Хранитель-библиотекарь занимал ту же комнату, где они с Дафидом встретились в первый раз. Помещение было тесным, а от переданного карриксом-библиотекарем сообщения сделалось еще теснее.

– Нет. – Дафид смотрел на ноги Экур-Ткалала, не видя их. Известие о гибели Рикара, посланного с таинственным заданием, вышибло из него дух. – Нет, мы, умирая, не ведем никаких передач.

Экур-Ткалал, хранитель-библиотекарь людской доли, стал передвигать сияющие фигуры – кубы, конусы, полусферы. Образовавшаяся конфигурация означала что-то вроде «Опрошенный человек отрицает типичность такого поведения». Дафид заставил себя сделать вдох. Рикар Доматин умер. Умер какое-то время назад в спасательной капсуле, удаляясь от места некоего сражения у далекой, неизвестной Дафиду звезды. Еще один ушел без возврата.

Иринна, Ньол, Синния, Джеллит, Илси, Тоннер, Рикар. Джессин в своей экспедиции. Кампар. Может, их тоже нет в живых, просто карриксы не потрудились его известить. Но, даже зная наверняка, где они и чем заняты, он не сумел бы их защитить.

Внезапно осознав, что Экур-Ткалал произнес еще какие-то слова, он помотал головой.

– Приношу извинения. Меня непозволительным образом отвлекла новость о смерти друга. Прошу повторить сказанное.

Каррикс снова засвистел и заворковал. Зазвучал неестественно бесстрастный голос переводящего полуразума.

– В ваших записях есть упоминания о духе или душе, что покидает тело в момент смерти, но при смерти тебе подобных такие явления не наблюдались.

– Да, это религиозное, в духовном смысле. Так описывается превращение того, кто сознает себя живым, в того, кто понимает, что он мертв.

– Ты уточняешь, что этот дух состоит из информации.

– Ни из чего он не состоит. Это просто утешительная сказка, помогающая перенести то, что представляется пугающим и необъяснимым. Сказка, помогающая нам жить со знанием того, что мы смертны.

Каррикс составил кормящими конечностями непонятную для Дафида грамматическую конструкцию и сохранил запись. Какой-то вариант их беседы будет представлен тому библиотекарю, перед которым держит ответ Экур, затем вышестоящему, и так далее, до самой Совран. Этого Дафиду знать не полагалось. Беспредельная скорбь по умершему Рикару Доматину мешала вспомнить, что ему положено знать, а что следует хранить в тайне.

Лишь через несколько секунд он сообразил, что хранитель-библиотекарь молчит, ожидая продолжения доклада. Дафид стал припоминать, на чем он прервался, когда пошли вопросы об обстоятельствах смерти Рикара. Оставались доклад Брана и новости из лаборатории визуализаций. Ни то ни другое не радовало. Он лично устанавливал целевые показатели так, чтобы не лишиться милости карриксов и не обещать им невыполнимого. Смерть Тоннера и Джеллита – шпиона – сильно усложнила положение. Дафид знал, что нарушает равновесие, что он склонен обещать невыполнимое. И Экур-Ткалал тоже об этом знал.

– Ты не сказал о причинах задержки.

– Их несколько. Трудно предсказать, когда в работе случится прорыв. Или затруднения. Были также непредвиденные осложнения с персоналом. Тоннер Фрейс был… он много значил для работы. Его отсутствие будет какое-то время отрицательно влиять на результаты.

– Интересная проблема, – сказал хранитель-библиотекарь.

– Мы быстро продвинемся после привлечения нового персонала, – обнадежил его Дафид, сознавая, что этого может и не случиться. Заныли челюсти, и он заставил себя расслабиться. – И здесь я перехожу к следующему пункту. Охрана из мягких лотарков и рак-хундов. Группа биологов желает ее удаления.

Еще недавно он не уловил бы реакции хранителя-библиотекаря. Перенос центра тяжести на брюшные ноги, изменение угла схождения массивных боевых конечностей с полом. До приподнимания боевых конечностей дело не дошло. Угроза осталась в зародыше, и все же по спине у Дафида пробежал холодок.

«Вообразите, что у вас на каждом плече по котенку».

Дафид кашлянул, ссутулился, втянул грудь. Выставил руки перед собой так, что локти почти соприкоснулись. От напряжения у него заныли ключицы.

– С учетом того, как погиб Тоннер, присутствие охранников отвлекает некоторых исследователей, – заговорил Дафид. – Страх уменьшится, если в научной лаборатории будут одни только люди.

Экур-Ткалал забормотал, застрекотал, защелкал клювом, почти невидимым в складках тела, повел глазами. Полуразум не выдал перевода. Выждав, Дафид продолжил:

– Известно, что люди работают менее эффективно, когда не чувствуют себя в безопасности, даже если опасения необоснованны.

Он потер пальцами в подражание карриксам, которые точно так же двигали своими кормящими конечностями. И устыдился этого явного подобострастия.

– Этот запрос исходит от группы или от тебя? – спросил каррикс. Дафид не знал правильного ответа, но не сомневался, что сказать: «От них, и они угрожают забастовкой в случае отказа» – будет ошибкой.

– Не то и не другое. Это не запрос. Я лишь сообщаю сведения, полученные мной от нового главы группы.

Еще несколько секунд, и хранитель-библиотекарь снова перенес центр тяжести вперед. Дафид не знал, правомерно ли испытанное им облегчение, но оно разлилось по всему телу, точно он отступил от края пропасти.

– Как и следует. – Экур-Ткалал припал на боевых конечностях и протянул кормящие. Этого жеста Дафид раньше не наблюдал. Каррикс коснулся плеча Дафида и устремил на него все свои глаза, словно подчеркивая значение момента. – Есть только одна Совран.

– Я понимаю, – ответил Дафид, уверенный, что он ничего не понял.

Каррикс принял ту же позу, что и прежде, но Дафид все еще чувствовал то место, где его коснулись передние конечности. Впервые на его памяти прикосновение каррикса не привело к смерти человека.

Остальная часть встречи стала испытанием на выносливость. Он доложил о состоянии младенцев в искусственных утробах, о новых жилых помещениях и яслях, порученных заботе Бастьена Корхема, упомянул о составленных Андермус графиках преступности, которые демонстрировали спад насильственных преступлений и краж. Он словно брел по пояс в воде. Если он чувствовал, что отвлекается, то царапал себе ладонь ногтями или прикусывал щеку изнутри. Легкая боль помогала сосредоточиться на происходящем. Пожалуй, эта его привычка была одной из самых безобидных.

Шок от смерти Рикара никак не проходил. Стоило вспомнить о ней, как сразу же накатывала огромная, недопустимая в его положении усталость. Экур-Ткалал слушал и записывал услышанное, изредка задавая вопросы, но Дафид постепенно начинал надеться, что самое трудное позади.

Обычно хранитель-библиотекарь выдавал указания под конец встречи. Так было и в этот раз.

– В течение следующих пяти циклов ты выделишь три сотни индивидуумов для исследовательской работы в поле.

Дафид понял, как тяжело будет это сделать, но вслух сказал:

– Я прослежу за исполнением.

Впервые его путь к хранителю-библиотекарю пролегал по незнакомой, опасной территории. Порой он вспоминал, каким смельчаком себя чувствовал, как подавлял страх в поисках нужного места. Вспоминал, но больше ничего такого не испытывал. Новые помещения для людей располагались вдвое дальше его бывшей комнаты, но Дафид проделал этот путь так, будто возвращался домой с работы. Воздух был полон звуков, издаваемых сотнями разнообразных глоток, пропитан сотнями запахов, словно кто-то переборщил с благовониями. В широких, выложенных удивительно яркой плиткой тоннелях встречались карриксы, мягкие лотарки, рак-хунды и представители множества других видов с множества других планет. Названия одних он знал: филархи Астрдейма, майделы Бесса. Но попадались и новые, редкие или вовсе ему незнакомые. Все они могли существовать при здешней силе тяжести, в здешней атмосфере, и все – волей или неволей – служили империи.

Даже новый рак-хунд, следовавший за ним по пятам, как хорошо обученная собака, почти что примелькался. Самое странное и удивительное, повторяясь, становится обыденным.

В людском отсеке его первым побуждением было вернуться к себе и отоспаться, пока не отступит сердечная боль. Вторым – найти Уую Томос. Он нашел ее на стройке.

Бастьен Корхем и два десятка его людей вырезали часть пола и стены рядом с будущей детской, и получилось пространство в три этажа высотой, просторное, как храм. Широкие окна смотрели на изгиб мира-дворца: на громады темных, уходивших за облака зиккуратов, на полное кораблей небо, на отрезавшую их от звезд решетку и – ночами – на звезды за этой решеткой.

На стенах еще виднелись полосы от срезанных перекрытий, но они уже стали не такими заметными. По периметру медленно двигалась группа людей с приставной лесенкой: двое держали ее, а двое других замазывали отметины в плоти здания, наляпывая что-то вроде заплат из металлического мха. В вышине танцевали подсвеченные пылинки. Дафиду казалось, что он смотрит на проявляющуюся из мрамора прекрасную статую.

– Нравится? – с ухмылкой спросил Корхем. – С расчисткой мы закончили, теперь вверху проложим перила, а внизу устроим дворик. Можно будет любоваться с высоты на всю компанию. Классы разместим на восточной стороне, вырастим из кораллов лестницы, как у Оверсинской стены в Зашинском медри. Видели их?

– Только на снимках, – ответил Дафид. – Своими глазами – нет. В те времена я был домоседом.

Корхем рассмеялся и по-приятельски хлопнул его по плечу – по тому самому месту, которого коснулся Экур-Ткалал.

– Фердан Беллен распишет стену напротив окон сценами из человеческой истории. Если выйдет по-моему, наши дети будут расти среди нашего наследия. Мы возродим искусство Анджиина – здесь или там, куда нас отправят.

Судя по речам Корхема, на него повлияла Ууя Томос. Дафид видел в них отражение собственного замысла.

– Жизнь детей станет лучше благодаря вам. Знайте об этом. Ваша работа сделает их жизнь лучше.

Бастьен посерьезнел.

– Благодарю вас. Именно это, видите ли, поднимает меня по утрам с постели. Именно это.

– И меня, – сказал Дафид, не слишком покривив душой.

Ууя Томос стояла у подножия высокой лесенки, подперев опору ногой, чтобы та не поехала. Ее волосы, взмокшие от пота, облаком окутывали лицо. Она улыбнулась, и Дафид заметил, что один зуб у нее белее остальных. Керамический протез еще не пожелтел от времени.

– Надо полагать, вы снова желаете поговорить наедине? – насмешливо спросила она.

– Если вы не против.

Она дважды свистнула, и к ней подбежал широкоплечий темноволосый мужчина. Дафид знал его и помнил по имени. Когда-то он пользовался громкой известностью как политик. Дафид видел его выступление в суде планеты. Теперь это был немолодой строительный рабочий, державший лестницы и имевший дело с тремя тысячами представителей людской доли вместо миллиардов анджиинцев.

– У вас мрачный вид, – заметила Ууя Томос, когда они вышли в устроенную Корхемом для рабочих зону отдыха. Широкие лавки с тазиками, полными воды, керамические чашки, на блюдах – виноград из гидропонных садов и дрожжевой сыр, неотличимый от настоящего.

– Я только что встречался с карриксом. Они требуют послать еще триста человек. И потом, я все испортил.

– Да ну? – Ууя, крякнув, опустилась на скамью. – Как же вы сумели?

– Мы не укладываемся в график. Без Тоннера нам не успеть. Он был гением, а этот новый… он ничего не понимает.

– Или понимает, но выбрал другую стратегию.

– Он нас всех погубит. Или я всех погубил. Или… о господи, хоть бы мы не втягивали в это детей.

– Не то слово, – согласилась старуха. – Но такое всегда бывало в истории. Ни в одну из эпох ребенка не ждал безопасный мир, и все-таки мы заводили детей. Это же ваша идея, помните? Пристроить к каждой спине по рычажку. Думали, вашей спины это не коснется? – Не дождавшись ответа, она потянулась к блюду и взяла горсть винограда. – Они нас не понимают. Карриксы. Человечество для них непостижимо. Только посмотрите, что они натворили. Элита планеты. Казалось бы, загребли лучших из лучших, а мы тут суетимся, пытаясь вырастить что-нибудь съедобное и открыть школу. Хотите знать тайну?

– Хочу, – сказал Дафид.

– Элита стоит на плечах рядовых людей, – поведала она. – На Анджиине у них были подчиненные. У каждого был тот, кто стирал ему белье и готовил обед. Мастера своего дела, любовники, супруги, помощники. Дети. Лаборанты и ассистенты. Корхем проделал блестящую работу, превратив академических ученых, художников и высших чиновников в строителей, но на Анджиине нашлись бы бригады куда лучше этой. Только тех бедолаг сюда не взяли, в отличие от нас. Как вы думаете – почему?

Дафид сел с ней рядом, уперся локтями в колени.

– Потому что карриксы умеют меняться, – сказал он. – Они постоянно меняются. Каррикс не только осваивает новую работу, но и обновляет свое тело. Увеличивается и уменьшается, отращивает новые железы, меняет пол… Каждый из них теоретически может стать любым другим, вот они и обращаются с нами так, будто мы тоже на это способны.

– Вы начинаете понимать, почему они победили, – ведь у них каждый может превратиться во что угодно, в то, что требуется.

– Но не все меняются, – возразил Дафид. – Есть только одна Совран.

– Исключения – это самое интересное, – сказала старуха.

– Вот бы договориться с их врагами и устроить хаос. Чтобы те им воспользовались.

– Чем это вы занимаетесь?

– Мне больше не с кем об этом поговорить… – начал Дафид, но старуха отмахнулась от его слов, как от комаров.

– Не надо ни с кем об этом говорить. Вообще. Пусть эта хрень остается внутри вас.

Дафид не шевелился. На его глазах выступили слезы, которые он не сразу заметил. Он заговорил глухо, через силу:

– Погиб еще один из нашей группы. Рикар Доматин. Во время сражения что-то случилось с его спасательной капсулой. Его больше нет. И я не знаю, как к этому относиться.

– Горевать? Как делают обычно.

– Я горевал. На встрече с карриксом я предался скорби и тут же напортачил. Рассказал Экуру, что Бран хочет избавиться от охраны. В моем изложении это выглядело так, будто низшие – животные! – отдают приказы карриксам.

– Ох…

– Я сумел выпутаться, но ведь я знал, что так нельзя. Я бросил ему вызов, и в лучшем случае он сломал бы мне ногу. А мог и убить. Я растерялся. На время забыл, что мы живы только благодаря ученым. Я не могу позволить себе растерянности. Не могу позволить себе эмоций.

Ууя Томос поскребла себе подбородок так, будто на нем росла щетина.

– Вы слышали о поучительных мифах? Я написала о них книгу, но в сухом, академичном стиле. Не стану упрекать тех, кто не читал.

– Я не читал.

– А я вас не упрекаю. Есть множество мифов и религиозных преданий. Вы рассказываете людям легенду о справедливости, которую позаимствовали у меня. Бог накажет злодеев и вознаградит праведников, сколько бы ни пришлось ждать. Есть еще легенды о возникновении сообществ. Объяснительные легенды, помещающие бытовой опыт в метафорический контекст. Я исследовала те, которые объясняют менопаузу. Имеется немало хороших легенд о менархе и менопаузе.

– Эти тоже прошли мимо меня.

– Поэтому вы и остались холостяком, – не моргнув глазом заявила она. – Но поучительные мифы не призваны нести утешение. Они рассказывают правду. Из них можно извлечь одно-единственное утешение: кто-то еще видит мир так же, как ты. В них с хорошими людьми порой обращаются плохо, и справедливость не торжествует. Зло процветает, а бог это допускает. Болезни приходят, прореживают человечество и уходят, и ни рассудок, ни чувства не подскажут, кого они убьют, а кого пощадят. И во всех таких мифах постоянно звучит мысль о том, что с этим можно сделать.

– Догадываюсь. Ничего.

Опять она усмехнулась. Белый зуб в ряду цвета слоновой ости.

– Всё. Делай, что можешь, даже если кажется, что это бесполезно. Разгребай дерьмо, которое валится на тебя, и надейся, что оно закончится раньше, чем твои силы. Это нечто бессмысленное. Непосильное. Словно ты – мелкое, ничего не значащее существо в огромной вселенной, которая не замечает, что ты существуешь, – потому что так оно и есть.

– Дерьмовые мифы, – сказал Дафид, но от ее слов у него в груди будто стало свободнее. Стало болеть чуть меньше. Может, этого было достаточно.

– Что ж, в правде есть своя красота, – сказала Ууя Томос, встала и протянула руку, а когда Дафид за нее ухватился, подняла его на ноги. – И в работе тоже. Придите и отработайте полсмены, строя для ребятишек что-нибудь конкретное. А потом снова принимайтесь выбивать из себя все людские несовершенства, чтобы стать мечом всесильного правосудия.

– Так вот чем я, по-вашему, занимаюсь, – хихикнул Дафид.

– Да, – кивнула она. – А я, как вы помните, никогда не ошибаюсь.