Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь Совран, свернулся в своей нише, грезя о материнстве. Он начал жизнь и служение империи (эти понятия обозначались одним словом) в качестве расплодной матки шестьдесят пятого исследовательского корпуса. Все эти годы он большей частью был занят едой и производством пустых яиц для общественных яслей. И хотя его собственный генетический материал в эти яйца не попадал – простой матке не дозволено представлять себя в будущих поколениях, – из произведенных им оболочек развились тысячи карриксов шестьдесят пятого корпуса.

В полусне он снова ощущал наполненность брюшка, неутолимое стремление поглощать камни и кости, а также тайное желание заполнить хоть несколько пустых оболочек своим потомством. Этот честолюбивый порыв побудил его бросить вызов хранителю-библиотекарю своего выводка, которому Сурур сломал правую конечность в надежде занять его место. Во сне он снова вел бой и проснулся, когда рука врага треснула под его тяжестью.

Сурур-Тлассен развернулся, кровь начала заполнять его конечности; в нее стали поступать гормоны и сигнальные белки. Он теперь проводил в дремоте треть жизни – и эта треть в некотором смысле была важнее двух других. Во сне ошеломительный поток стекавшихся из империи данных принимал вид, пригодный для доклада Совран. Эта задача была непосильной для сознания, и в этот день, как и во все другие, поедая мясо черного мааска и сладкий лоррит, Сурур размышлял над тем, что выдаст его разум. Покончив с едой и поняв, как он обработает поглощенную информацию, он сможет обратиться к Совран. Его задача – доложить ей о состоянии империи и затем довести до всех ее волю. Сделав это, он встретится с восемью приданными ему высшими библиотекарями, чтобы оповестить каждого из них о воле Совран, соответственно их нуждам и специализации, и получить ежедневные доклады. Они будут час за часом поставлять ему сведения со всех краев империи, затапливая его разум морем данных. А потом сны, сновидения, черный амаск и лоррит. Так воля Совран ежедневно растекалась по тысячам и тысячам миров, сотням тысяч кораблей, миллиардам и миллиардам карриксов, составлявшим великое, непрерывно растущее тело империи.

В это утро он думал о материнстве, честолюбии, первой в его жизни утрате пола, позволившей ему стать библиотекарем, и о его повторном обретении, когда он поднялся на верхушку своей касты. О том, как он получил право давать потомство и удовлетворил свое желание быть расплодной маткой, как и прежде. О том, как однажды он отдаст завоеванное и вернется к производству молоди – но не обычной молоди для общественных яслей, а дочерей и преемниц самой Совран. Из создателя пустых яиц, вместилищ генетического материала тех, кого признали наиболее полезными для следующих поколений, он превратится в отца десяти тысяч карриксов по всей Вселенной. Настанет день, когда он возьмет за конечность будущую Совран и возведет ее на вершину общества. Он будет следовать восходящей спирали, ведущей ко все более совершенным и могущественным версиям его самого, ради все более эффективного служения виду. Он уже не в первый раз отмечал, что его честолюбие отражает честолюбивые устремления вида.

Эта мысль наполнила его легкостью и предвкушением успеха – тем удовольствием, которое всякое наделенное волей существо испытывает, меняя облик мира по своему желанию: радостью от исполнения надежд. Война шла для них благополучно. На его языке слово «война» означало также «служение империи» и «жизнь».

Им было бы легче смириться с мыслью о том, что корабль находится в пространстве конфликта, если бы они знали, как чиновник-синен определяет это понятие. В первые часы Кампар напряженно ждал боя. Его воображение разыгралось. Сейчас в стенах образуются большие дыры, а в палубе появятся пробоины. Или внезапные вспышки, яркие и жаркие, сожгут заживо его и всех вокруг. Или они схватятся в рукопашной с ужасным врагом, бессмертным анти-карриксом, явившимся, чтобы порвать им глотки во имя победы.

Первые дни сражения он провел как в тумане, безвольно закидывая в себя еду или сидя в общем помещении; когда же он лежал в своей камере, то не мог уснуть. Любой незнакомый звук, любое изменение силы тяжести на этом огромном корабле наполняли кровь адреналином.

А потом он стал привыкать, медленно, но верно. Бой откладывался, и с каждым часом все легче было верить, что он не начнется. Что сражение не будет таким жестоким, как ему представлялось. Карриксы рождены для насилия. Они знают, что делают, а он, Гхати, Рикар и представители других подчиненных видов считаются ценным грузом. Может быть, у них имелись основания чувствовать себя защищенными.

– Может быть, – сказал Гхати, отхлебнув еще глоток воды. – Но опять-таки, может, и нет. Вспомни, что нам известно. Эти гады несколько недель добирались от края системы до Анджиина. Может, за пределами гелиосферы им приходится выскакивать из асимметричного пространства вне и дальше тащиться пешком.

– Значит, мы уже на поле боя и миллионы вражеских снарядов с убийственной скоростью мчатся к нам, просто они еще не успели стереть нас в порошок, – уточнил Кампар.

Гхати лениво повел плечом:

– Звучит правдоподобнее, чем твое «война нам ничем не грозит».

Корабль дернулся, словно они, летя в вакууме, вошли в зону турбулентности. Гхати чуть побледнел, его маленькая ладонь потянулась к руке Кампара. Казалось, они просидели так целую жизнь. Больше никакой турбулентности не было.

– Видишь, – с вымученным смешком заговорил Кампар. – Тебя услышали. Это ты виноват. Пилот нарочно устроил это, чтобы ты подскочил. Карриксы славятся своим чувством юмора.

– О да, те еще весельчаки, – кивнул Гхати и отнял руку. Они еще немного посидели вместе. Потом Гхати прерывисто вздохнул.

В общем зале появился мягкий лотарк и обвел пленников черными глазками, словно прикидывал, не пора ли выносить трупы. Кроме них двоих, здесь был большой слизень – Ваудаи, а в углу что-то бормотали четверо будонов Лууса. Все они выглядели живыми, и мягкий лотарк неуклюже подался назад. Остальные люди сидели по своим комнатам или гостили в чужих. Напряжение явно сказалось на отношениях между тремя участниками оборонительного союза, и без того непростыми: теперь они разбирались между собой частным порядком. Рикар… Ну, Рикар есть Рикар, и Кампар сильно сомневался, что он изменится. Он задумался о том, не примет ли троица Рикара – просто для того, чтобы он чуточку расслабился.

– Что? – спросил Гхати. И пояснил: – Ты так усмехаешься… Будто я предложил тебе секс.

Кампар не успел ответить – четверо будонов Лууса запели. Четыре нечеловеческих голоса зазвучали внезапно, как пение сверчков. Эти существа никогда не выглядели красавцами, а сейчас, когда их подвижные горлышки раздувались и вздрагивали, походили на странные музыкальные инструменты из живой плоти. Песня напоминала птичью, голоса подхватывали друг у друга мелодию и гармонию. Казалось, все духовые оркестры ожили и принялись объясняться друг другу в любви. А может, это была молитва. Кампар подался к ним. Рука Гхати снова оказалась в его руке, только в этот раз причиной не был страх.

Самый высокий будон раскачивал головой, словно в поисках равновесия, остальные его удерживали. Открывались двери камер и личных комнат, щелкали задвижки – будто прокашливались слушатели в концертном зале. В коридорах появились новые будоны, а с ними полдюжины людей, в том числе Рикар. И высокий темный инопланетянин, о котором Кампар не знал ничего – ни имени, ни биологического вида: за всю долгую дорогу от родного мира карриксов они встречались лишь дважды. Даже мягкий лотарк обернулся на звуки. Тяжеловесный слизень по имени Ваудаи расплющивался, будто вплавлялся в палубу. Прежде Кампар не замечал за ним такого.

Песня вдруг оборвалась, без крещендо и сколько-нибудь очевидной кульминации. Тишина наступила так же внезапно, как прежде раздались звуки. Четверо будонов Лууса озирались, вывернув шеи. Кампар решил, что они забыли, где находятся. Песня вселилась в них, подобно чужой душе, а теперь ушла прочь. Кто-то из людей зааплодировал, и будоны обернулись на звук, словно почуяли в нем угрозу.

– Красиво было, – проговорил Кампар нарочито громко, чтобы полуразум передал сказанное певцам. – Потрясающе.

И, только встав на ноги, он заметил неладное. Все стражники-лотарки лежали на полу. Он никогда еще не видел их в таком положении. И сам он с трудом удерживал равновесие, будто только что сошел с корабля и не чувствовал под собой ног.

– Кампар? – позвал его Гхати. – Со мной что-то не так.

С дальнего конца зала Кампару махал Рикар с испугом во взгляде. Корабль накренился, палуба ушла из-под ног Кампара, а потом ударила по подошвам так, что его колени согнулись. Что-то – не звук – хлынуло к ним, как разлившаяся река, затопив все внутренние шумы.

Кругом раздавались вопли. Кампар видел разинутые рты людей, будонов, мягких лотарков. Они вопили, а он их не слышал. Что-то – не свет – полыхнуло в глазах слепящей голубизной, и Кампар затерялся в ней.

Видимо, начался бой.

Рикар теперь не столько спал, сколько терял сознание. Приходя в себя, он чувствовал лишь пронизывающую до мозга костей усталость – ту же, что он приносил с собой на подушку. Напряженное осознание того, что смерть может настигнуть его в любой момент, без всякой причины, накладывалось на мысль о том, что тогда, по крайней мере, все кончится. Он лежал на койке, заложив руки за голову, и невидящими глазами смотрел в стену, когда возник звук. Прекрасный, странный и настолько неуместный здесь, что сперва он показался галлюцинацией. Рикар уже почти решил не покидать койки, но потом все же встал.

Выйдя в общий зал, он словно попал в продолжение сна. Четыре бесперые и бесклювые цапли, казалось, держались за руки и, покачивая головами на гибких шеях, наполняли зал хором голосов. Он был заворожен.

А еще, пока он заглядывал в зал из коридора, что-то шевельнулось в его сознании. Слабый укол недоверия отвлек его от песни. Происходило нечто новое, неожиданное, а он давно перестал верить в добрые предзнаменования.

Песня оборвалась. Кто-то захлопал в ладоши.

Гигантский слизень все еще растекался по полу, стараясь занять как можно большую площадь – так человек в транспорте налегает на предохранительные ремни. Кампар хвалил певцов на другом конце зала за красивую песню, а в крови Рикара уже плескался адреналин. Мягкие лотарки – орудие карриксов – повалились ничком, вцепившись в пол.

Что-то случилось. Он попробовал привлечь внимание Кампара. Или Гхати. Но «что-то» уже началось. Палуба ушла из-под ног, он ударился макушкой о бронзовый потолок коридора, в ушах зазвенело. Нахлынуло нечто непостижимое, несшее с собой голубизну, а потом боевой корабль затрясся, как крыса в зубах терьера. Рикар хотел пробраться по закачавшейся, вздыбившейся, взбунтовавшейся палубе к Кампару и его новому дружку. Сквозь муть в голове пробивалась одна мысль: они попали в беду и надо быть вместе – так безопаснее. Пусть и ненамного.

Пронзительный, заливистый визг будонов пробивался сквозь волны звука, грозившие смыть всякое подобие мыслей. Мягкие лотарки, солдаты карриксов и вершители насилия, сгрудились на полу и в дверных проемах, их крошечные черные глазки округлились, тела дрожали. Мелькнула мысль: «Никогда еще не видел их испуганными», но ее тут же выдуло из головы. Корабль стонал, трясся, перекатывал тела, как леденцы в жестяной коробке. Однако насилие шло не только извне, но также изнутри, Рикар ощущал его, не понимая, где именно в его теле оно таится.

Способность облекать мысли в слова ушла – и вернулась, но лишь частично. Поле зрения было испещрено слепыми пятнами. Хаос запинался, словно время откусывало от себя куски и сращивало оборванные концы. И все это перекрывалось ощущением кошмарной неправильности; вселенная сбросила маску, под которой оказалось чудовищное лицо.

Пришла первая связная мысль: «Должно быть, у меня удар». Затем вторая – о том, что он помнит первую. После этого он на какое-то время перестал думать. Он лежал на палубе, вжимаясь щекой в твердый пол, словно решил усилием воли просочиться в него. Тело казалось далеким. Путь от мозга к отдаленной колонии ступней мог занять не один день. Сделав громадное усилие, Рикар повернул голову.

В зале царил полнейший беспорядок, среди которого он, однако, различил Кампара. Здоровяк поднимал Гхати; в глазах его маленького приятеля застыла пустота, и все же, кажется, он и сам старался сесть. Кампар, всегда спешащий на помощь. Будоны, отчаянно крича, плясали вокруг двух своих сотоварищей, распростертых, как и Рикар, на палубе: лишились чувств или мертвы. Справа от Рикара Ваудаи стягивал и раздувал расползшееся тело, возвращая себе привычный облик. На палубе от него осталось светлое липкое пятно, которое пахло ацетатом. Лотарки, поднявшиеся с палубы, проверяли друг друга на предмет повреждений. Один вытащил из нательной сбруи какой-то предмет и нацеливал его на всех подряд.

Рикар зажмурился, но темнота принесла с собой тошноту и головокружение, так что он поспешил разлепить веки. Собравшись с силами, он сел и осмотрел себя: есть ли ранения? Левое колено распухло. Из ссадины над левым ухом вытекло достаточно много крови, чтобы волосы превратились в корку. Что бы ни случилось, оно продолжалось достаточно много времени, и кровь успела свернуться. В остальном Рикар остался цел, хотя при слишком резких движениях в голове начинал биться пульс.

Эмоция, разраставшаяся у него в груди, оказалась настолько неожиданной и так прочно забытой, что Рикар узнал ее не сразу. Не просто облегчение оттого, что он остался жив. Впервые с очень давних пор он ощутил радость. Враг попытался их убить – и не сумел. Мысль о том, что он не умер, пьянила, и Рикар хохотал от удовольствия. Кампар поймал его взгляд, и Рикар знаком дал понять, что он цел. Не сошел с ума, не сломался. Он искренне радовался жизни и до смешного удивлялся этому.

Здоровяк Кампар все же направился к нему, вместе с Гхати. Коротышка побледнел, один его глаз налился кровью, словно от удара, но он прочно держался на ногах. Кампаров дружок, подумал Рикар, куда крепче, чем выглядит.

– Надо пройти по комнатам, – сказал Кампар. – Проверить, все ли в порядке.

– Предоставляю это вам, – ответил Рикар. – Я все еще не уверен, что удержусь на ногах.

– Если я тебе нужен… – сказал Кампар. Славный парень. Куда лучше Рикара. Может быть, это предвестие того, что он погибнет на войне. Хорошие люди уходят раньше мерзавцев, вселенная изводит их, словно имеет что-то против доброты.

Рикар ухмыльнулся:

– Ничего со мной не случится.

Когда Кампар ушел, в коридор из комнат просочились новые будоны и собрались, раскачиваясь, вокруг своих товарищей, которых Рикар уже признал мертвыми. Ваудаи, восстановив привычную форму, целеустремленно двигался невесть куда.

– Эй, большой слизняк! – окликнул его Рикар. – Ты цел?

– Буду цел, мясо на палочках. Я не первый раз терплю переполнение.

– Переполнение?

Ваудаи не остановился, но замедлился, чтобы не прерывать разговора.

– Враг поставил ловушку из проекционных полей. Вонючие дудочники воспринимают изменения квантовых потоков в тысячу раз острее лучших полуразумов. Для этого их здесь и держат. Они запели, подняли тревогу, хозяева приняли контрмеры. Нам пришлось вытерпеть то немногое, что не удалось подавить. Переполнение. Если бы они не справились, мы бы не страдали.

– Это было нормально?

– В войне нет ничего нормального, – возразил Ваудаи. – Вечные эксперименты с целью выяснить, что пробьет новейшую защиту и что защитит от атаки новым способом. Один создает образ другого и потом воспроизводит его, бесконечно совершенствуясь в усложнении и изяществе. Конфликт порождает улучшения, а война есть конфликт в чистейшем виде. Кроме того, она похожа на болезненную дефекацию и причиняет мне боль. Сейчас я буду отдыхать.

– Погоди. Эти полуптицы – датчики, а ты здесь зачем? Чуешь ракеты или что-нибудь еще?

– Мой дар состоит в распознавании закономерностей насилия. Если мы выживем, я предоставлю нашему хранителю-библиотекарю анализ сражений. Если нет, меня это не касается.

– А мы? Зачем здесь люди?

– Предположительно – чтобы выяснить, есть ли смысл посылать сюда людей. А возможно, и для чего-нибудь еще. Было бы интересно это узнать.

– Это войдет в твой доклад?

– Если будет доклад.

Ваудаи медленно пополз дальше, в сторону камер и личных комнат. Рикар попробовал встать, но передумал. Будоны, окружившие своих мертвецов, щелкали и что-то бормотали, но больше не пели.