– Кусаются вместо «здрасте», – сказал Тоннер, отправив в рот порцию салата.

Сидевший напротив него Джеллит вроде бы вынырнул из задумчивости. Столовая располагалась тремя уровнями ниже его лаборатории и служила сердцем их маленького городка. По своему устройству она не слишком отличалась от других помещений – бронзовые стены слегка наклонялись внутрь, – но на одной стене располагался ряд окон с видом до горизонта. В естественном свете зал казался приветливее. По слухам, кто-то пытался проводить в нем религиозные службы, но Тоннера подобные слухи не занимали.

– Мягкие лотарки?.. – переспросил Джеллит.

– Покусывают друг друга вместо приветствия. Бран подсмотрел на прошлой неделе. Они вечно околачиваются у меня в лаборатории.

– У меня тоже.

– А как иначе? Только у вас и у меня занимаются делом. Но я не о том: когда появляется новый, они начинают переговариваться и каждый откусывает частичку другого. Вот так: цап… – Тоннер щелкнул зубами. – Похоже на удаление паразитов, только занимает совсем мало времени. Бран считает это пережитком груминга.

Столы были расставлены в нарочитом беспорядке. Ни выраженных проходов, ни рядов. Для поддержания духа равенства, подумал Тоннер. Столовая – общественное пространство. Теперь они сделались городом. Или зародышем города, который даст начало новой ветви человечества: эти люди будут жить и умирать, став скотиной или домашними питомцами карриксов. Или поселением в несколько тысяч человек с серьезной демографической проблемой: избыток стариков и недостаток молодежи.

Сейчас, после ввода в действие Дафидовых искусственных утроб, Тоннер чаще задумывался о таких вещах. О том, что любое помещение для людской доли, сколько бы в нем ни было окон, настенных росписей или умело расставленных столиков, все равно воспринимается как тюрьма. С появлением детей все изменится. Рано или поздно молодые начнут делать детей на свой лад, скрываясь от глаз одряхлевших опекунов. Появятся школы и семьи, станут праздноваться дни рождения или еще что-нибудь…

Только зоопарков не будет, потому что они и есть зоопарк: звери в клетках.

– Не знаю, – протянул Джеллит. – Что-то мне не верится.

– Во что?

– В пережиток груминга.

– Почему же?

– Не знаю, – сказал Джеллит. – Просто чую.

Честно говоря, Тоннеру версия Брана тоже не внушала доверия, но Джеллит не был биологом, а Тоннер сохранил достаточно предрассудков, чтобы не спешить соглашаться с нижестоящим. Это было мелко, и Тоннер сознавал, что это мелко. В лучшем мире этого хватило бы, чтобы перестать вести себя так.

В дальнем конце столовой засмеялись над какой-то шуткой. Стоило Тоннеру взглянуть туда, как все сидевшие за столиком старательно отвели глаза. Как-никак Тоннер с Джеллитом были приближенными Алькора, а значит, обладали и положением, и властью. Это было совсем неплохо – но то и другое зависело от Дафида.

Тоннер съел еще немного зелени. Листики, хрусткие и сочные, имели хлорофилловый вкус: модифицированные водоросли вполне можно было принять за настоящий салат. Тоннер гордился своими водными садами, выдававшими теперь достаточно продовольствия для столовой. «Смотрите, это я, Тоннер, даровавший вам изобилие!»

– Что? – встрепенулся Джеллит. – Вы смеетесь?

– Сам себя насмешил, – признался Тоннер. – Повезло вам, что не слышали. Как ваша новая команда?

– Учатся, – уронил Джеллит, запуская ложку в зерновую массу с таким видом, будто там действительно было что-то съедобное. – Медленнее, чем мне бы хотелось. Потеря остальных была тяжелым ударом. Но результаты уже похожи на прогресс, а не на простое наверстывание упущенного.

Это было точкой соприкосновения их миров. Джеллит потерял своих в устроенной карриксами бойне. Тоннер потерял своих, попав в число любимчиков, слишком ценных, чтобы вести только один проект. Для обоих обучение новичков стояло в программе дня, помимо прочих программ всех прочих дней. Правда, Джеллита это, похоже, выматывало больше. Он выглядел не столько измученным, сколько каким-то обездоленным. И еще Тоннеру без видимой причины чудилось, будто Джеллит в чем-то разошелся с Алькором.

Это… что ж, это рано или поздно ждет всех. У королей не бывает друзей, только подданные.

– Мне пришли новые приказы, – сказал Тоннер. – Работа не с двумя животными вроде тех ягодок и псевдочерепах, а с травянистыми растениями, причем дан список того, что они должны производить. И с парой ограничений наподобие: «Просим не делать их ядовитыми». Не знаю, кого ими собираются кормить, но приятно снова оказаться на переднем крае. Я не рожден фермером.

– Ничего не имею против фермеров, – рассеянно заметил Джеллит.

– Как я понимаю, они налаживают массовое производство питания для солдат. Может, корма для рак-хундов. Будет смешно, если эти бестии окажутся травоядными.

Джеллит подался вперед, постукивая по столу одним пальцем, словно приколачивал к нему новую мысль, чтобы та не упорхнула.

– А еще они едят своих мертвецов.

– Рак-хунды?

– Нет, мягкие лотарки. При перелете сюда, когда Остенкур поднял бунт, одного мягкого лотарка закололи, и он лопнул. Превратился в тошнотворную кашу, и всех затошнило от ее вида. Но явились другие мягкие лотарки и сожрали труп. Я тогда задумался: может, их яд создает слишком большую нагрузку на метаболизм и организм вынужден, понимаете ли, переходить в режим экономии. Вроде поедания мертвых для того, чтобы получить их токсины. Но это уже второй пример оральной переработки себе подобных. Любопытно, да? Ну то есть мне это представляется любопытным.

За окном что-то мелькнуло – сознание Тоннера приняло пролетевшее мимо существо за голубя, которым оно наверняка не являлось. Это стало обычным делом: вещи казались не тем, чем были в действительности.

– Вы попали на корабль с Оллстином и той зубастой женщиной, – припомнил Тоннер. – А Остенкур был с Алькором, Илси и прочими.

Джеллит виновато пожал плечами:

– Джессин мне рассказывала. Наверное, я загнал это глубоко внутрь.

– Странно, что только не застревает в голове. Да, помню, другие об этом тоже говорили. Просто я не сопоставил.

– Может, это ничего не значит. В голове что-то звякнуло, вот и все, – сказал Джеллит, наконец отправив в рот ложку каши. Пища выглядела клейкой и холодной. Надо было поторопиться с обедом.

– Вы… вы часто их вспоминаете? Тех, с кем сюда попали?

– Например, Джессин? Да, иногда по десять раз на дню. Я бы отдал глазной зуб, чтобы снова всех собрать. Пусть даже с кампаровскими дурацкими шуточками. Черт побери, даже с Рикаром Доматином. В смысле, Бран, Кирик и Соммерсон – приличный народ, но в той группе было что-то особенное. Какая-то химия. У нас был прогресс.

– Ты вспоминаешь Илси?

Тоннер не позволил своему голосу дрогнуть:

– И ее тоже, иногда. Она была хорошей сотрудницей. Ум острее шпаги и организационные способности, которых мне недостает.

– Она не… – начал Джеллит и словно бы сбился. – Она могла бы обойтись с тобой помягче.

Тоннер расправил очередной листик псевдосалата и откусил, наслаждаясь вкусом размятой зубами целлюлозы. Потом склонил голову к плечу:

– С тобой что-то творится?

Джеллит выпрямился и моргнул – вроде бы утвердительно: он явно к чему-то подбирался. Тоннер взмахнул пустой вилкой:

– Просто ты редко касаешься личного. И разговор об Илси, бросившей меня ради Алькора, наводит на мысль, что и у тебя случилось какое-то дерьмо.

Тощий Джеллит собрался возразить. Он уже мотнул головой, но вдруг сник:

– Да, может быть, и так.

– Кто-то дал тебе отставку.

– Да. – Джеллит отрывисто засмеялся. – Я воображал, что стану кое для кого радостным сюрпризом, да вот не вышло.

– Один из моих знакомых?

– По лаборатории.

– Я к тому, что не мне читать тебе нотации насчет смешения рабочего и личного. Когда мы сошлись с Илси, куча народу стала мне объяснять, почему это плохо, – сказал Тоннер и снова взялся за еду.

– Помню, – кивнул Джеллит. – Правда, до меня все доходило через третьи руки, но… не знаю. По-моему, я плохо понимаю… людей. Странно, да? Я всю жизнь разбираюсь, как устроен мир, а сломался на том, что каждый знает по умолчанию.

– Не скажи. Никто ничего не понимает в любви. И в сексе. Никто не скажет, что пошло не так у тебя и того, кто тебя отверг. Мы все – пучки эволюционных инстинктов и поведенческих стереотипов.

– Не уверен, что меня это утешает.

– Расскажешь, что случилось?

Джеллит помолчал и мотнул головой:

– Пожалуй, нет. Просто… Когда ты думаешь об Илси, о том, что оказалась не такой, какой ты ее себе представлял, – ты способен ее простить?

– Не знаю, – ответил Тоннер. – Она не просила прощения.

Отобедав, Тоннер вернулся в главную лабораторию. Большую часть работы по производству пищи и уходу за аквакультурами он переложил на Бастьена Корхема, но самое интересное оставил себе. Оставались неразрешенные вопросы, связанные с питанием – и с проектом в целом. Сейчас искусственные утробы представляли собой сто восемнадцать прозрачных мешков с жидкостью, размером не более ладони. В каждом просматривалось крошечное, не больше ногтя, скопление клеток. В медри он два года занимался выращиванием экспериментальных животных – но там были поросята и ягнята. Эти тоже выглядели как бесцветные клочки паутины, но им суждено было развиться не в подопытных животных с врожденными почечными болезнями или нарушениями иммунитета. Они готовились стать людьми, по крайней мере те, что дотянули бы до конца внутриматочного развития. Тридцать два образца уже пришлось выбросить как негодные.

Примерно таким же был обычный процент выкидышей. Только те, кто работает с живыми организмами, знают, сколько вариантов отказа в них встроено от природы. Вечная игра в «приставь одно к другому», идущая в рамках великого и совершенного плана. На каждом шагу могут случиться ошибки и мутации; рабочие сочетания белков и сахаров без видимых причин превращаются в полную химическую невнятицу – вот правда жизни. Главный принцип эволюции: «Сделай как попало, может, и сойдет». Но в лаборатории распоряжается он. Если Господь Бог согласен терять одну треть от каждого урожая, то для Тоннера это не годится. Он не сомневался, что способен сделать лучше, и потеря образцов его тревожила.

А в этот день его тревожило все. Джеллит расшевелил воспоминания об Илси, и они отдавались болью, как заноза. Со дня появления карриксов на Анджиине в желудке у Тоннера плескался океан страха. Он достаточно много работал с функциями мозга, чтобы распознать последствия травмы. У тебя на глазах приканчивают уйму знакомых тебе людей, тебя лишают личной автономии, ты живешь под постоянной угрозой смерти, легко можешь получить травму – например, сломать руку, – и в тебе, конечно, что-то обрывается. Конечно, ты раз в несколько дней просыпаешься от кошмаров. Конечно, ты согласишься наделать детишек для своих хозяев, даже если раньше считал это чудовищным преступлением. Но Тоннер сумел все в себе подавить, все проглотить.

А потом тебе за салатом напоминают о погибшей экс-любовнице и – бам! – запредельный стресс срывает крышу. Он уже сейчас мог сказать, что этим вечером никакая химия не поможет ему уснуть. Смешно подумать.

Новая, более интересная работа основывалась на старых лабораторных исследованиях, порученных им прежде, чем они с Алькором доказали свою несомненную ценность для империи карриксов. Как ни странно, прогулка от новых рабочих помещений до старых его успокоила. Поначалу он ненавидел эти коридоры и залы, набитые слугами и пленниками империи. Теперь, обходя сверкающих драгоценностями крабовидных созданий ростом с собаку и громоздких существ, похожих на серебристых горилл с дюжиной глаз и перекошенным набок ртом, время от времени минуя карриксов с четырьмя лапами под колышущимся брюшком и каменно-неподвижным тораксом, который опирался на массивные боевые конечности, он чувствовал себя как в переполненном автобусе. Даже рои медуз в вышине соборных залов стали привычным зрелищем. Если хорошенько подумать, все это еще было чудом и немыслимым ужасом, но не менялось неделями и месяцами. И это помогало ему пережить происходящее.

Он рассчитывал застать Брана в «новой старой» лаборатории, занятой ими, когда они спровоцировали избиение мелких пернатых обезьянок, называвших себя «пьющими ночью». «Старой старой» лабораторией была для него та, где погибла Иринна. Когда-нибудь он расскажет об этом детишкам, которых создаст. О том, как человечество попало в мир-дворец, как их убивали и как они убивали в ответ. Уроки истории будут для них такими же бессмысленными, как для него – лекции о серинтистских войнах в Аббасате.

Брана он не застал. Соммерсон трясла рыжевато-седым хвостиком волос, заканчивая делать резонансную томографию, а один из новичков – светлокожий мужчина, чьего имени Тоннер не потрудился запомнить, – занимался стерилизацией пластинок для образцов. Один из приваженных Дафидом мягких лотарков мыкался у входа в лабораторию. Клочки меха облепили до нелепости длинные конечности, точно лишайник. Тоннер посмотрел, как он переступает с ноги на ногу, рыская черными глазками.

– О, босс. – Соммерсон заметила его. – Как раз вовремя. Функциональный анализ выглядит интересно.

– Функциональный анализ запросто может быть неверным. Слишком часто дает ложноположительный результат, – рассеянно отозвался Тоннер. – Будь у мягких лотарков социальный груминг, они бы не выглядели такими нечесаными и побитыми молью, как по-твоему? Ну то есть, после груминга ты выглядишь ухоженным, верно? И какое эволюционное давление вынуждает к поеданию своих мертвецов? С учетом риска заражения, выгода должна быть очень существенной.

– Не понимаю, о чем вы, босс.

Тоннер большим пальцем и костяшкой указательного протер глаза:

– Да-да-да, извините. Обдумывал сказанное приятелем и…

Он помотал головой. Соммерсон подвинулась вправо, освобождая проход к сканеру. Помедлив, Тоннер прошел вглубь лаборатории. Светлокожий мужчина поднял глаза. Может быть, раньше он заправлял всеми финансами континента или еще чем-нибудь, пока это не утратило смысл. Не обращая на него внимания, Тоннер вытащил рабочую перчатку и стерильную пластинку. На обратном пути он оставил пластинку у сканера и натянул перчатку.

Мягкий лотарк заметил Тоннера, лишь когда тот протянул к нему руку. Даже сквозь перчатку мех казался сальным и жестким. Лотарк уперся крупной лапой ему в грудь и оттолкнул его, едва не сбив с ног. Затем угрожающе шагнул в сторону Тоннера.

– Потише, дружище, я не опасен, – произнес Тоннер, попятившись и поднимая руки: «Я безоружен». – Я Тоннер. Заведую этой лабораторией и другой, в главном помещении людской доли.

Лотарк замер, но не стал опускать лапу, как бы раздумывая, наносить удар или нет. Полуразум у него на шее издал несколько хлюпающих и щелкающих звуков, и лотарк немного расслабился. Когда он заговорил, полуразум холодно, невыразительно перевел: «Без физического взаимодействия».

– Мои извинения. – Тоннер отступил еще на шаг. – У людей прикосновения часто выражают дружеские чувства между равными.

Ответ мягкого лотарка определенно был намного длиннее перевода:

– Между людьми и мягкими лотарками – нет.

Тоннер, все с той же извиняющейся улыбкой, продолжал пятиться. Уверившись, что стражник не бросится на него и не изобьет до смерти, он вернулся к резонансному сканеру. Вскрыв рукой в перчатке пластинку для образцов, он аккуратно приложил к ней палец, сперва подушечкой, потом тыльной стороной, чтобы перенести на пластину всю подхваченную материю. Даже невооруженным глазом он видел маслянистые пятна с темными включениями. Что-то побудило его понюхать пластину. Мех мягкого лотарка пахнул содержимым ночного горшка.

Закрыв препарат, он запечатал крышку и вставил пластину в прибор. Простейший анализ не занимал много времени.

– Новая идея? – спросила Соммерсон.

– В общем-то, нет. Просто любопытствую, понимаете ли. – Тоннер стянул и выбросил перчатку в мусорную корзину. – Показывайте, над чем вы тут работаете.