Впереди шел черный солдат, за ним – Джессин с Гарралом, которые менялись местами, смотря по тому, какая была дорога, а замыкал шествие Омко. Корвелл шагал так уверенно, что Джессин почти забыла о его протезе, державшемся благодаря надежде. День выдался жаркий, сгустившийся воздух наводил на мысли о близкой грозе. Тропинка вела на юго-запад, далеко за пределы обозначенной Третьим Садовником безопасной зоны, но Джессин по-прежнему видела руины города. Погибшего города. Утраченной родины детей. По ним она собиралась ориентироваться на обратном пути.

Видимо, тропинку через заросли проложили не люди. В одних местах она напоминала оленью тропу. А в других расширялась настолько, что там могли разъехаться два транспорта. Правда, на всем своем протяжении она оставалась немощеной и неровной. Джессин принялась размышлять о том, кто мог ее проложить. На третьем часу пути Гаррал тронул ее за локоть:

– Что ты им скажешь?

– Расскажу, что мы с тобой нашли следы чужого присутствия и изучали их, когда на нас напали. Мы побросали планшеты и вещи, спасая свои жизни, и по их местоположению они поймут, куда я двинулась после пещеры.

– Все правильно. Позиция «Не хочу показывать, где я побывала» вызовет вопросы.

– А как же. В общем, тебя убили, я спаслась. Если Третий Садовник прибудет сюда, он решит, что детские следы и какашки – предмет нашего изучения, а вовсе не признак сотрудничества с врагом.

– Мило. Ну и дорога. – Гаррал помешкал, будто хотел что-то добавить, но вместо этого зашагал в прежнем ритме. И только через несколько минут сказал: – Где ты этому выучилась?

– Ходить пешком?

– Все предусматривать. Ну, то есть без обид. Я ученый по призванию, как и ты, но, когда оказываешься в таком положении, становится понятно, почему я не гожусь для этого дела. Ты умеешь правдоподобно лгать. Продумываешь тактику.

– В мире-дворце я по-любительски занималась военными операциями. Убивала других пленников, – сказала она.

– Шутишь?

– Не-а. – Она осторожно ступила на шаткий камень. – Но они сами напросились.

Не прозвучала ли в ее словах гордость? Джессин, как и всем остальным, не считая детей военных, внушали ненависть к насилию. «В школе не дерись. Не толкайся, не кусайся. Если сердишься, скажи об этом». Она не занималась спортом, не изучала боевых искусств. Ее ум и тело были средоточием застенчивости и беззащитности, а не источником силы и власти. Она не была кровожадной. Почему же она с таким удовольствием вспоминает о гибели пьющих ночью и мечтает об убийстве карриксов?

Она не помнила, когда именно, превращаясь в себя теперешнюю, стала исповедовать принцип «смерть врагам». Что-то, оставшееся от прежней Джессин, не желало с этим мириться, но не так настойчиво, как она ожидала.

Корвелл вскинул здоровую руку – «стоп». Его черный шлем задвигался – солдат осматривал округу. Деревья, кустарник, редкие птицы. Глубокое небо над головой. Красновато-бурая земля там, где она не полностью заросла. Корвелл достал пистолет, прицелился в кусты перед собой, дважды выстрелил. Нечто, затаившееся в кустах, взвыло и пустилось наутек.

Корвелл вложил оружие в кобуру. Отряд двинулся дальше.

Джессин сама не знала, каким, согласно ее ожиданиям, будет сбитый корабль – может, стройным черным хищником. Но механизм, валявшийся на каменистом склоне холма, больше походил на театральную декорацию. Центральная металлическая балка шириной в обеденный стол погнулась при крушении. Раньше по окружности машины располагались восемь капсул. Сейчас осталось три. Омко с Корвеллом обменялись несколькими словами, после чего Омко жестом велел Джессин и Гарралу держаться подальше. Корвелл в одиночку подошел к кораблю и открыл по очереди все три капсулы.

Первые две оказались пустыми, хотя солдат забрал из них кое-какие мелочи. В последней чернело что-то величиной с человеческое тело, но его цвет был не таким, как у доспеха Корвелла. Чернота золы и пепла. Корвелл задержался возле нее, склонил голову и снова закрыл капсулу. Его поза явно выражала горе – Джессин не нуждалась в переводе.

Солдат что-то сказал, и Омко поманил их к себе. Все четверо постояли, словно молились за умерших, только вместо свечи в руке Корвелла был черный керамический цилиндрик величиной с кулак. На его колпачке имелись углубления – чтобы было легче откручивать. Корвелл вложил цилиндр, оказавшийся неожиданно тяжелым, в руку Джессин.

И заговорил с Омко, который около минуты внимательно слушал. Омко с Гарралом беседовали дольше, то одно, то другое требовало выяснения и уточнения, и наконец мужчины кивнули друг другу, будто заключившие сделку торговцы.

– Хорошо, – сказал Гаррал, повернувшись к ней.

– Ты хоть понимаешь, что я абсолютно не уверена в точности твоего перевода? Знаешь, как играют дети: шепчут что-нибудь друг другу на ухо по цепочке, а потом хохочут, узнав, какая чепуха дошла до последнего. У нас такая же игра.

– Будь у нас способ получше, я был бы только рад, – ответил Гаррал. – Но что есть, то есть, и я не вижу тут ничего сложного. Для тебя – уж точно. Эта штуковина выведет из строя корабли и оружие. Все просто: откроешь ее и увидишь рой совсем крохотных машинок, запрограммированных на нужные действия. Корвелл сказал, что от тебя требуется одно: открыть ее, когда карриксы начнут готовиться к бою.

– Открыть и отскочить подальше, – кивнула Джессин. – Кажется, это легко.

– Лучше, если ты будешь поближе к кораблям. Или в одном из них. Вся хитрость в том, чтобы они ее не нашли. Если попадешься, все полетит к черту, и тебя могут встретить с большим подозрением. Корвелл считает, что лучше на обратном пути припрятать цилиндр в лагере и забрать его позже, когда все утихнет.

– Насколько позже? Как много времени мне дадут?

– Кое-какое время будет. После включения маяка спасательная команда заявится не сразу. Сообщение идет долго, и нашим друзьям не так-то просто добраться сюда. Он хочет ждать здесь почти до заката. Так что мы успеем вернуться в лагерь, а ты… черт!

– Гаррал?

– Мне это не нравится. Я не хочу отпускать тебя одну. Мне не нравится план, не допускающий ни единого промаха. Чтобы он сработал, должны сойтись сто концов, и, если не сойдутся хотя бы два, все полетит к черту.

Джессин убрала цилиндрик в карман. Он был таким тяжелым, что оттянул ей рубашку на плече. Омко обратился к Гарралу с каким-то вопросом, но Джессин его не поняла, а Гаррал не ответил.

– А ты обрати внимание на светлую сторону, – посоветовала Джессин. – Если что-нибудь пойдет не так, мы все умрем, и тогда остальное – не наша забота.

– Ты еще можешь шутить?

«А как ты можешь не шутить?» – прозвучал у нее в голове голос Кампара. Но вслух она сказала:

– Он собирается ждать до заката…

Гаррал уставился себе под ноги, словно говорил не с ней, а с землей.

– Когда за ним придут, он уведет их от детей. От меня, Манты, Омко.

– Что-нибудь еще?

Среди холмов слышалось бормотание ветра. Небо затянуло дымкой. Может, там и впрямь шла гроза.

– Нет, – сказал Гаррал, – ничего.

Джессин отвернулась от него. Солдат стоял к ней лицом. Из-за маски ничего не было видно, но ей почудилось, что он ее оценивает, прикидывает, сумеет ли она сделать его смерть не напрасной. Повинуясь внезапному порыву, она протянула ему руку. От его ладони словно било током.

– Я не подведу, – сказала Джессин. По тону его ответа она решила, что он понял если не слова, то суть. Корвелл поднял палец так, будто просил подождать минутку, повозился у себя над коленом и вложил ей в ладонь маленький черный предмет. Он оказался легче цилиндра и удобно лег в руку.

Джессин опустила пистолет в карман, поклонилась соратнику, потом Омко-учителю. А потом – Гарралу. Повернувшись – как она надеялась – в нужную строну, Джессин пошла вперед. Город выглядел маленьким и далеким, но вырисовывался там, где надо. Надо взять немножко левее. Затем добраться до грушевого сада. Остальные проблемы она постаралась отложить, и все-таки…

– Джессин?

Она обернулась к бежавшему за ней Гарралу, который неловко переставлял голенастые ноги. Он разжал кулаки, лишь когда поравнялся с ней, и обхватил ее одной ладонью за затылок, другой – за бедра. Работая по специальности, Джессин наслушалась рассказов о полевых романах. Люди, проводившие недели и месяцы вдали от городов, искали утешения друг в друге. Тогда она слушала об этом с завистью и легким отвращением. Целоваться с человеком, не мывшимся много дней, когда ты и сама грязная… На деле это оказалось… приятно.

Потом она уперлась ладонью ему в грудь над сильно бившимся сердцем и оттолкнула его, очень мягко.

– В следующей жизни, – сказала она. – Ищи меня в следующей жизни.

– Заметано, – севшим голосом проговорил он.

Она отвернулась и пошла дальше.

Примерно через полчаса поднялся ветер, облачный покров стал плотнее. Джессин ускорила шаг. О приближении заката теперь приходилось догадываться по густоте сумрака. В темноте не так-то просто найти грушевую рощу. А с приближением к кораблям возрастала опасность столкнуться с кем-нибудь из ученых или с надсмотрщиком-карриксом. В то же время ливень замоет ее след. Так на так. Вечно получается так на так.

Город становился все ближе, руины складывались в знакомый силуэт. Джессин воображала, как она встанет перед Третьим Садовником. Синену-надсмотрщику надо выдать убедительную версию, объясняющую и следы, которые обнаружат карриксы, и действия Корвелла. «Я нашла пещеру со следами чьего-то недавнего пребывания, а поскольку Гаррал работал в городе, решила посоветоваться с ним».

Проглотят? Она решила, что да. А вот как она наткнулась на пещеру? Могли Манта с Омко оставить след? Они собирали груши – хорошая деталь, потому что правдивая. Обнаружив следы, она пошла по ним.

«Я работала в саду и заметила, что кто-то рвет плоды…»

Нет, не годится. Корвелл как раз не ел груш. Заговорив о сборе плодов, она подаст им мысль о поиске людей. Но ведь ее подаст и сама пещера?

Лучше не усложнять. Она разведывала местность. Вызвала Гаррала. Если ее прижмут, можно стыдливо признаться, что они устроили свидание. Многие пары в людской доле норовили уединиться.

Первые капли дождя дробью ударили по листве. Перестук перешел в слитный гул. Теперь она не нашла бы солнца, да и руины города различала с трудом. Надо оказаться до темноты в грушевом саду, не то она проблуждает всю ночь. Глупо умереть от переохлаждения, не добравшись до кораблей. А ливень все усиливался. Рубашка промокла насквозь, тяжелый пистолет неприятно оттягивал ткань. Хоть бы блеснула молния, на миг высветив руины…

И вот, обогнув густой куст, она оказалась среди знакомых деревьев. Выгоревшие груши. И живые тоже. И снаряжение – там, где она его оставила, когда объявился Омко с ножом. Ей чудилось, что она побросала вещи в какой-то прошлой жизни, но все было на месте, и на табло виднелись результаты последнего анализа.

Как идти дальше, она знала. Добраться до кораблей будет проще простого. Она оглядела участок. Хотелось управиться побыстрее – покончить с делом и укрыться от дождя. Но карриксы вполне могли устроить обыск и не должны были ничего найти. Знать бы побольше об их органах восприятия. Может, рак-хунды еще и берут след, как легавые…

На том краю сада, где пожар бушевал сильнее всего, она нашла ямку под корнями горелого дерева. Так себе, но в глаза не бросается. Можно завалить камнем и набросать земли – тайника надежнее этого ей не устроить. А холод донимал все больше. Подтверждать свой рассказ с помощью простуды тоже не тянуло. Она руками выкопала ямку поглубже, положила туда цилиндр и бросила сверху пару пригоршней сухой листвы. Теперь пистолет…

Пистолет.

Главное – чтобы ей поверили. Может, ранение окончательно убедит их? Если жертва бессмертного солдата уходит от него целой и невредимой, это подозрительно.

– Так, – сказала она вслух. – Ты сможешь. Так будет правильно.

Маленький черный пистолетик был закручен наподобие раковины. О его назначении говорили только отверстие ствола и белая кнопочка спуска. Джессин крепко сжала оружие в кулаке, возвращая чувствительность застывшим пальцам. Рана должна выглядеть натурально. Царапина на руке или ноге покажется слишком уж удачным повреждением. А если пуля заденет ребро, выйдет, что солдат целился ей в грудь…

Она перехватила пистолет, нашла большим пальцем кнопку. Направила так, чтобы выстрел пришелся в левый бок, не задев легкого. Будет больно, но это ничего. Ей не раз бывало больно.

Джессин сделала глубокий вдох, расслабилась и нажала на спусковой крючок, пока она не струсила и не передумала. Вспышка пламени и выстрел слились воедино. А потом пришла боль, от которой перехватило дыхание.

«Э-э, – подумала она, – это была очень плохая идея».

Джессин Коул ползла. Она забыла, куда ползет, но знала, что ей куда-то надо. Ноги казались отдельными существами, а руки слабели. Она все меньше ощущала себя собой. Это чувство засело даже не в мозгу, а в губах. В точке, из которой выходит воздух и куда он снова входит, раздувая страдающее тело.

– Помогите, – заплакала она и стала выкрикивать это без остановки. – Помогите!

Что-то слабо засветилось впереди. Потом что-то заслонило собой свечение. Джессин упала на бок, понимая: сил, чтобы откатиться, не будет. Грязь, дождь – до чего же это уютно. Неплохо бы провести так остаток жизни.

На нее надвинулось крабообразное существо. Настоящие люди. Кто-то из «настоящих людей» Ханника. Она мысленно похвалила себя за то, что вспомнила название вида. Раздался безразличный, как всегда, голос полуразума:

– Тебе плохо, редкошерстная?

– Я умираю, – ответила она, и тут со временем что-то случилось, и она очутилась внутри. В боку болело, будто ее пырнули огненным мечом. Так, что она не могла дышать. «Настоящий человек» преобразился в геолога Холома Кумбса. Того, что интересовался известняковыми утесами. В его взгляде была паника. Кто-то разрезал на ней рубашку, и она осталась голой у всех на виду. Стыд и возмущение повелевали прикрыть груди ладонью, но рука не слушалась.

– Пришла в себя, – сказал Кумбс. – Подействовало, она очнулась.

Дальше снова был провал. Кумбс куда-то подевался, она лежала под одеялом на полу незнакомой комнаты. Что-то вроде пластыря, налепленное на пробитый бок, согревало ее тело. Козлоглазый синен склонился над ней, подергивая ложноножками.

– Джессин Коул, – произнес голос полуразума, – ты сделаешь доклад.

Она попробовала найти слова, но поняла, что годятся далеко не все. О чем-то она должна была сказать, а о чем-то смолчать.

– Там чудовище, – наконец прошептала она. – Все черное. Оно убило Гаррала…