Как ни странно, красноречивее всего о Ллиан Андермус говорила ее манера садиться. При каждой встрече Дафида с новоназначенной главой службы безопасности она занимала стул, табуретку или скамью самым естественным и непринужденным образом. В первый раз он не придал значения этому движению. Но постепенно стал замечать, что она всегда делает одно и то же: смотрит на сиденье, опирается на него левой рукой, усаживается – плавно, как опускающийся на насест голубь, – и скрещивает ноги, кладя правую щиколотку поверх левой. Как будто она выбрала наилучший способ садиться и отработала его до совершенства. В глазах Дафида этот машинальный жест был крючком, на котором держалась ее личность. Маниакальное стремление обнаружить наилучшее устройство вещей и придать миру вокруг себя соответствующую форму.

– Неделя большей частью прошла спокойно, – говорила она. – Три стычки с применением силы, нежелательное внимание и четыре жалобы на мелкие кражи.

– Нежелательное внимание?

– Прошу прощения, – поправилась Андермус. – Это эвфемизм для слова «лапанье».

– Меня удивляют кражи, – сказал Дафид. – Неужто у нас есть что воровать?

Андермус улыбнулась острой лисьей улыбкой:

– Достаточно иметь виноградину, которую захочет другой.

Они разговаривали в саду – Дафиду здесь нравилось больше. Вечернее солнце уже садилось, небо над миром-дворцом карриксов превратилось в симфонию серого и золотого, персикового и голубого. Очень далеко, у самого горизонта, высилась грозовая туча с белой, как попкорн, вершиной и черным, как кровоподтек, основанием.

Рак-хунд – телохранитель – лежал в проеме арки, разложив вокруг себя ноги-мечи в виде спирали. Видимо, ему было приятно, когда прохладные плитки пола касались брюха – Дафид замечал такое за анджиинскими собаками. И так же, как собаки, рак-хунд, похоже, выпускал его из виду лишь ненадолго.

– Две стычки между супругами, – продолжила Андермус. – Я взяла на себя смелость развести участников. И одна личная ссора. Я пока что записала их в разные смены, по согласованию с Корхемом. Тот, кто распускает руки, известен. Его помнят еще по Анджиину. Я сделала ему предупреждение.

– Предупреждение?

– Переломала обе руки и сказала, что следующим будет позвоночник, – сказала Андермус. – Но рано или поздно нам придется поговорить о том, надо ли вводить тюремное заключение.

– Понятно.

Андермус дала ему время, чтобы высказаться, но, не дождавшись ни единого слова, кивнула и продолжила сама:

– Не унимается волнение, вызванное прибытием охраны из мягких лотарков и созданием яслей. Полагаю, сейчас формируется комитет для обсуждения этих вопросов.

– Это хорошо.

Андермус невольно издала раздраженный вздох, ее улыбка дрогнула. «Нет, я не согласна». Она не видела в этом ничего хорошего.

Она была права. Дафиду подумалось, что комитет – это возможность объясниться один раз вместо того, чтобы давать сто объяснений сотне людей. Но на практике так не бывает. Он принялся разминать задеревеневшую шею.

– Вы говорили с членами группы визуализаций? – спросил он.

– С Джеллитом Коулом? – уточнила Андермус. – Да. Он еще все готовит замену сотрудникам, потерянным из-за восстания. По его словам, собранная им команда через двадцать дней сможет приступить к новой работе. Хотите с ним побеседовать?

– Нет, – резко ответил Дафид. – Не хочу его отвлекать. Просто… все упомянутое вами… Спасибо за доклад, но я просто не в состоянии решать каждую проблему. Мне нужна возможность делегировать полномочия, чтобы не уделять внимание всему подряд. Тем, что мы сейчас обсуждаем, должны заниматься вы.

– Я понимаю, спасибо вам, – проговорила Андермус так гладко, словно отработала фразу до полной потери смысла. – Может быть, лучше поговорить не о мелких происшествиях, а об основных направлениях работы?

– Направлениях?

– Мне не нравится оперативная автономия. Я много раз видела, как она не приводит ни к чему хорошему. Я с радостью приму те полномочия, которые вы мне передадите, если вы готовы утверждать мои решения, противоречащие вашим взглядам. Да, если вы приказываете мне поддерживать порядок, я буду его поддерживать. Но если у вас есть тактика, стратегия, приоритеты, которые вы хотите обговорить, или, напротив, вы желаете что-то отменить, я прошу вас высказываться недвусмысленно. Я всегда буду считать молчание знаком согласия, так что мне нужны заранее установленные рамки. А в случае жалоб я буду ожидать, что вы станете защищать меня и моих людей. Козлом отпущения я быть не желаю.

Она заговорила резче, и на щеках проступила краска. Дафид чувствовал, что она коснулась больного места. На Ллиан Андермус однажды уже свалили вину, и ее это бесило. В нем вспыхнуло любопытство – захотелось узнать, кто эта женщина и почему она так хорошо подходит для исполнения должности, приисканной ей карриксами. В прошлой жизни Дафид ее бы разговорил. Но он так устал…

– Пусть люди будут недовольны нашими действиями, лишь бы делали, что им велят. Требования карриксов не обсуждаются, так что на первом месте – ясли, лаборатория Тоннера и команда Джеллита. И все остальное, что сваливается на нас сверху. От правильного исполнения этих обязанностей зависит наше дальнейшее существование, и мы будем вести себя именно так. Вы меня понимаете?

– Да.

– Не заставляйте людей делать то, к чему они не способны, и не давайте беспорядкам разгораться слишком сильно. Все, что грозит остановкой работ, следует пресекать немедленно. А тот тип? С репутацией? Его надо остановить.

– Думаю, я все ему объяснила. Посмотрим, услышал ли он.

– А вот насчет выведения людей из строя – сомневаюсь. В случае ошибки это будет трудно исправить. Действительно, надо подумать о тюрьме.

Ее улыбка стала менее натянутой:

– Согласна.

– И передайте Ууе Томос, что мне нужно с ней поговорить.

– Уже два раза передавала. Лично.

– Сделайте так, чтобы она пришла.

Когда Андермус удалилась, Дафид откинулся спиной на ствол деревца и прикрыл глаза. Он собирался вернуться к работе. Доклады от полевых групп теперь поступали регулярно. Рассеянные по внешним мирам люди слали свои наблюдения, письма, данные. Дафид просматривал все это, отбирая то немногое, что было важно для Экур-Ткалала, что имело отношение к задаче, ради которой исследователей послали так далеко. Дюжина, две дюжины, сотня отчетов о проделанной работе превращались в то, что могли усвоить и оценить карриксы. А еще надо было проверять, все ли необходимое получил Тоннер. И скрывать насильственные столкновения между людьми, чтобы Экуру не вздумалось увеличить охрану или вовсе списать человечество как неудачную ставку. Но кора на удивление приятно касалась спины, ветер бормотал, как белый шум, которым некогда убаюкивала себя его тетушка. Навалившаяся на него усталость не была связана ни с какой непосредственной опасностью.

Он взглянул в темнеющее небо, ожидая появления первых звезд. Где-то там шла война. Враг сражался с ненавистными карриксами на тысячах планет. И здесь, в залах и коридорах мира-дворца, тоже шла война. Шпион пробрался в родной дом врага.

Он вспомнил Джеллита. Вспомнил смятение и надежду на его лице – теперь, как ясно осознал Дафид, напоминавшем ему об Илси. А потом он вспомнил Илси. С грустью, показалось ему, потому что из глаз полились слезы. Хотя печали он не чувствовал. Он ничего не чувствовал.

Огромные сооружения мира-дворца засветились в лучах заката. То немногое, что он видел, превосходило величайшие анджиинские города, даже если взгромоздить их друг на друга. Здесь, наверное, миллиарды… людей? Или инопланетян? Синенов, соунов, мягких лотарков, рак-хундов, филархов. Менанов. Лоуков. Как минимум несколько сотен видов служебных животных, презираемых великими и славными карриксами. А сколько миллиардов самих карриксов обитают в этих зиккуратах? Или в огромных арках, уходящих в небо? И сколько тысяч или десятков тысяч миров подчинены карриксам?

А здесь – он, дерево и прекрасная, но только на расстоянии, грозовая туча. Телу очень приятно без движения. Руки и ноги словно втянулись в него, а само оно распространилось на всю планету, или планета сжалась до его размера. И все же сейчас, как и всегда, в неподвижном центре его усталости скрывалась ярость. Потаенное желание увидеть стертым во прах все, созданное карриксами.

– Я, видите ли, знавала вашу тетю.

Дафид встрепенулся. Ууя Томос стояла между ним и арками, теперь залитыми мягким золотистым светом, в котором она выглядела не женщиной, а тенью. Далеко за ее спиной беспокойно шевельнулся рак-хунд – словно почуял угрозу.

– Я познакомилась с Дориндой, когда нам обоим было… черт… двадцать три? Или двадцать четыре. Что-то в этом роде. В общем, молодые. По-настоящему я ее узнала позже. Я от рождения была ученым, а она – политиком. Подругами мы стать не могли, но я восхищалась ее бесстрашием. Не скажу, что вы сильно похожи на нее.

– Ага, вы пришли, – сказал Дафид, подтягивая под себя ноги и поднимаясь.

– Андермус мне угрожала. Будьте с ней осторожнее. Я согласилась увидеться с вами, и на этом все. Исполнила свое обязательство и покидаю вас, чтобы немного вздремнуть.

– Мальчишкой я читал ваши книги, – сказал Дафид. – «Волка планеты» не понял, но был еще сборник рассказов. «Народ Панопта». Не помню, сколько раз его перечитывал. Чуть ли не сто.

– Вернемся домой, дам вам автограф, – бросила она через плечо, удаляясь той же странной, переваливающейся походкой.

– Насчет новых детей. Я бессилен, – повысил голос Дафид. – Вы им нужны. – Она замедлила шаг. Он рысцой догнал женщину. Бедро побаливало, словно он отлежал его до появления синяка. – Они станут рождаться здесь, не зная ничего, кроме власти карриксов. И что? Для них это будет нормой. Они в этом вырастут. Они не увидят Анджиина. Не смогут представить, как мы жили раньше.

Ууя Томос остановилась и повернулась к нему. Будучи небольшого роста, она не казалась маленькой. Она словно заполнила все окружающее пространство, а ее презрительная мина, казалось, могла резать, как нож.

– И чья же в этом вина? – резко спросила она.

Дафид кивнул на арку:

– Карриксов. Это они виноваты. Во всем виноваты они. Можете меня возненавидеть, я не против, я сам сделал себя мишенью для всеобщей ненависти. Но я стараюсь изо всех сил, чтобы людская доля выжила.

– Бывают вещи хуже смерти, – сказала она, но он теперь стоял совсем близко и мог говорить тихо. Так тихо, что рак-хунд ничего не слышал.

– Если бы я пожелал вырастить этих детей для бунта против империи, мне бы это удалось. Если бы я пожелал сделать из них хороших слуг, мне удалось бы и это. Но я должен преследовать обе цели. Слишком сложно для меня.

Старуха прищурилась и чуть повернула голову, словно кто-то заслонил от нее Дафида. Рак-хунд шевельнулся: человек приблизился к Дафиду настолько, что мог ему угрожать. Сам Дафид мысленно пожелал твари оставаться на месте.

– Чтобы подготовить отпор, – продолжил он, – нужно терпение. И хитрость. Я знаю кое-что такое, о чем пока не могу вам сказать. И возможно, никогда не смогу. Но… есть основания для надежды. Может быть, я ничего не успею при жизни. Может быть, мы лишь создадим задел, предоставив заканчивать начатое этим детям, или их детям, или внукам. Но для этого надо научить их казаться не тем, что они есть. И проделать это с оглядкой, чтобы главные мерзавцы не заметили.

– Не держите меня за дуру, – сказала она. – Вы – защитник чертовых карриксов. Их комнатная собачка. Вы всякий раз выбирали их, а не нас. Из-за вас погибли мои друзья. А теперь вы предлагаете видеть в вас тайного патриота. Если я соглашусь, вы махнете вон тому вашему псу, чтобы он меня растерзал?

Дафид пропустил ее слова мимо ушей.

– Не только программа обучения. Не только образование. Мне нужны сказки. Песни о том, что, несмотря на все теперешние страдания, мы добьемся справедливости. О том, как рабы со временем обретают власть, становясь невидимыми. Сказки о том, как говорить положенные слова, совершать положенные поступки, играть положенную роль, пока не пришло время. А потом сорвать с себя маску и вступить в бой. И все это должно врасти в них так прочно, чтобы, если дети ничего не поймут или все забудут, их внуки и правнуки сумели отыскать в этом скрытый смысл.

– Вы серьезно?

– Да.

Старуха отвела взгляд и снова взглянула на него. Дафиду хотелось говорить еще, выложить ей все причины, по которым он собирался делать вышесказанное. Но инстинкт советовал: молчи, дай ей время решить самой.

– У галлантистов есть предание, – сказала она. – Они выстроили целую мифологию вокруг Шаваса Рея – спящего бога, который проснется в конце времен, чтобы переделать этот мир.

– Да, что-то в этом роде. Берите все, что можно, из старых преданий. Прекрасно. У нас появится прикрытие. Даже если они подслушают, может быть, это напомнит им то, что они слышали от нас перед вторжением. Будет выглядеть продолжением прежнего. В легендах, существовавших до пришествия карриксов, они не распознают настоящего. Превосходно. Но я их не знаю, а вы знаете. И если понадобится, сочините новые.

Она покачала головой в знак отказа, но уже не так категорично, как раньше. Он взял ее за руку, заглянул ей в глаза:

– Теперь послушайте меня. Ваше положение таково: я посвятил вас в тайный заговор против карриксов. Идя сюда, вы ничего о нем не знали. Теперь знаете. И когда вы пойдете обратно, перед вами будут два пути. Либо вы отправитесь прямо сейчас – именно что прямо сейчас – к Экур-Ткалалу, передадите ему все, что я наговорил, и погубите меня, или станете мне помогать.

Она выдернула руку:

– Заложив и погубив вас, я совершу те самые грехи, за которые вас презираю.

– Да, – сказал Дафид.

Ее улыбка, зародившись в глазах, перетекла на лицо. И когда она взглянула на него, в ее взгляде был свет, какого он не видел прежде. Может быть, от страстного желания.

– Вот она, – сказала Ууя Томос, ткнув Дафида его же указательным пальцем под ложечку. – Теперь я вижу Дори.