Бран погладил подбородок, как оглаживают бороду. На его шее дернулся непомерно большой кадык. Дафид шел с ним рядом. Справа висели искусственные утробы – длинный ряд эмбрионов, которые шевелились и подергивались на пути к жизни.

– Это… не так легко усвоить, – сказал Бран. – Мне придется обдумать, как бы… то есть, ничего себе… Большое дело.

– Я знал, что Тоннер меня не любит, – сказал Дафид. – Не знаю, насколько эта нелюбовь отражалась в его докладах и влияла на уровень его самостоятельности. Теперь вместо него будете вы, и я рассчитываю, что между нами установятся ровные рабочие отношения.

– Да, разумеется.

– Я хотел бы получить полный аудит важнейших научных разработок – узнать, в каком они состоянии и какие шаги вы считаете нужным предпринять. Поскольку Тоннера не стало, придется перестроить весь процесс.

– Понимаю, – сказал Бран. – Просто не верится… что его нет.

Одна утроба завертелась на подвесе – малыш внутри нее развернулся лицом к проходу. Дафид задержался, чтобы посмотреть. Он выглядел карикатурно маленьким и хрупким: невозможно вообразить, что когда-то все были такими. Зародыш выглядывал из мешка. Дафид качнулся взад-вперед, и тот, кажется, проследил за его движением.

– Глаза должны быть открыты, все в порядке? – спросил Дафид.

Бран замялся всего на пару секунд, но Дафид успел перепугаться.

– Вы о пятьдесят пятом? Нет, это аномалия. В нем несколько отклонений, и, честно говоря, я не уверен, что он дотянет до конца.

Дафид шагнул ближе. Зародыш открыл ротик, как бы зевнув, и его ручки задергались.

– Почему так много потерь?

– Совсем немного, – возразил Бран. – Ну, то есть нормальный уровень недоношенности – один к пяти, при том что выживаемость во время оплодотворения и пересадки в утробу составляет семьдесят процентов. Большинство из них выпадает на ранних стадиях, но сейчас мы, возможно, потеряем еще двух-трех, и все равно результат будет тем же, что при естественном вынашивании. Сбои – обычное дело.

– Не знал, что они случаются так часто.

– Люди считают, что, раз деторождению придают такую важность, оно должно быть хорошо отлажено. Это все, понимаете ли, сантименты. На производстве такой процент брака назвали бы неприемлемым. Но система допускает множество неудачных попыток – лишь бы попытки не прекращались. Природа не так уж дорожит тем, что поддается замене.

Внутри Дафида шевельнулось нечто вроде отвращения. Или ужаса. Он пошел дальше, и Брану пришлось догонять его рысцой. Впереди, слева, была дверь в большую лабораторию, где занимались травой для карриксов. Дафид понял, что хочет поскорее оказаться в ней.

Бран не умолкал:

– На самом деле утробы работают невероятно хорошо, с учетом всех факторов. Плаценту отлаживал сам Тоннер, он свел гибель эмбрионов к минимуму. Отчасти поэтому я и… то есть я польщен, конечно, это лестно, но не уверен, что я гожусь на его место.

– Вы были его заместителем.

– Поймите, я не занимаюсь самоуничижением, но помощник Тоннера Фрейса… Можно хорошо знать дело, но, понимаете ли, это несравнимо. Просто мне кажется, что, если кто-нибудь способен держать поводья лучше меня, я бы остался на своем месте. Тем более, что карриксов так волнует трансляция белков. Ну, то есть вы занимаетесь этим дольше меня.

Дафид остановился и повернулся к нему лицом. Бран подался назад, но Дафид придержал его за плечо:

– Прямо сейчас вы знаете о состоянии работ больше остальных. Если выяснится, что мы продвинулись недостаточно далеко, карриксы все еще могут счесть, что людская доля плохо старается, и нас просто перебьют. Вы уж постарайтесь.

Бран, похоже, не услышал собственного стона. А Дафид услышал его и решил, что он начинает осознавать положение дел. Что ж, хорошо.

– Еще одно, – сказал он, отпуская Брана. – Тоннер занимался каким-то побочным проектом с мягкими лотарками.

– Да, он говорил.

– Сотрите все записи.

Мало найдется долей старше лотарков. Когда карриксы нашли нас, мы были мельче и жили на одной планете. Высший лотарк с его каменным разумом и направлял, и связывал нас. А потом пришли карриксы. Тогда они еще не покорили пустотных драконов. И Аматею. Они еще не знали, как запереть и сковать небо. Они победили нас благодаря дирджам, ставшим ненужными после одомашнивания бау-хундов. Теперь дирджей нет.

Дафид снова передвинул символы, составив вопрос: «Что такое глубокий лотарк?»

Способ оставить себе нечто. Эта память принадлежит всем нам, и ее не найти в наших телах, потому что мы носим ее на коже. Мягкие лотарки верны карриксам. Они – надежные боевые животные в бесконечной войне. Они с радостью умирают за карриксов. Глубокий лотарк верен лотаркам, помнит о строительстве каменного разума и ждет, что когда-нибудь он будет восстановлен. Ждать пришлось очень долго, но глубокий лотарк – это все лотарки, вместе взятые, и он может терпеть столько, сколько не вытерпит каждый в отдельности.

Седой мужчина стоял, скрестив руки на груди. Это был Фарад Морс – дядя того самого Лларена Морса, с которым Дафид познакомился на Анджиине и которому подписал смертный приговор, выдав карриксам мятежников. Коллеги Морса по группе визуализаций маячили у него за спиной: якобы занимаясь работой, они были настороже, как изготовившиеся к драке бандиты.

– Если ему нельзя к нам вернуться, мы сами можем к нему зайти, – говорил Фарад Морс. – Вы только скажите, где искать.

– Он занят другой работой, – ответил Дафид.

– Это вы уже говорили.

– Он сможет отвечать на вопросы и просматривать результаты. Но возглавлять работу над проектом в обозримом будущем придется вам.

Старший Морс удивленно захлопал глазами, желваки на его скулах стали не такими заметными.

– О-о, возглавлять работу над проектом? Вы хотите, чтобы я руководил исследованиями? Правил и повелевал?

– А почему бы и нет?

– Да, – с полуулыбкой ответил седой, – почему бы и нет?

С карриксами не воюют. Карриксы сами – война. Порабощение. Они не мыслят существования вне конфликта. До появления бессмертного врага шла война. Когда бессмертный умрет, будет идти война. Но бессмертный не умирает. Война не кончается. Мы навеки в ее пасти.

Дафид снова передвинул символы, сбился в написании и начал заново: «Сколько здесь мягких лотарков?»

Мы есть на всех планетах, к которым приспособлены наши тела. Мы помогаем карриксам удерживать более половины их миров и колоний. Но если они сочтут нужным нас убить, мы умрем. Мечта о восстании – только мечта. Те, кто владеет нами, настолько привычны к насилию, что, услышав одно слово, могут убить всех и назавтра об этом забыть. Глубокий лотарк стережет это слово, это окончание, и ждет.

Дафид опять передвинул символы.

«Что вам известно о Совран?»

Вот что я знаю: есть лишь одна Совран.

Комната Ууи Томос не отличалась от других, но старуха сумела придать ей своеобразие. Глядя на сплетенное из узелков покрывало, Дафид вспомнил старую детскую сказку о выловленной в морских глубинах волшебной рыбе. Воздух пропитался сладкими благовониями, на одной из стен была роспись: мускулистый мужчина, длиннобородый и лысый, борется с тигром. Над ними парила увенчанная сияющим треугольником женщина, от нее расходились лучи света.

– Нравится? – спросила Ууя Томос. – Работа Фердана Беллена. В прежние времена у меня была его картина – обошлась в полугодовое жалованье. Я решила сделать подарок себе, когда впервые подала в отставку. Она была вот такой… – Ууя изобразила пальцами квадратик размером в пол-ладони. – А это досталось мне за то, что я месяц следила за его питанием.

– Красиво.

– Он сказал, что счастлив снова работать для неравнодушного человека. – С этими словами Ууя Томос поднялась из-за стола, уступив место Дафиду. Он сел, а она встала перед стенописью, скрестив руки на груди. – Видите ли, такое часто бывает с рядовыми работниками. Человек отдает делу всю жизнь, а оно оказывается ненужным. Честно говоря, я удивляюсь, что самоубийств не так уж много.

– Еще не вечер, – буркнул Дафид, чем насмешил ее. – Где вы берете благовония?

– Среди подмастерьев Тоннера есть бывшая жрица Реграна. Она соорудила себе алтарь из лабораторных отходов. На мой вкус, слишком дерзко, но таков замысел. Это делает его искусством. Что привело вас ко мне? Я пропустила вызов?

– Мне нужно устроить поминки по Тоннеру. Прощальную церемонию. И я хочу, чтобы вы помогли мне составить речь.

Она повернулась к нему спиной, точно собиралась шагнуть из комнаты в картину. Воплощенный образ века скепсиса, столь же прекрасный и ужасающий, как богиня на стене.

– Чего вы надеетесь этим достичь?

– Разве желания почтить память старого друга мало?

– Только не для вас. Не в вашем положении. Фрейс и в прежние времена был чертовски выразительным типом. Люди ощущают потерю. Она напоминает им о других потерях.

– Все связано друг с другом.

– Еще как связано. Однако вы пришли просить меня о помощи. Какой именно?

Дафид заложил ногу на ногу и сплел пальцы на колене. У этой женщины был настоящий талант – рядом с ней он чувствовал себя маленьким и незащищенным.

– Мне все чудится, что вернется нормальная жизнь. Что мы совершим нечто великое и вернемся на Анджиин. Или вернемся к тому, что было до их прихода. Ностальгия…

– Нет, это неприятие. Я не осуждаю вас. Мне понятно, о чем вы говорите. Многие из нас стараются делать вид, что все это – лишь временное отклонение от нормы, какие случаются в истории. Но это не так, и мы знаем, что это не так. А хочется, чтобы было так. Отчасти дело в том, что некоторые из нас – старая ветошь, и помоги нам бог, если придется себя перекраивать.

– Я рад знать, что я не одинок.

– О, вы очень даже одиноки. Но не в этом. При чем здесь убийство Тоннера рак-хундом? – Дафид сделал непроницаемое лицо, и брови Ууи Томос полезли на лоб. – Вы хотите что-то мне сказать?

– В сущности, нет, – сказал Дафид. – Просто мне нужно, чтобы в памяти людей остались не подробности случившегося, а что-нибудь другое.

– Сочинить для нашего брата Тоннера такую историю, чтобы она вытеснила все остальные?

– Да.

– А с Андермус вы говорили?

– Я никому ничего не говорил, – ответил Дафид. – И вам тоже ничего не сказал.

– Правильно. Продолжайте в том же духе. – Она села на кровать. – Как ваш министр пропаганды, я бы посоветовала объявить о прощальной церемонии, но не делать ее обязательной. Подходящая идея: недостатки и достоинства Тоннера уравновешивали друг друга. Живой человек во всей своей сложности. Блестящий, темпераментный… Но вам выступать нельзя.

– Почему?

– Все припомнят, что вы с ним когда-то не могли поделить женщину, – мол, поэтому он на вас и нападал. Вы этого и добиваетесь или я подошла слишком близко к тому, о чем не стоит говорить?

– Нет, давайте будем держаться этой версии, – ответил Дафид. – Я его унизил, он затаил обиду. И вышел из себя. Открылась старая рана, он выбрал для удара неудачное время и место.

– Потому что на самом деле все было не так.

– Именно так, – возразил Дафид. – Так должно быть.

Ууя Томос с силой выдохнула:

– Долбаные дворцовые интриги. Ладно. Посмотрю, что сумею сделать. Вы уже выбрали день для церемонии?

– Пока нет.

– Я подумаю и над этим. – Чуть погодя она добавила: – Вы ужасно выглядите. С вами все в порядке?

– Нет.

– Я так и подумала.

– Вы хотите, чтобы я что-нибудь предпринял?

– Нет, – сказала она. – Вы взрослый человек и, как все, сами выбираете свой ад.

Воля Совран делает карриксов одним триллионотелым существом. Карриксы далеко ушли от приливной полосы и соленых болот своего первого мира. Чтобы узнать об этом, мы потратили не одно столетие. В вашем мире было что-либо подобное?

Дафид вспомнил свою курсовую, посвященную пчелам и муравьям. Насекомые, живущие колониями, с королевой-маткой в центре. Он кивнул и тут же вспомнил, что этот жест непонятен мягкому лотарку. Он снова передвинул символы. «Было».

Тогда вы знаете, что индивидуумы соперничают за пищу и территорию. Когда-то так было и у карриксов. Потом – когда их тела еще были малы, когда они не мечтали о звездах и о планетах и о существах, что живут в разделяющей их пустоте, – восстала Совран, объединила все доли и сделала все мелкие схватки чем-то иным. Малые войны между группами переросли в великую борьбу карриксов за власть над Вселенной. Они раздвигают границы своей территории потому, что такова их вечная, неизменная сущность. Все, что находят карриксы, они используют или уничтожают. Другое для них немыслимо. Не «табу», не «запретно». Немыслимо. Невозможно представить себе. Они есть то, что есть. Они делают то, что делают. Что есть, есть.

Дафид протянул было руку, чтобы снова переместить символы, но сдержался. Задавать вопрос «Как убить Совран?» было слишком опасно, даже здесь.