Джессин по капле цедила жидкость с нижнего края стеклянных панелей. Та имела затхлый, острый запах, присущий лечебным отварам и желудям. Она процарапала черту на стенке чашечки, а когда жидкость дошла до метки, закрыла сток и бросила в чашку счетчик молярности. Пока шел подсчет, она подлила в маленькую ферму дистиллированной воды с глюкозой и подсыпала микроэлементы. Поразительно, сколько разных биомов радуются глюкозе! Ее молекулы дружелюбней других, вот в чем дело. Она услышала цокот ног рак-хунда и влажную, хлюпающую речь синена за миг до того, как полуразум начал переводить.

– Зачем ты на корабле? Ты работаешь не здесь.

Третий Садовник стоял в дверях, впившись в нее продолговатыми зрачками.

– Просто пополняла запасы, – сказала Джессин.

– Ты нуждаешься в дополнительных запасах?

В вопросе синена крылась ловушка. Джессин не сомневалась, что существует некая кривая соотношения ценности, извлекаемой из нее карриксами, и затрат на извлечение этой ценности. Каково ее место на кривой, Джессин не знала, но знала, что будет, если она с нее сорвется.

– Нет, – ответила она. – Того, что есть, достаточно.

Синен пробурчал что-то невнятное либо предназначенное не ей и заковылял прочь. Джессин выпила свое лекарство. Откровенно говоря, вкус был мерзким, но она уже начала его любить.

Дворик, образованный стоящими кораблями, кишел учеными разных видов. Их ноги, лапы и ложноножки истоптали землю, перемололи местную растительность. Из людей, кроме Джессин, были седовласая женщина и сравнительно молодой мужчина, в котором она узнала потерявшего планшет геолога. Джессин задержалась, оглядывая скопление странных тел в поисках еще одного человека, но его там не было. Седая женщина встретилась с ней глазами и приветственно кивнула.

– Как работается в поле? – спросила она.

– Ну, меня пока что не подстрелили и не взорвали, – ответила Джессин. – И на том спасибо.

– Молодец, – кивнула женщина. – Продолжай в том же духе.

Джессин двинулась дальше. Последнее время ей делалось не по себе рядом с другими людьми. Не со всеми, а со всеми остальными.

Дорога к полувыгоревшему саду пролегала через невысокие пологие холмы. Она делала широкие шаги; рюкзак с планшетом, полуразумом и набором для взятия образцов колотил по бедрам. Руины города справа от нее выглядели очень древними. Возможно, это был обман зрения. Кто-то жил здесь недавно – так же, как она жила на Анджиине. А потом их жизнь кончилась, так же, как ее жизнь и все, чего она от ожидала от этой жизни. Война старит все, будто время и насилие – одно и то же вещество в разных концентрациях.

Попадавшиеся по пути травы и аналоги растений были знакомыми и в то же время незнакомыми. Одно широколистное, другое узколистное – каждое приспосабливается к своей нише в вечной борьбе за свет и питание. Ноги приятно гудели от ходьбы, небо над головой казалось бесконечно высоким. Прекрасный был бы денек – в других обстоятельствах.

А может, он и так был прекрасным. Вот это мысль.

Она дошла до предполагаемого сада: судя по всему, он и вправду был насажен искусственно. Прежде всего, деревья росли квадратными группами, по четырнадцать на каждой стороне квадрата. Южная часть сада – около трети – выгорела, остались почерневшие стволы над обугленной землей. Обнаружилось и нечто вроде ирригационных канавок в ладонь глубиной, заросших травой и бурьяном. Аналоги листьев смотрелись очень знакомо: темная зелень, говорившая о приобретенном умении поглощать свет, простое жилкование, продолговатые листовые пластины с неровностями по краям. Плоды, зеленые и тоже продолговатые, напоминали груши. И даже запах был похож на грушевый – она вдохнула его, сев на землю в тени, вскрыв один из плодов и зачерпнув ложечкой светлую мякоть для первоначального исследования.

Приспособление для анализа образцов представляло собой миниатюрную копию того, которым она раньше пользовалась в лаборатории. Самым явным напоминанием о технологии карриксов была статичная центрифуга. Приборчик величиной с ее указательный палец не вращался, но, судя по разметке шкалы, выдавал те же результаты, что и центрифуга стандартной конструкции. Карточки реакций – такие же, какие использовались в ее школе на уроках естествознания. И все же это была наука. У Джессин слегка закружилась голова: она первой из людей ознакомится с неведомым набором эволюционных решений! Загружая образец в томограф, она в какой-то момент поняла, что мурлычет мелодию из тех времен, когда ее только включили в исследовательскую группу Тоннера Фрейса. Несколько минут спустя пришли новые слова вместо забытых. Здесь некому было критиковать ее или называть дурочкой.

Запустив анализ, Джессин достала планшет и пару съедобных плиток, после чего принялась за доклад о находках и принятых мерах. Набросав текст, она не стала сохранять его в местном архиве, чтобы можно было вносить поправки.

Солнце тем не менее грело кожу. Еда, безвкусная и привычная, тем не менее наполняла желудок. Такое состояние называют постпрандиальной сонливостью. Она откинулась навзничь, пристроила голову на правый локоть и стала смотреть на облака – в ожидании.

Ничего настолько же похожего на свободу у нее не будет. Третий Садовник следил за результатами ее работы, но не за ней самой. Если она вздумает уйти за границу охраняемой зоны, он не станет ее ловить – невелика ценность. «Что есть, есть», – говорят карриксы. Если никчемный слуга заблудился, незачем его отыскивать. Дефективная особь, оказавшаяся в изгнании из-за присущих ей дефектов, своим отсутствием укрепляет империю.

Можно было встать и уйти. Возможно, враг ее обнаружит и убьет. Или она попадется в одну из ловушек, поставленных людьми для карриксов. Или, чудом пройдя по минным полям, окажется у озерца, где сможет построить себе шалаш из травы и глины. Жить там, пока не откажет мозг, пока не кончится еда, и умереть в одиночестве – в блаженном одиночестве: никто не заметит, никто не заплачет. Некому теперь плакать. Она устала от горя, гнева и чувства ответственности. Ее опьяняла мысль о том, чтобы остаться совсем одной, хотя бы ненадолго, пока не иссякнет пища.

Слева от нее что-то прожужжало. Желтая тварь, показавшаяся ей чем-то средним между дроздом и цикадой, опустилась на обугленный ствол – яркое пятно на черном. Джессин смотрела, как существо медленно разворачивается по часовой стрелке, а потом, вздрогнув, снова пускается в полет. Это неведомое создание жило здесь, когда деревья еще не сгорели. Может быть, эта кроха залетала в город, когда в нем еще были жители и текла жизнь. Может быть, она силилась понять, что произошло, почему сладкая кора стала вдруг горькой.

– Я бы тебе объяснила, сестренка, – сказала в пустоту Джессин, – да только сама не понимаю.

Насекомоподобное создание, кем бы оно ни было, не ответило, зато в высокой траве на краю сада шевельнулось, потревоженное ее голосом, животное покрупнее. Джессин перевернулась на живот, приподнялась на локтях, присмотрелась. Никто не показывался. Она проверила ход анализа. Счетчик показывал сорок два процента, но ей что-то не верилось. Последние пять минут работы резонансного томографа вечно тянулись как пятнадцать. Она вздохнула, вернулась к начатому докладу, перечитала – все ли ясно и точно – и сохранила текст в архиве. Где-то на севере Третий Садовник, наверное, с удовлетворением отметил, что вассалы работают продуктивно. Хитрый дерьмец.

Она снова легла.

Облака двигались, но так медленно, что это было незаметно. То же самое она могла бы сказать о себе. Она была уже совсем не той, что раньше, и замечала происходившие с ней резкие, драматичные перемены; но многие другие – они представлялись ей более глубокими – совершались медленно, незаметно для глаза. Она задумалась о том, какое место во всем этом занимает Гаррал Пэр. Если бы ее спросили, она сказала бы, что ни в коем случае не спутается с женатым мужчиной, особенно таким, у которого, кроме жены, есть двое сыновей и подружка для секса в мире-дворце карриксов. От одной мысли об этом ее должно было тошнить – но не тошнило. Что страшного в маленькой интрижке? Разве тут есть что беречь, держась правил и норм, установленных в других обстоятельствах?

Среда определяет образ жизни. Так она ему сказала. И услышала саму себя…

Прибор издал восходящее трезвучие. Анализ завершился. Она села, отряхнула локти от земли и травинок и не сразу нашла свой планшет, который лежал за анализатором. Подтянув его к себе, она открыла новую запись, потом перешла к последним: не добавил ли чего-нибудь Гаррал, и если да, далеко ли он сейчас от этого сада? Пожалуй, было бы неплохо провести вместе еще один вечер, сравнивая наблюдения… Но он ничего не написал. Дура, позволила себе лишнее… Однако Джессин не чувствовала себя виноватой. От первичного анализа можно было ждать в лучшем случае общих сведений о новой ветви жизни и, может быть, выделения нескольких молекул, служивших генетическим кодом. Больших, апериодичных, способных содержать инструкции по разворачиванию белков, липидов и связующих сред. У эволюции не так много непреложных законов: наследственность, мутации и вознаграждение наиболее приспособленных. Способы, при помощи которых эволюция здесь решала свои задачи, сулили интересную работу. Джессин вызвала результаты, ожидая чего угодно, только не того, что она увидела.

Грушевидный плод оказался грушей. В таблице результатов значились ДНК, хлоропласты, митохондрии, целлюлоза. Если бы она взяла образец из фруктовой лавки у Даянской академии, результат был бы тем же самым. Деревья этого сада стояли к ней ближе, чем все нечеловеческие создания, с которыми она сюда прилетела. Ближе, чем половина живых существ на Анджиине.

Рука дрожала так, что читать было трудно. Запихнув планшет в карман, она уселась, прижав пальцы к губам. Голова пылала. Эти деревья – с Анджиина. Эти деревья, разумеется, не с Анджиина. Деревья этого сада и груша в ее анализаторе имеют общее происхождение с давно знакомыми ей видами. У них один и тот же предок.

Всем известно, что люди и их биом возникли не на Анджиине. Это была аксиома, усваиваемая наравне со сведениями типа «эта фигура называется квадратом» и «это синий цвет». Основа знаний о мире, то, что ребенок принимает без рассуждений. Теперь последствия этого обрушились на Джессин и потрясли ее до глубины души.

Обитатели города были ростом с человека. И писали знаками, доступными человеческому зрению. Потому что были людьми.

Эту планету населяли великие, бессмертные враги карриксов. Их противники в войне, начавшейся в доисторические времена.

Врагами карриксов были люди. А те – как такое возможно? – этого не знали.

У нее вырвался смешок – резкий лающий звук, сменившийся тишиной. Она снова взяла анализатор и дрожащей рукой извлекла использованный образец, чтобы стереть результаты, но потом засомневалась. Стертые записи привлекут внимание. Если Третий Садовник с его повелителями выяснят, что человеческая доля и есть их бессмертный враг… неизвестно, как они поступят. Пожалуй, в лучшем случае можно надеяться на быструю смерть.

Надо рассказать Гараллу. Рассказать всем людям, участвующим в экспедиции. Наверняка был способ сохранить тайну, только она его не знала. Ее затошнило.

Снова шевельнулась высокая трава. Она подняла взгляд. Шевеление прекратилось, но ей не почудилось. Джессин медленно поднялась на ноги. Может, какое-нибудь здешнее животное. Подобие оленя. Черт, а может, и настоящий олень. А вдруг это кто-нибудь из товарищей по экспедиции? Или синен решил ее проверить?

– Алло! – окликнула она. – Есть там кто?

Трава не ответила. Она подошла к тому месту, где заметила движение. Ноги словно вязли в густом сиропе. Может, там ничего нет. Или это желтая цикадоптица. Не мелькнуло ли за стебельками что-то яркое? Она уже дошла до нужного места и могла бы пошевелить траву кончиками пальцев, но почему-то не решалась сделать последний шаг. Горло перехватило.

А если там хищник? Пума или медведь? Она считала, что ей не грозит опасность, потому что ее запах был не таким, как у жертв местных хищников, но она ошибалась. Может, кое-кому здесь очень даже знаком вкус человечьей крови. Глупо погибнуть вот так. Теперь. Да и вообще погибать глупо.

«Ты можешь, – думала она. – Всего-то протянуть руку и раздвинуть травинки. Может, там и нет ничего».

Услышав звонок завершившего работу анализатора, она вскрикнула, и тотчас из травы вырвалось что-то большое, как футбольный мяч, в черных перьях, отчаянно захлопало крыльями – вороньими? – и метнулось в небо. Джессин протяжно всхлипнула и вернулась к прибору.

Над ним стоял человек.

Всего на полголовы выше ее, с темными сальными волосами и вытянутым бледным лицом. Выступающие зубы, темная борода. Сложен как офисный работник, не как атлет. Поношенная голубая куртка доходила ему до бедер, прикрывая вышитую бисером безрукавку и грубую грязную рубаху. На брюках из серой материи – с полдюжины боковых кармашков, штанины заправлены в сапоги, явно походные, хоть и незнакомого образца. В округлившихся глазах – что-то похожее на страх.

Казалось, они целую вечность простояли молча.

– Господи, – заговорила Джессин. – Нет-нет-нет, вам не надо здесь быть. Здесь опасно. Уходите. Уходите!

Он шагнул к ней и произнес что-то непонятное. Различая слова, она тем не менее не сумела бы сказать, где одно переходит в другое. Он пошлепал ладонями по пустому месту перед собой и указал на восток.

– Что? Нет, мне уйти нельзя. Я должна быть здесь. – Она указала на себя, ткнула пальцем в землю. – Мне. Быть. Здесь. Ты… – Она указала на него, потом на восток. – Ты вали на хрен.

Его лицо застыло, и он снова заболтал – трудно было сказать, на том же языке или на другом. Потом снова похлопал по воздуху между ними и шагнул еще ближе. Джессин уже чувствовала его запах. Он ухватил ее за плечо и попытался развернуть на восток. Она лихорадочно вспоминала карту: что в той стороне? Вроде бы тоже холмы. Скальный выход, помеченный геологами как вероятный известняк. Она не помнила, как далеко там простирается охраняемая зона, а в планшет лезть не хотелось.

– Если я пропаду… – начала она и запнулась. «Если пропаду, меня не станут искать. Никому нет дела до того, что я исчезла». Не об этом ли она недавно думала? – Я нездешняя. Я не из ваших. Отпусти сейчас же!

Он насупился и потянул настойчивее. Страх в его глазах сменился равнодушием. В следующей фразе Джессин отчетливо различила три слога. Что-то вроде «Аш пат ло». Он снова потянул ее, крепче сжав плечо, а другую руку запустил в карман куртки.

Когда рука вынырнула из кармана, в ней был нож.