикс объявился перед самым обедом, вызвал Джессин из комнаты. Выйдя, она сразу пожалела, что не вскрыла цилиндр – на случай, если пойдет на казнь. Теперь она не могла сделать это незаметно, а потому завернулась в воображаемый плащ полной невинности и исполнила приказ.

Этот каррикс, еще более массивный, чем хранитель-библиотекарь из мира-дворца, выглядел на удивление простым. Всего четыре глаза, броня из немногочисленных пластин. После Совран, огромной и немыслимо сложной, он выглядел небрежным эскизом, брошенным ради более удачной идеи.

Она ясно представила себе, как скорчится от разговора с ней здоровенный инопланетник. И гадала: если его потрогать, бросится ли он отмывать себя с мылом? Сам он внушал ей отвращение, как ползущая по руке скользкая букашка. Правда, эта букашка вполне могла превратить ее в мокрое пятно.

Солдат забормотал и застрекотал, полуразум перевел:

– Твое рабочее место было в саду, к югу от кораблей.

– Да, в числе прочих, – подтвердила Джессин.

– Ты возвращалась туда ночью.

Она засомневалась. Первым побуждением было все отрицать, но это побуждение шло от тревоги. А теперь тревога была над ней не властна.

– Да. Я не могла уснуть и решила не тратить время даром. Я пошла за своими приборами, но там был Третий Садовник. Он велел мне вернуться на корабль.

– Он указал причину для твоего ухода.

– Нет, а я не спрашивала. Он настойчиво потребовал, чтобы я убиралась.

– Он сказал тебе о приближающемся корабле.

– Нет, – ответила Джессин. – К нам приближается корабль?

– Он упомянул о страхе за твою безопасность.

– Нет, – возразила Джессин. – Я пришла. Он был там и велел мне уйти, так что я ушла.

– Он был один.

– Нет, с ним был рак-хунд.

– Больше никого.

– Больше никого, – подтвердила Джессин. – Что-то случилось? Мое оборудование цело?

– Теперь ты вернешься в свой загон, – сказал каррикс. – К вашей доле будет приставлен новый надсмотрщик на оставшуюся часть срока выполнения твоих обязанностей.

– Я поняла, – сказала она и вышла, стискивая раздвигавшиеся в усмешке губы. Она надеялась проскочить общий зал незамеченной, но в минуты неопределенности людям как воздух нужна информация – и ее не выпускали, пока она, пересказав состоявшийся разговор, не напомнила о своей слабости. Когда она выходила, все уже толковали о том, не случилось ли чего-нибудь с Третьим Садовником, пусть даже карриксы этого не говорят. Да они и не скажут, верно? Животных вроде людей это не касается.

Зато они сказали о приближающемся корабле. Всех людей заперли. И палуба дрожит, как не дрожала ни разу после посадки. Карриксы готовятся к бою.

Значит, пора.

Оказавшись в комнате, она вытащила из-под матраса цилиндр. На нем виднелись засохшие следы улиток. Джессин взвесила его на руке, словно вес цилиндра мог о чем-то сказать. На ее ладони лежал артефакт из невообразимых далей, попавший сюда немыслимо странными путями. Она сжала одной ладонью нижнюю часть, а другой обхватила верхнюю и повернула ее. Крышка легко отошла.

Хлынувшая наружу пыль была тусклой, как пепел, и плотной, как песок, но более мелкой. Джессин подождала, пока она не стечет сквозь пальцы на палубу. Секунду-другую казалось, что пыль не оказывает никакого воздействия.

Холодок зародился в перемычках между пальцами – поначалу несильный, он быстро превратился в расходившийся по телу кусачий мороз. Джессин захлопала в ладоши, стряхивая пыль и говоря себе: «Ого, какая эндотермичная!» Пыль на полу зашевелилась, словно ее сдувал невидимый ветер, и вскоре на ее месте уже лежали несколько иголочек инея.

Не успела она выдохнуть, как пыль пропала, а цилиндр просыпался на кровать тонкими черными хлопьями. Потом распались и они – остались только холодок и запах зимней каменоломни.

Джессин стояла и ждала. Теперь, сделав дело, она сообразила, что, строя планы и тревожась, она не загадывала дальше этой минуты, не думала о том, что будет впоследствии. Ей казалось, что диверсия – это разовое событие: темная волна пойдет по кораблю, уничтожая все, чего коснется. Или зазвучит тревога. Что-нибудь случится. Между тем в камере понемногу теплело, голоса в общем зале звучали то громче, то тише, при том, что содержание речей не менялось. Свет горел ровно. Если бы диверсия сорвалась, все выглядело бы точно так же.

Перед поступлением в медри она прошла базовый курс физики, и, хотя большая его часть осталась для нее пустым звуком, кое-что задержалось в голове. Например, идея о том, что мельчайшие частицы проходят сквозь любое вещество, не взаимодействуя с ним, как-то перекликалась с происходящим.

К Гарралу и детям спешил спасательный корабль врага, но где он был: в межпланетной пустоте или уже в атмосфере? Упадет ли он с неба камнем или устремится к ним из-за горизонта? Ничего не зная, она предполагала все, что угодно, и каждая минута сулила новое событие. Каждая крупица информации отменяла одни варианты будущего и предлагала другие. Общий зал с его гомоном выглядел филиалом ада, а узкая койка казалась слишком тесной, поэтому она занималась ходьбой на месте, растяжкой и медитацией, и перебирала вещи в рюкзаке, и перечитывала полевые записи, и поторапливала неведомое будущее. А секунду спустя желала навеки растянуть текущее мгновение.

Наконец оно истекло.

– Всем долям приготовиться к выходу из местного гравитационного колодца. Учитывать турбулентность и закрепить все оборудование. Оставаться в закрепленном положении до перехода в асимметричное пространство.

Мысли Джессин пошли кувырком. Теперь до самой гелиопаузы придется лежать, пристегнувшись к койке. Правда, она надеялась, что взлететь им не удастся. Если двигатели отключатся из-за пыли на полдороге, она и все остальные – покойники, как если бы их расстрелял враг. В голове не укладывалось: проделать такой путь, пережить столько опасностей, чтобы разбиться на неисправном звездолете.

Так или иначе риск был неустранимым – если только не выложить все карриксам. Она проверила свои стеклянные панели с драгоценными лекарственным огородиком и спрятала их в ту же переноску, которая служила ей на пути сюда. В общей комнате кто-то орал, кто-то еще – возможно, Холом Кумбс – говорил что-то успокоительное.

Слабо вибрировавшая палуба качнулась один раз, потом еще дважды, после чего принялась дрожать, мерно и почти неощутимо. Напевая себе под нос какую-ту чепуху, Джессин готовилась к переходу и не сразу сообразила, что поет детский стишок: «А вот мы все сейчас умрем!» Поняв это, она прикусила язык.

Где-то за стенами ее камеры вражеский корабль готовился к бою с пятью исследовательскими кораблями карриксов. Или увлек их в погоню за собой. Или приземлился и спешил принять на борт всех гражданских, пока не закрылось окно возможностей. Она не знала, не могла знать, и это ее мучило.

Она надеялась, что Гаррал успел наладить радиосвязь и объяснить им, почему, вопреки требованиям инстинкта и свидетельству рассудка, на этот раз не надо расстреливать каждый встречающийся по пути корабль карриксов. Если же он не успел, беспокойство о том, не поймают ли ее на месте диверсии, будет недолгим.

Вибрация двигателей снова изменилась, став громкой и какой-то натужной. Гул приобрел странные, неприятные обертоны, словно голос металла влился в далекий нечеловеческий хор. Джессин гадала, как высоко может подняться корабль, прежде чем он рухнет и погубит всех, кто летит на его борту. Она пристегнулась к койке, положила руки так, чтобы они не высовывались за край, пристроила одеяло под голову и плечи, словно эта тонкая прокладка могла спасти ее при крушении.

Корабль дернулся, она испуганно вскрикнула. И тут же залилась смехом, заразительным для нее самой. Какая-то небольшая часть рассудка сознавала, что она впадает в истерику, в панику, и что с этим ничего не сделаешь. Невозможно унять страх, когда для него есть все основания. Двигатели снова взвыли, тело налилось тяжестью, словно она поднималась в лифте на верхний этаж высокого здания. Это не обязательно говорило о том, что они взлетают. Корабли карриксов состояли в непонятных отношениях с инерцией и гравитацией. Возможно, они еще не стартовали, а возможно, проделали уже полпути. От неизвестности становилось еще тяжелее.

Что-то затрещало. Что-то сломалось. На долю секунды она лишилась веса, а потом вся комната взвилась и ударила ее по спине. Где-то орала сирена или визжал инопланетянин, тоже охваченный паникой. Свет моргнул, погас и снова включился.

Джессин испытала облегчение – диверсия удалась, а она еще жива, – но оно длилось недолго.

– Все доли, не занятые боевыми действиями или ремонтными работами, останутся на местах, закрепленными. Не покидайте защищенные области до получения разрешения. Все доли, занятые защитой и исправлением повреждений, приготовьтесь к службе. Ожидайте вражеского удара.

«О, – подумала она. Потом в самой глубине души родилось: – Понимаю».

Она почти что справилась. Выполнила свое задание, остановив корабли карриксов. И вот они под огнем. К ней мчатся ракеты, снаряды, лучи лазеров, иные орудия убийства с человеческих кораблей. Потолок ее камеры остался прежним. Одеяло под головой и плечами почти не сползло, широкие ремни, удерживавшие ее на койке, почти не сдвинулись. Это последнее, что она видит в жизни. Это ее последние глотки воздуха.

Гаррал сделал все возможное, в этом она не сомневалась, но просить об этом было нечестно. Если бы она была военачальником, сражающимся против карриксов, и получила возможность устранить пять вражеских кораблей, едва ли она позволила бы одному человеку – чужаку из вымершего племени – диктовать свои условия.

Но как же хорошо, что он сделал все возможное.

Она отстегнула ремни и отбросила их. От того, что ждало впереди, они не спасли бы. Лучше умирать, имея хотя бы немного свободы. Она слышала, что с приближением конца перед глазами иногда проходит вся жизнь, но сама видела только корабль, ставший ее тюрьмой. Ни высокой черной фигуры в плаще и с косой, ни светлого ангела милосердия, обещанного галлантистами. Она делала вдох за вдохом, ожидая, что один из них будет последним.

Свет вырубился и вновь загорелся, став ослепительно ярким. Прервавшийся было гул вернулся в виде невыносимого визга, корабль накренился. Джессин свалилась с койки, разбила оба колена и завопила. Случилось и еще кое-что, отчего комнату тряхнуло, но она уже карабкалась к постели. Один ремень по-прежнему был на месте – он врезался ей в бок. Остальные болтались, как ожившие полоски свежей пасты.

Ее прижало к кровати. Во рту ощущался вкус крови.

Тишина.

Послышался гул двигателей, который вскоре затих, потом зазвучал с еще большей силой.

– Всем долям приготовиться к выходу из гравитационного колодца. Ожидать турбулентности и закрепить оборудование. Переход в асимметричное пространство произойдет через шесть циклов. Планируйте свои телесные потребности соответственно этому.

Еще несколько минут – целая жизнь, – и ладонь перегрузки мягко прижала ее к койке. Корабль что-то бормотал, устремляясь вверх. Планета, которую Третий Садовник назвал Миром, уходила назад, невидимая для Джессин, – и с ней уходило все, что было.

Настало долгое, выпавшее из времени «потом». Джессин мешком валялась в камере, поднимаясь только для того, чтобы сменить повязку, промыть ссадины на коленях, поесть, принять душ, зайти в уборную и снова заползти под одеяла.

Она не знала, что происходит, и никто другой тоже не знал. Карриксы не обращали внимания на их страх и замешательство перед лицом неизвестности. Отзыв на проделанную работу поступил только после прыжка в асимметричное пространство.

Она сидела в общем зале. Рядом остывала миска риса с яйцом или чего-то вроде этого, а Джессин перечитывала свои полевые заметки. Появившийся абзац выглядел самым обыкновенным, вот только он был добавлен в черновик за миг до взлета экспедиционного корабля. И добавлен – это она знала точно – не с ее планшета.

«Одно из любопытных свойств сигнальной системы растений, особенно клубники, – это потребность растения убедительно доказать незваным гостям, что оно способно на противодействие. См. также: аутентичность и обманчивость межвидовых обменов сигналами, и прости, что ушел без тебя».

– Вы в порядке? – спросил ее Холом Кумбс.

– Что?

– Мне что-то послышалось. Вроде стона. Вам больно?

– Нет, не больно, – ответила Джессин. – Мне очень хорошо.