День смерти Тоннера Фрейса начался так же, как любой другой.

Женщина, рядом с которой он проснулся, была прежде министром финансов в Аббасате и Олане. Теперь Бастьен Корхем учил ее работать с инфраструктурой, которой предстояло обслуживать несколько поколений растущей человеческой популяции. Корхема она недолюбливала. Тоннер догадывался, что она отдалась ему отчасти из желания установить прочные узы с кем-нибудь вне своей группы. Он не возражал. Его опыт говорил, что в сексе всегда есть что-то от сделки.

А еще, заметив, что она притворяется спящей, он предположил, что их связь подходит к концу. Это в равной мере печалило и сулило облегчение. Он выскользнул из постели, оделся, делая вид – раз уж они ведут такую игру, – что старается не шуметь, и обошелся без душа, приступив к ежедневному обходу. Странно: одни модели поведения исчезли после того, как карриксы забрали их к себе, другие удержались. Казалось бы, попавшие сюда люди лишились всего. Семей, друзей, родной планеты, планов и ожиданий, на которых строилось их существование. Так было и с ним. Он все потерял. Из главного анджиинского ученого он стал главным в людской доле. Теперь он делил постель не со своей заместительницей по научной части, а с честолюбивой работницей, решившей, что она останется в выигрыше, позволив себя использовать. Пожалуй, расчет был верным.

Пороки, грехи и страстишки. Едва открыв для себя идею души, человек силился стряхнуть их с себя – безуспешно. Даже карриксы не изменили человеческую природу. Впрочем, эти гады не навязывали никому своей этики. Пусть люди убивают и пожирают друг друга, лишь бы выдавали результат.

Тоннер задержался в столовой, сделал себе чашку почти-чая и направился в ближайшую мастерскую. Он собрался вернуться в старую лабораторию в зале-соборе, близ помещений, отведенных им вначале. Самые интересные работы по трансляции белков велись там, где было меньше народу: удобнее держать все под контролем. Но прежде всего ему хотелось взглянуть на младенцев.

По мере развития зародышей утробы перемещали. Сто семь оставшихся висели рядами, напоминая пакеты с куриным бульоном; в каждой виднелась крошечная недозрелая обезьянка размером чуть больше двух кулаков. Аналог материнской крови, стандартный по составу, был молочно-белым, так что плацентарная подстилка выглядела необычно светлой. Заменитель околоплодной жидкости был желтоватым, темным, но прозрачным. Прохаживаясь вдоль рядов зародышей, Тоннер просматривал доклады. Пока что он справлялся. До газообмена оставалась еще не одна неделя, а при искусственном выведении животных зародыши рекомендовалось выдерживать чуть дольше того срока, когда их выталкивал наружу материнский организм. Рожденный на десятом или одиннадцатом месяце имеет преимущества перед обычным младенцем, выплюнутым на сорока неделях, а думать о здоровье матери им не приходилось. Искусственная утроба не страдает ни остеопорозом, ни смещением органов таза.

Задержавшись у тридцать четвертого мешка, Тоннер всмотрелся в плававшего там недоделанного человечка. Тот перебирал ножками. Не «тот», а «та». Она перебирала ножками – не лягалась, а потягивалась, словно искала опору. Глаза уже оформились и темнели под тонкими, прозрачными веками. Ни один здравомыслящий человек не стал бы ожидать сознательных действий от этого несовершенного, зачаточного мозга, и все же Тоннер позволил себе пофантазировать о том, что она заметила нависшую над ее мешком тень. Он постучал по стенке – очень бережно, кончиком указательного пальца.

– Привет, детка, – сказал он вслух. – Это я, твой папа.

Губки зародыша сжались, словно он старался опорожниться. Тоннер усмехнулся. Он сам запретил себе и другим выявлять родительские гены, но даже карриксы не могли извести лицемерия. При захвате пленных на Анджиине синены взяли у каждого образцы ткани, устанавливая, кто есть кто. Тех тканей уже не было, но остались записи генетического кода, а формирование свежих хромосом входило в программу третьего курса. Он справился бы даже во сне. Дафид Алькор – царек людской доли, зато отец единственного ребенка Илси – он, Тоннер.

Его отвлек голос Брана:

– Эй, босс, что-то не так?

Тоннер не без смущения отступил от тридцать четвертого мешка. Долговязый Бран направлялся к нему, сияя широкой улыбкой.

– Порядок, – сказал Тоннер. – Проверял, как там новое поколение.

– Не вы один, – ответил, пристроившись с ним в ногу, Бран. – Все норовят заглянуть. Люди уже беспокоятся.

– О чем?

Бран нахмурился, не зная, шутка это или нет.

– О младенцах. Все любят детишек. Этакие обкаканные комочки надежды.

– Ну, у нас еще есть время, чтобы заготовить для всех подгузники.

– Этим теперь занимается Корхем, – сказал Бран. – Мы предоставили ему спецификацию, и это стало проблемой производственников. Биохимические процессы хорошо отлажены. Можем кормить детишек хоть целый век.

Тоннер хмыкнул. Бран не понял намека.

– Вам будут нужны еще какие-нибудь доклады до совещания?

– До какого совещания?

Снова недоуменно насупленные брови. Тоннер начал раздражаться.

– У вас назначена встреча с Алькором. На сегодня.

– Придется отложить, пока они с Джеллитом Коулом не вернутся с затянувшегося пикника.

– Они вернулись три дня назад.

Тоннер замедлил шаг.

– Вот как? – сказал он, мысленно пересматривая планы на этот день. Надо заскочить в старую лабораторию, на случай, если пришли новые результаты, но до завтра он ничего не успеет сделать. Вот ведь заноза в заднице!

– Ладно, пусть будет так. Пойду отрабатывать бюджет.

Вернувшись, Дафид заказал себе в комнату скамью и рабочий стол. Не для себя. Связь, которую установил с архивом Джеллит – он так и не решил, кем его считать: шпионом? роем? – еще держалась. Дафид не видел и не воспринимал информационных полей вокруг них, но шпион видел все. И ориентировался в полях. Он часами напролет купался в абстрактном пространстве архива карриксов. Правда, тело Джеллита при этом чуть заметно менялось: темнели глаза, что-то творилось с кожей. Трудно было бы объяснить посторонним, что происходит с роем, пока тот вплетал собственный узелок в громадную чужую сеть. А шпион с бегающими глазами и дергающимися, как у спящего пса, конечностями выглядел, мягко говоря, странновато.

Такого лучше никому не показывать, и рак-хунд за дверью не пустит случайных посетителей. А если тайное расследование даст важные результаты, Дафид сразу об этом узнает.

Членам группы визуализаций Дафид просто сказал, что Джеллит поработает с ним. Никто не спросил, над чем они трудятся, как долго не будет Джеллита. Это безусловное и моментальное согласие, как ничто другое, напомнило Дафиду о том, кем он был в собственных глазах: загнанным, замученным человеком, отчаянно пытающимся прокормить пленников-людей и сохранить им жизнь и здоровье. Впрочем, со стороны все виделось иначе. Для других он был человеком, устанавливающим законы. Сообщающим, что было раньше и как будет впредь, – после чего оставалось лишь исполнять приказы.

Два этих образа сосуществовали в нем, будучи истинными и ложными одновременно, отчего Дафиду делалось не по себе.

– Вернулся? – сказал Джеллит и тут же, видимо, забыл, что вообще открывал рот. Кожа у него натянулась и блестела, как на опухоли после ушиба. Джеллит протяжно вздохнул, как делал теперь временами. – Опять перегородка. Только подумаю, что добрался до основания, как под ним обнаруживается что-нибудь еще.

– Тебе ничего не нужно? – спросил Дафид, примостившийся на краю кровати. – Поесть? Попить?

– Пожалуй, – согласился Джеллит. – Я трачу уйму энергии. Ты… не мог бы принести еды?

– Конечно, принесу после совещания.

– Спасибо, – произнес Джеллит тоном, некогда свойственным Илси. – Десять тысяч лет назад случилась битва. Участвовали триста планет, а продолжалась она сотни лет. Одно многовековое сражение. Я вот думаю… в смысле, это как искать оболочку у атома. Вот атомы воздуха, вот бетона или дерева, но при такой величине между ними нет четкой границы. То же самое с войной. Война идет повсюду. И всегда. – Джеллит крякнул и помотал головой. Его взгляд был направлен куда-то за стены комнаты. – Сколько же ее, этой войны!

Дафид улыбнулся и не сразу понял, что улыбается.

– Ты повторял это много раз.

– Никак не укладывается в голове, – объяснил шпион.

Архив, простой по устройству, был всеобъемлющим. Все подчиненные карриксам планеты, все их корабли, колонии, форпосты и космические станции представляли собой части одного тела, туловищем которого были сами карриксы. Подобно живым клеткам, карриксы различались по своим функциям: солдаты, садовники, производители, чистильщики и строители выполняли роль остеоцитов, хондроцитов, кератиноцитов и мышечных волокон. Все это сложное, взаимосвязанное, неимоверно огромное тело пронизывали нейроны – карриксы-библиотекари. В мир-дворец непрерывно поступала информация, протекавшая через корабли и автоматические дроны, которые двигались в асимметричном пространстве – световую скорость нельзя было превысить иным образом. В мир-дворец ежечасно поступали миллионы докладов с десятков тысяч планет – показатели производительности, данные переписей, отчеты о сражениях, обзоры, результаты инспекций и аудитов. Достигнув мира-дворца, поток информации обретал форму. Каждое сообщение попадало к библиотекарю, учитывавшему его в докладе о положении во вверенной ему области. Доклад передавался вышестоящему библиотекарю, который включал его в свой доклад, более широкий и менее подробный, и так далее – на каждом уровне информация касалась все большей части цивилизации карриксов и становилась все менее детальной, пока не попадала к Совран.

Тогда начинался обратный процесс. Совран выдавала директивы, передававшиеся по нервам – каждый библиотекарь принимал указания от вышестоящего, истолковывал их с учетом известных ему подробностей и превращал в приказы своим подчиненным, которые принимали меры, пользуясь знанием обстановки на местах.

Каждый этап в движении докладов и приказаний фиксировался. Каждый день, каждым библиотекарем империи, на протяжении многих тысячелетий. В этом поэтапном движении мог скрываться секрет победы над карриксами, но, чтобы отыскать его, Дафиду и шпиону пришлось бы прожить миллион жизней.

– Мне надо идти, – сказал Дафид.

Джеллит снова навел взгляд на него и откликнулся:

– Да. – Неопределенная интонация говорила о том, что он не совсем еще вернулся в эту действительность. – Они шпионят за планетами, пока что незнакомыми им, с помощью каких-то пустотных щупалец. За ними ухаживает целый полк карриксов. По-моему, они почти живые. Ну то есть эти пустотные щупальца. О них говорят так, точно они способны к адаптациям и…

Джеллит снова ушел в свои мысли. Дафид поднялся с кровати, надел обычные ботинки и вышел. Ждавший за дверью рак-хунд, как верный пес, последовал за ним. У Дафида шли мурашки по коже от клацанья его ножек-ножей.

– Это последние результаты? – спросил Тоннер, поднимая пачку исписанной бумаги. Бран ответил непонимающим взглядом. Тоннер начал беситься. – Работа с травой, та, которой мы здесь занимаемся. Это последние результаты или есть другие, посвежее?

Бран смешно дернув кадыком, сглотнул слюну и выдал:

– Позвольте, я проверю.

– Было бы замечательно, – рыкнул Тоннер. – Благодарю вас!

Бросив бумаги на стол, он принялся расхаживать по лаборатории, от стены до стены. Челюсти ныли, в ушах чуть слышно звенело оттого, что он стиснул зубы. Трое ассистентов вдруг горячо заинтересовались статичной центрифугой и электрофорезной пластиной. Что угодно, лишь бы не встречаться глазами с разъяренным боссом.

По правде говоря, Тоннер точно знал, что перед ним – старые результаты. Он узнал кривую роста производительности и значения, вспомнил, как он их тогда интерпретировал и какие изменения внес. Ему было известно, что с тех пор проделали еще одну серию опытов. Если бы он потрудился заметить, что Алькор вернулся, то успел бы подготовить выводы и написать еще пару страниц насчет предстоящих этапов. Совсем другое дело, не то что эти наспех сляпанные отписки. Теперь пусть Бран вытаскивает новые данные хоть из задницы, иначе Тоннеру придется выбирать из двух негодных вариантов. Можно составить доклад по старым данным – тогда останется незамеченным достигнутый ими прогресс. Можно дать краткий обзор новой серии опытов – Тоннер представлял себе результаты в общих чертах – и признать, что он не может предоставить цифр.

Будь это кто-либо другой, не Алькор, он бы стерпел. Но это Алькор, так что Тоннер не стерпит. Это мелко и низко: именно так. Отчитываться перед Алькором тошно. А выглядеть при этом некомпетентным – совсем невыносимо.

Пожалуй, пришло время поднять еще один вопрос.

– Бран? Бран!

Тощий дылда, испуганно тараща глаза, выскочил из коридора.

– Когда найдете отчет, оставьте у меня на столе. Я иду в старую лабораторию. Раз уж я не могу сделать так, чтобы они поверили в вашу несуществующую компетентность, попробую отвлечь их толковым побочным проектом.

В предполуденном свете, залившем садик, одинокое деревце выглядело почти что красивым. Ууя Томос сидела в кресле, положив ступню одной ноги на колено другой. В ее улыбке смешались удовольствие и насмешка. Дафид стоял перед ней с растопыренными руками, чувствуя себя смешным и нелепым.

– Да, – сказал Фер Каннедан. Хореограф рядом стоял с ним, тоже подняв разведенные ладони, словно сдавался старухе. – Эта поза у нас означает: «Смотри, я безоружен, я не представляю угрозы». Из-за того, что мы деремся иначе. А теперь представьте, что это боевые конечности каррикса. Медленно поднимите руки, глядя на свои плечи. В какой-то момент суставы немного сместятся. Заметили?

– Заметил.

– Почти неуловимое смещение соответствует движению боевой руки каррикса, готового атаковать. У нас все по-другому, но выглядит так же. Понимаете? Я присутствовал при трех стычках между карриксами, и каждый раз видел одно и то же. Это незаметное движение ясно говорит им, что пришло время драться. Но наши плечи могут сделать то, что им недоступно. Опустите руки. Встряхните ими, расслабьте их. Хорошо. Теперь поверните плечи вперед, как бы сутулясь, но голову не опускайте. Вообразите, что у вас на каждом плече по котенку, и вы хотите, чтобы они видели друг друга. Втяните грудь. Хорошо. Локти вниз, ближе к телу, так, чтобы они касались боков под ребрами. И вот, глядите, ваши руки уже не похожи на боевые конечности. Скорее они напоминают тощенькие ручонки для подачи пищи ко рту и прочих манипуляций.

– Неудобно, – сказал Дафид.

– Упражнения на растяжку, – посоветовал хореограф. – Займитесь своим телом, и оно о вас позаботится.

С дальнего конца сада за ними наблюдали два мягких лотарка и, кажется, веселились. Может, Дафид приписывал им собственные чувства – и все же он уронил руки и выпрямился.

– Интересно. Где это вы видели столько драк?

– Да эти гады то и дело дерутся, – сказал Фер. – Только все проходит очень быстро, мы редко это замечаем. Они не сходятся грудь в грудь, не толкаются, как принято у нас. Им ни к чему заводиться перед дракой. Раз, и начали. А потом проигравший сдается, и все – будто ничего и не было. У меня сложилось впечатление, что они никогда не дерутся друг с другом насмерть. Только для установления иерархии.

– Это… это действительно интересно, – протянул Дафид.

– И перед нами встает еще один вопрос, – подхватил Фер. – Я разговорил одного эмбера с Силоса. Знаете таких? Вроде крабов с десятью ножками. Есть еще эмберы с Умпелта, они совсем не такие. Но я сейчас о другом. Эти эмберы с Силоса давно занимаются тем же самым. Тот, с кем я говорил, отметил, что почти у всех низкоранговых карриксов деформированы руки и ноги.

– Деформированы?

– Шрамы, культи, зажившие переломы, – стал перечислять Фер. – Во время схватки каррикс ломает сородичу одну из конечностей. После этого дело решено. Если обходится без перелома, сдавшийся сам позволяет причинить себе увечье. Поэтому они и поджимают верхние руки, понимаете? Их легче всего сломать.

Ууя Томос прокашлялась:

– И поэтому на Анджиине они выбили каждого восьмого, а не третьего или десятого. Восемь членов, один сломан.

– Я пока рассматриваю это как гипотезу, – сказал Фер. Ууя пожала плечами. – Но суть в том, что, когда эмберы с Силоса стали носить на руках повязки, особенно такие, которые по цвету и форме похожи на шрамы карриксов, те стали лучше к ним относиться.

Дафид медленно закивал. Вдали вспыхнули и поднялись в затянутое сетью небо три розовых огонька.

– Спасибо, – обратился он к хореографу. – Вы навели меня на размышления.

– Буду стараться и впредь, – коротко кивнул Фер. Дафид опустился на скамью под деревом и принялся смотреть ему вслед, пока Фер, миновав рак-хундов и арку, не скрылся в тенях мира-города.

– Видали? – заговорила Ууя. – Стоило дать ему работу, и он снова ощутил себя нужным.

– Вы были правы, – согласился Дафид. – Хорошая мысль – дать ему волю.

– Я всегда права. Вы к этому еще привыкнете.

– Всегда быть правой – тяжкое бремя.

Ууя, поерзав в кресле, хихикнула:

– Изучение движений напрашивалось само собой. Сознание есть работа тела. Они не просто связаны – это одна и та же чертовщина с разных точек зрения.

– Я уже сказал, что вы правы.

– Просто чуточку растягиваю удовольствие. Должны же у женщины быть маленькие радости. Вина на этой планете не сыщешь, так что из пороков остается одно самодовольство.

– Если уговорить Тоннера синтезировать вино, вы будете ко мне добрее?

– Только в пьяном виде. Да. Буду.

Один из трех розовых огоньков вдали отклонился в сторону – направился, как понимал теперь Дафид, к одному из материальных подразделений архива. Теперь он лучше понимал мир и свое место в нем, а нахлынувшее облегчение показало, как измучили его бездеятельность и подавленность.

– Вы снова сотрудничаете с Джеллитом Коулом, – заметила Ууя.

– Я нахожу применение любому инструменту. Как у вас дела с программой для яслей?

– Закончу до того, как она потребуется маленьким паршивцам.

– Не отвлекайтесь, – посоветовал Дафид. – Это время настанет раньше, чем вы думаете.

Под аркой показался Тоннер Фрейс, державший в руке пачку бумаг. Он обогнул рак-хунда по широкой дуге, чуть ли не напоказ. Ууя Томос поднялась на ноги.

– Тоже инструмент, – сказала она. – Оставляю его вам.

Дафид смотрел, как уходит Ууя и как приближается Тоннер. И не заметил, что мягкие лотарки вслушиваются в голоса своих полуразумов. Да если бы он и заметил, ничто не изменилось бы.

Алькор, сидевший под своим единственным деревом-побегом, походил на недоделанного истукана. Та писательница, Томос, как раз закончила беседовать с начальством и захромала прочь. Они встретились, когда арка – и рак-хунд – были в десятке шагов за спиной Тоннера.

– Все ли благополучно, профессор Фрейс? – спросила Ууя Томос.

– Отрываюсь от настоящего дела, чтобы оправдать свое существование перед собачонкой карриксов и его львом-многоножкой, – огрызнулся Тоннер. – А так – лучше некуда.

– Наше общее бремя, – с ощутимо наигранным сочувствием вздохнула женщина и пошла дальше. Поодаль от Алькора мыкались два стражника из числа мягких лотарков: длинные тонкие конечности, приземистые мохнатые тела. Ему повезло. Надо надеяться, они досидят до этой части доклада. А если вздумают уходить, придется заговорить о побочном проекте. Все зависит от подачи.

Алькор пялился в небо. Тоннер сел в кресло, с которого встала Томос, и начал ждать. Его бывший ассистент выглядел… по правде сказать, паршиво. Темные круги под глазами, рот кривится, точно он съел какую-то гадость. Лицо будто присыпано пеплом – раньше такого не было. Судя по виду Алькора, он был не слишком рад тому, что оказался во главе людской доли. Не всякий рожден для лидерства.

Через несколько секунд Алькор, вынырнув из моря неведомо каких мыслей, снова заметил окружающую действительность.

– Тоннер? Рад вас видеть. Это так тяжело – не видеть тех, кто знаком по прежним временам.

Он произнес это почти жалобно, и Тоннера укололо что-то похожее на стыд. Чтобы не выдать себя, он отмахнулся:

– У вас есть Джеллит.

– Вроде того, – сказал Алькор. – Ладно. Как дела?

Тоннер принялся зачитывать доклад, подав предпоследние результаты как высшее научное достижение. Признаться в том, что свежие данные попросту не сумели разыскать, было бы совсем неловко. В глубине души Тоннер ожидал, что Алькор закатит глаза или выразит недовольство топтанием на месте. Но тот слушал рассеянно, будто думал о делах поважнее. Это было еще хуже. Тоннер поймал себя на том, что преувеличивает значение небольшого повышения урожайности псевдотравы.

Когда он закончил, Алькор кивнул и остался сидеть с неопределенным выражением на лице. Тоннер положил следующий доклад на верх пачки и протянул ему.

– Еще кое-что, – с улыбкой пояснил он. – Побочный проект, я работал над ним в свободное время.

Алькор взглянул и нахмурился. Было видно, что он впервые с начала встречи попытался сосредоточиться.

– Что… – начал Алькор, запнулся и перевернул страницу. – Что это?

Тоннер расправил плечи. Теперь, добившись внимания Алькора, он мог не спешить с ударной репликой. Сколько раз Дафид заставлял его попотеть – вот ему за это!

– Мы ведь говорили о конвергенции, так? Организмы, подвергающиеся одинаковому давлению со стороны окружающей среды, приходят к одинаковым эволюционным решениям, даже если до того развивались совершенно по-разному. На Анджиине трудно было отличить рыбу с ДНК от рыбы с программой быстрого реагирования. Древообразование сделало аккехи и дубы практически неотличимыми друг от друга. Для всякого, кто тянется к свету, набор стратегий не так уж велик. Рано или поздно все приходит приблизительно к одной и той же форме, так?

– Так, – не без раздражения отозвался Дафид. Еще бы: Тоннер разговаривал с ним как с ребенком. И не собирался останавливаться.

– И вот мы оказались в некоей среде, да? Вы, я, людская доля. Но есть и другие доли. И все мы под одним каблуком. Все мы лезем из кожи, чтобы заполучить место рядом с карриксами. Бывает, мы сходим с дистанции, как пьющие ночью. Но в тюрьме всегда чего-нибудь недостает. Например, возможности поговорить с хозяином или быть услышанным другими видами. И подходящих стратегий не так уж много.

– Похоже на плазмиды, – сказал Дафид, протягивая ему распечатку. Плазмиды – мелкие звенья ДНК, которыми бактерии обмениваются, как игральными картами. Довольно точное сравнение.

– Да, похожи, но масштаб другой. Бран заметил, что наши дружки, – Тоннер кивнул на мягких лотарков, – грызут друг друга в знак приветствия. Он принял это за социальный груминг, но Джеллит еще до того рассказывал, что они поедают своих мертвых. Ну вот, я стал разбираться и нашел вот это. Крошечные кусочки уплотненной информации перелетают от одного к другому, как ноты в концертном зале. Не подслушаешь, не перехватишь. Чтобы расшифровать такое сообщение, нужно быть лотарком. У наших дружков имеется целый канал общения, который…

– Тоннер!

Имя прозвучало, как глухой стук, негромкий, низкий и проникновенный. Тоннер, неизвестно как, оказался на четвереньках. Боль была такой острой, что он не мог понять, в каком месте она сосредоточена. Просто боль, и все. Он попробовал встать, но над ним уже нависли те два мягких лотарка. Когда они успели?

Тоннер устремил взгляд на Дафида. В голове сложилось что-то вроде: «Эй, приструни-ка своих солдатиков», только слова не выговаривались. Один из стражников пнул его под ребра, вроде бы не больно, но со странными последствиями. Ребра будто прогнулись. И он снова растянулся на земле.

Он уперся в землю рукой, чтобы встать, и увидел на ладони кровь.

«Дерьмово», – подумал он. – Если эти твари разойдутся, мне придется плохо».

Подняв взгляд, он увидел, как один из лотарков опять заносит ногу. Первый пинок отправил его на землю, второй пришелся в загривок. Раздался хруст, небывало громкий, потому что остальные звуки во всем мире исчезли. А потом исчез и сам мир.

Дафид видел, как гаснет взгляд Тоннера. Малозаметная, небольшая, но бесспорная перемена. Только что перед ним был друг и соперник. Тот, кем он восхищался, кого предавал. Теперь остался лишь его труп.

Мягкий лотарк еще дважды пнул мертвеца и перевел взгляд на Дафида. Если в маленьких, черных глазках лотарков и отражались какие-нибудь эмоции, Дафид их не распознавал.

– Нет-нет-нет, – заговорил Дафид, выставляя перед собой руки («Смотрите, я безоружен, я не представляю угрозы», – прошептал Фер Каннедан), и попятился. Тот, что стоял ближе, качнулся, затем потянулся, чтобы его схватить. И отлетел в сторону под тяжестью рак-хунда. В мягкого лотарка вонзились жестокие, бледные ноги-ножи. Прозвучал дикий, звериный, раздирающий уши вопль. Второй мягкий лотарк подскочил и стал оттаскивать рак-хунда от окровавленного собрата. Рак-хунд издал прерывистый звонкий визг, как обиженный кот.

Заговорило подсознание Дафида – ощущения, не облеченные в слова. Если сейчас не предпринять чего-нибудь, он умрет. Прямо сейчас. Глубинный инстинкт говорил ему, что надо убежать, или замереть, или сжать кулаки и ринуться в схватку. И то, и другое, и третье было бы ошибкой: любое из этих действий сулило смерть. Рак-хунд дернулся, развернулся и опустил полдюжины белых ножей, вонзившихся в упавшего охранника. Дафид вызвал в памяти плавающие фигуры, вбитые ему в голову синеном. Логика грамматики карриксов ускользала от него, как если бы она была живым существом. Как если бы, давшись ему в руки, она умерла с ним вместе. Он запомнил символ, обозначавший мягкого лотарка, с первого же дня, когда их к нему приставили. «Владение» обозначалось конусообразным диакритическим значком…

Мертвый стражник пульсировал, словно кто-то вдувал в него воздух.

А потом он лопнул. Светлый, почти белый гной забрызгал рак-хунда, тот с визгом отскочил и затрясся, отряхивая едкую жижу с панциря, но второй, уцелевший стражник уже насел на него и оттянул назад его голову. От вони мертвеца у Дафида заслезились глаза, но на кожу ему не попало ни капли. Секрет. Он не помнил, как будет «секрет» на языке карриксов. Ближайшее по смыслу понятие – «полость с желтой оболочкой» – соответствовало слову «частный».

Хребет рак-хунда переломился, издав треск, похожий на щелчок выстрела. Тварь обмякла и плюхнулась на мощеную дорожкусо звуком рассыпающихся щепок. Уцелевший мягкий лотарк со вздохом обернулся к Дафиду.

И к засветившейся перед ним фразе, подготовленной для отправки Экур-Ткалалу, его начальству и далее, все выше и выше, до самой Совран. «Мягкие лотарки сохраняют частные сообщения, отправленные в качестве пищи». Чуть ли не бессмыслица – но и она могла подвигнуть карриксов на расследование. Дафид держал палец на клавише, служившей для того, чтобы оформить доклад и переслать его в архив.

Мягкий лотарк оторвал взгляд от символов и посмотрел в глаза Дафиду. При этом он не двинулся с места. Мгновение растянулось самым невозможным образом, но не минуло. Если он не станет отправлять сообщение, то умрет. Если отправит, то умрет. Вся жизнь Дафида свелась к этой секунде колебания.

Его прервал голос прибывшей по вызову Ллиан Андермус:

– Что здесь творится?

Дафид не сводил глаз с мягкого лотарка. Переводящий полуразум все еще был на шее у стража.

– Не подходите, яд. Опасно, – произнес Дафид. Отныне следовало соблюдать осторожность. Осторожно подбирать слова. – Это была ошибка. Недоразумение.

Взгляд мягкого лотарка заметался между ним и Андермус. Длинные пальцы сжались в кулаки и снова разогнулись.

Дафид продолжил:

– Тоннер пришел с докладом, а я его разозлил. Он стал на меня орать. Рак-хунд принял крик за нападение и, защищая меня, бросился на Тоннера. Этот мягкий лотарк хотел его остановить. Они пытались спасти Тоннера – понимаете?

Андермус маячила на краю его поля зрения, словно призрак.

– Ну и каша, – проговорила она. – Фрейсу нужна медпомощь. Может, он…

– Нет. Тоннер мертв, – перебил Дафид. – Это недоразумение. Никто не виноват. Просто нам надо лучше понимать друг друга. Я доступно объяснил?

Пауза затянулась на целую жизнь. Мягкий лотарк причмокнул длинной узкой губой и кашлянул. Полуразум перевел:

– Мы будем лучше понимать друг друга.

Дафида тошнило. Он замер, малейшее движение представлялось ему непосильным. Нельзя было даже шевельнуть запястьем, чтобы стереть светящийся символ, не дав ему уйти в архив.

И все же он его стер. И сделал шаг назад. Мягкий лотарк переступил с ноги на ногу и вытянул шею, будто что-то высматривал. Затем опустился на четвереньки и принялся поедать павшего собрата.

Андермус отшатнулась и закрыла глаза. Тело женщины сотрясалось, точно ее тошнило. Лицо мигом залил пот.

Дафид подошел к ней, взял ее за локоть и повернул к арке. На земле, будто осенние листья, трепетали бумаги – последний доклад Тоннера. Сам Тоннер, лежавший на дорожке, казался спящим.

– Когда закончим, надо будет все подчистить, – сказал Дафид. Не самые подходящие слова, но других он не нашел.

Андермус помрачнела, но снова разлепила веки. Теперь она выглядела холодной и деловитой.

– Я этим займусь, – сказала она и утерла ладонью потное лицо. После чего приняла такой вид, будто увиденное ничуть ее не растревожило. Дафид задумался о том, что она видела и пережила, прежде чем попала сюда.

Уходя, он чувствовал себя марионеткой на ниточках. Вынести ногу, прочно упереть ее в землю. Надо было обдумать. Какую-то коренную перемену (ах да, Тоннер мертв), только он не мог вспомнить, какую именно. И все же он сохранял спокойствие. Не орал, не визжал. Не дрожал. Выглядел со стороны абсолютно нормально. Он добрался до своей комнаты. Открыл дверь.

– Их родина – не здесь, – говорил Джеллит. – Они пришли сюда шесть… может, семь тысяч лет назад. Теперь здесь центр всего, но поначалу… – Он повернулся к Дафиду. – Дафид? Что стряслось?

– Тоннер погиб, – сказал Дафид. Слова, выстроившиеся в очередь, стали вылетать из него. – Тоннер погиб. Тоннер погиб. Тоннер… гм.

Дальше должно было последовать «Как?», и Дафид ответил бы: «Он открыл тайну мягких лотарков, а когда заговорил о ней, они его убили. А мне удалось сообщить им, что я их не выдам. Поэтому я жив».

Джеллиту надо было лишь спросить: «Как?»

– Ты в порядке?

– Да, – солгал он. – Да, в порядке.

Джеллит встал и подошел к нему. Его глаза округлились от испуга. Напряжение, возникавшее при попытках шпиона дотянуться до архива, ушло. Кто бы ни стоял перед ним, Джеллит, шпион, Илси – он был здесь целиком. Они были здесь вдвоем.

– Черт, – сказал Дафид, – забыл принести тебе поесть.

Тут он вспомнил, как Андермус подавила в себе рвотный рефлекс, и содержимое его желудка выплеснулось прямо на рубашку. «Ого, я проблевался, вот это номер». Смутная, далекая мысль не вязалась с реальностью происходящего.

Джеллит проводил его в туалет. В голове у Дафида стоял беззвучный рев, какой издают ветер в тоннеле или водопад. Рев уносил мысли, оставляя только отчаяние без срока и без конца – только горе, и терпение, и содрогания тела, которому слишком сильно досталось. Слишком сильно.

Желудок опустел, а он все еще корчился в судорогах. Волны боли и напряжения теперь накатывали медленнее. Джеллит что-то промычал и потрепал его по голове, как собаку или ребенка. Около получаса они провели на полу. Дафид держался за горшок. Джеллит сидел вплотную к нему, их ноги почти переплелись. Рев не смолкал, но сделался тише.

– Спасибо, – сказал Дафид.

– Ничего, – пробормотал Джеллит так тихо, что можно было подумать, будто это говорит Илси. – Давай-ка, тебе надо почистить зубы. А рубашке конец.

Дафид, как измученный ребенок, стянул запачканную рубаху, прошел к раковине и прополоскал рот. Казалось, вода была чище, чем обычно. Джеллит отвел его в постель, уложил, укутал и сел рядом.

– Андермус видела тело, но из нее ничего не вытянешь. Думаю, на нее можно положиться.

– Да.

– Она не видела, как они насмерть запинали Тоннера.

– Жаль, что ты это видел, – сказал шпион.

– Это было… не знаю, как рассказать.

– И не говори. Побудь здесь. Не надо вскакивать по малейшему поводу.

– Пусть кто-нибудь унесет Тоннера. А Экур-Ткалалу нужно изложить мою версию событий. Я должен поговорить с охранником…

– И поговоришь. Но позже.

Дафид уцепился за это слово, как за разрешение.

– Позже… – повторил он и закрыл глаза. Джеллит положил руку ему на лоб, словно проверял, нет ли жара. На миг оба замерли. Безумие и ужас мироздания отступили – не исчезли, но посторонились перед волшебным словом «позже». Дафид шевельнулся, перевернулся на бок, скрючился в постели. Его придавило изнеможение. «Шок», – подумал он. Это шок. «Сознание есть работа тела. Они не просто связаны – это одна чертовщина с разных точек зрения». Кто это сказал? Кажется, он знает, но не может вспомнить…

Шпион зашевелился. Матрас прогнулся, к спине Дафида прижалось другое тело. Шпион забросил на Дафида руку, как иногда делала Илси, и тихонько прижался лбом к его затылку. К нему давно никто не прикасался. Не обнимал его. Не утешал, не успокаивал. С тех пор, как все начали считать его глашатаем карриксов в человеческом обличье.

– Ничего, – зашептал Джеллит. Зашептал шпион. – Дафид, ничего страшного. Ты многого добился. Много вынес. Все хорошо.

А потом он поцеловал его в загривок. Дафид ощутил бедром его эрекцию и, когда мгновение миновало, удивился тому, что сожалеет об этом.

– Тебе надо уходить, – сказал он.

Джеллит отстранился и приподнялся на локте. Дафид перевернулся на спину. Джеллит смущенно смотрел на него. Дафид покачал головой – «нет». Я не сержусь, просто – «нет».

– Извини, – сказал шпион. – Не стоило…

– Все хорошо. А теперь уйди, мне надо побыть одному.

Джеллит, встал и оглядел комнату, словно проверял, не забыл ли он чего. Словно то, что случилось, все еще было здесь и валялось, полуразбитое, на полу.

– Я перешел черту. Понял все неправильно.

– Да, понимаю, – сказал Дафид. – День выдался нелегкий. Завтра мы можем продолжить работу. Пойди и поешь чего-нибудь.

Джеллит вышел и бесшумно закрыл за собой дверь. Дафид лежал на кровати, уставившись в потолок. В уголках его глаз скопилось что-то прохладное. Невысохшие слезы. Он стер их ладонью.

Дафид пребывал в пространстве покоя, отрешившись от всего. Если бы он задумался, то ощутил бы и волнение, и горе, и жажду утешения, и одиночество, и ужас. В душе творилось черт знает что. Он был не в себе и не знал, во что выльется это «не в себе». Но понял, что может об этом не думать, если не хочет. Рана осталась, но не воспринималась сознанием.

Вот и хорошо.

Он встал, подождал – не вернется ли тошнота? – потом принял душ и надел свежую рубаху. Его ждала работа.

Андермус завладела садиком, как полем боя, и готова была биться за него насмерть. От тела Тоннера остались только брызги темной засохшей крови. Рак-хунд тоже исчез. Как и мягкий лотарк – но в воздухе еще витал кислотный запах его смерти.

Люди сгрудились, точно овцы, под аркой: Андермус не пускала их дальше.

– Начальник, – сказала она, завидев Дафида.

– Охранник здесь? – спросил он. Андермус кивнула. – Приведите его ко мне.

Дафид сел под своим деревом. Небо уже окрашивалось в вечерние тона. Редкие прутья решетки, отгораживавшей его от звезд, поблескивали в лучах заката. Было почти красиво. Он вызвал символы языка карриксов, подготовил краткий доклад о смерти Тоннера Фрейса и своих планах по его замене (Тоннер мертв, но речь не о том) – и, отослав доклад, составил простую строчку. Три плавающих символа, которые выражают смысл посредством очертаний, цветов, взаимного расположения. «Люди и мягкие лотарки способны помочь друг другу».

Мягкий лотарк пришел с пятью другими. Андермус пропустила только одного. Дафиду казалось, что это тот, прежний, но он не был уверен. Охранник посмотрел на него, посмотрел на символы. Оба молчали. Полуразум-переводчик мог передавать все сказанное карриксам.

Инопланетянин сел напротив, и его ноги подогнулись, точно в приступе слабости. Он выглядел растерянным и огорченным. Прижав ладонь к широкой пасти, он чуть ли не минуту жевал на ней кожу, после чего переместил символы, добавив значок подтверждения, а потом изменил цвет и форму символа «лотарк».

«Люди и глубокий лотарк способны помочь друг другу».