Глава 3. 28 месяцев за решеткой

Первый месяц в заключении

26 мая 2022

До ареста я никак не представляла себе тюрьму, так как ничего о ней не знала. В нашем обществе нам очень мало рассказывают о таких вещах, и это очень зря. Только в тюрьме мне стал понятен смысл пословицы «от тюрьмы и от сумы не зарекайся».

Если бы вы только знали, по каким нелепым причинам можно здесь оказаться! Например, вы нашли на улице сумку с банковской карточкой; или сдали квартиру людям, а у них нашли наркотики; или устроились на работу, где начальство втихую занималось мошенническими схемами; или вырубили елку на чужом участке; или подвезли человека до границы, а у него оказался фальшивый паспорт; или построили легальный, но слишком успешный бизнес… Но я, как и многие, раньше не трудилась даже представить себе тюрьму.

Какое-то представление пришло после первого суда, когда я стояла в конвойном помещении. Там было темно, единственным источником света была малюсенькая тусклая лампочка, в углах паутина, все стены и пол чудовищно грязные. Места внутри хватало только на две деревянные лавки, исписанные заключенными. В тот момент я подумала, что такой и будет тюрьма. Хорошо, что это оказалось не так хотя бы по бытовым условиям.

Прошел уже месяц с тех пор, как я живу в СИЗО (следственном изоляторе) № 5, и настало время подвести промежуточные итоги моих наблюдений за этим местом.

Камеры СИЗО больше похожи на очень отстойные больничные палаты или захолустный советский детский лагерь, только есть решетки на окнах и дверь всегда заперта.

Еда хуже, чем можно представить, да и дворы — заплесневевшие бетонные коробки не внушают ничего, кроме ужаса и отчаяния, они превзошли самые худшие ожидания. Труднее всего оказалось пережить разлуку с близкими, тоску по свободе и ограничения передвижения.

«Здесь вам не санаторий»

Обычно люди, сидящие здесь, недовольны очень многим, но высказать это недовольство боятся до ужаса, так как из-за жалоб их могут перевести в гораздо худшие условия. Даже если они осмеливаются жаловаться, начальство чаще остается глухо к их словам (в отличие от моих). На многие животрепещущие вопросы здесь есть один ответ: «Здесь вам не санаторий!»

Например: «У нас течет батарея, постоянно приходится подкладывать под нее контейнер, чтобы не затопило соседей снизу, меняем его каждый час». — «Здесь вам не санаторий».

Или: «У нас протек потолок, мы полночи бегали с ведрами!» — «Здесь вам не санаторий».

Прежде чем дальше топить дорогое СИЗО, я бы хотела оговориться, что и среди персонала есть гуманные люди, которые понимают, что заключенным и так живется несладко, и они правда стараются не усложнять наш быт.

Следственный изолятор

Многие люди в «Арсеналке» ненавидят меня за то, что я жалуюсь, — потому что жалуюсь я, а выговоры прилетают всем: сотрудникам, сокамерницам, и, видимо, руководству тюрьмы — щедрая ругань валится по шапкам вниз по этой иерархической лестнице.

Однажды в камеру вбежал незнакомый высокий мужчина в форме и наорал на меня: «Ну кто здесь жалуется бесконечно, аж до самой Москвы доходит?! Да нормальная там сантехника в семнадцатой камере, ну канализация без трубы, ну унитаз подтекает, но вы в настоящей тюрьме не были, где крысы бегают!»

Я отношусь с глубоким пониманием к амбициозным мечтам этого мачо — работать в настоящей тюрьме. Но ведь СИЗО и не должно быть настоящей тюрьмой — это лишь изолятор, где находятся люди под следствием, вина которых пока не доказана. Некоторые из них, впрочем, содержатся в этих условиях годами в ожидании хоть каких-нибудь следственных действий.

Задача изолятора, как признался мне сам начальник заведения, в том, чтобы не дать нам помешать следствию и вынесению приговора, а также обеспечить нашу целость и сохранность.

Не наказывать нас, вовсе нет! Вина многих людей здесь не доказана или весьма условна, а кому-то посчастливится выйти из этих стен с оправдательным приговором. И уж тем более в задачи такого изолятора не входит подвергать подследственных женщин лишениям и физическим мучениям.

Да, СИЗО не санаторий — но и не трудовой лагерь, чтобы заставлять заключенных обслуживать бесконечные протечки ветхой сантехники или покупать за свой счет инвентарь для уборки.

Наша «Арсеналка» — единственный следственный изолятор для женщин в Петербурге и всей Ленобласти. Мне уже поведали, что в мужском СИЗО «Кресты» созданы вполне современные условия. А у нас из достижений современной цивилизации — только детская площадка и аппарат УЗИ в гинекологическом кабинете.

Техника мытья с бутылкой

Что ж, вернемся к несанаторным, а точнее антисанитарным, условиям содержания. Корпуса сами по себе довольно ветхие: здесь царят разруха и бесконечный холод, во многих местах на потолках и стенах висит паутина и растет грибок.

Мытье из бутылки

Потолок в душе черный. Само помещение душа в таком состоянии, что сокамерницам оно навевает ассоциации с фильмами о концлагерях. Хорошо, что из заржавленных высоких трубчатых кранов течет вода — правда, не всегда горячая.

Во многих камерах стоят заготовленные бутылки с водой, на случай если отключат и горячее, и холодное водоснабжение, что бывает нередко. Значительно лучше состояние душей в медчасти, где я проживаю сейчас, хотя черный грибок тоже кое-где присутствует. В душ нас водят два раза в неделю, если нам везет и есть горячая вода.

Так как же здесь моются женщины, которым патриархальное общество навязывает щепетильную заботу о гигиене? Вечером мы наполняем пол-литровые бутылки, затем идем в туалет и «моемся» над унитазом.

Техника замысловатая. Опробуйте в домашних условиях. Сначала подмойтесь из бутылки (что вполне выполнимо), потом попробуйте вымыть ноги (что уже сложнее), а еще попробуйте вымыть подмышки (что для меня до сих пор является квестом), переоденьтесь, затем тщательно протрите за собой пол от всех капель воды, которые вы пролили мимо.

И все это необходимо сделать за шесть-восемь минут, если вы в восемнадцатиместной камере — как раз в такой я была в первые дни. В шестиместной вы можете себе позволить уже десять-пятнадцать минут. Ну и ваше время на «рандеву» с бутылкой не ограничено в камере, где содержатся всего двое.

Много болезненных вопросов возникает в камерах, где остро ощущается перенаселение. Например: «Можно ли сидеть на своем спальном месте, если тебе как новичку выделена верхняя кровать?»

Внутри самих камер считается, что сидеть на кроватях могут только владельцы нижних кроватей. В этот момент люди ссылаются на прецеденты, связанные с дежурными («Однажды тех, кто сидел на верхних кроватях, выкинули в коридор вместе с матрасами»). Или на то, что человек при появлении сотрудника СИЗО не успеет вовремя слезть и встать в подобающую позу «руки за спиной». Один из дежурных на корпусе объяснил этот запрет тем, что мы можем «помять белье на кроватях».

Тем не менее ни аппарат уполномоченного по правам человека, ни непосредственное начальство этого сотрудника не разделяют этого мнения. Они четко ответили мне, что сидеть на своем спальном месте после подъема, даже если оно расположено наверху, — можно.

Почему такой, казалось бы, глупый вопрос кажется мне столь важным? В густонаселенной камере — восемнадцать человек на тридцать пять квадратных метров. Давайте, расскажите, где в этих камерах притаились пресловутые четыре квадратных метра на человека, прописанные в правилах внутреннего распорядка, — в туалете, что ли? Нет там этого пространства, какие бы опровержения ни публиковала ФСИН.

В такой камере не по вине заключенных будет идти ожесточенная борьба за каждый клочок поверхности. И будет негласный запрет для новых людей присаживаться на чужие нижние спальные места, из-за чего жизнь новеньких, особенно пожилых, превращается в тяжелое физическое испытание.

В качестве «обряда инициации» новоприбывшей предлагают либо все время ходить по камере, либо сидеть на жестких деревянных лавках. Эксперимент: попробуйте весь свой день провести, не ложась и не садясь ни на что мягкое и выходя на улицу всего на один час. На улице, кстати, тоже нельзя ни на что присесть. Поживите так пару дней. Как ваша спина?

Бетонный мешок для прогулок

Надо отдать должное «Арсеналке»: право часовой ежедневной прогулки здесь никто не нарушает. И все же условия наших гуляний оставляют желать лучшего.

Теперь перенесемся во дворы, где я гуляла в первые недели заключения. Эти помещения без крыши на местном сленге называют «два на пять» — название соответствует точному размеру бетонного помещения с облупившимися стенами, на которые наляпаны пятна краски. По углам валяются окурки, из зелени только мох, растущий ближе к потолочной решетке, увитой колючей проволокой.

Теперь представьте, как во дворе два на пять метров, в центре которого стоит метровая грязнющая скамейка, гуляют восемнадцать женщин. Наше «гуляние» — это медленное перемещение по кругу в одну сторону, фактически в шеренге затылок в затылок. Еще можно немного постоять в углу, подставив лицо солнцу. Вот, собственно, и все.

У нас теперь инакомыслие — психическая болезнь?

Июнь 2022

В нашей пенитенциарной системе существует серьезная дискриминация людей с психическими расстройствами. И в каком-то смысле я рада, что мне довелось увидеть происходящее своими глазами, — для психоактивистки это огромный опыт. Теперь я смогу поведать вам о нем.

Из-за сильной депрессии, которую я пережила в семнадцать лет, я попала в психбольницу, а затем — на учет в районный психоневрологический диспансер. Не сообщайте врачам в государственных больницах о том, что у вас бывают мысли о суициде, если не хотите такого!

Лечение в ПНД меня никогда не устраивало, поэтому я много лет наблюдалась у частных специалистов, принимала медикаменты и ходила на психотерапию. И в какой-то момент добилась устойчивой ремиссии.

Со временем я снялась с учета в ПНД. Для этого пришлось пройти кучу тестов и собеседование с главврачом, а потом сделать то же самое повторно через год. Мою карточку отправили в архив в 2017 году.

Но после моего ареста ее снова оттуда подняли. Меня привели в наручниках в районный ПНД, где состоялась отличная беседа с участковым психиатром.

Она налила мне чаю и наорала на мою конвоиршу: «Это неправильно! Куда катится наша страна?! Это неправильно — сажать человека за такое! Что вы делаете?!» Доктор пожелала мне удачи, сказала, что подпишет за меня петицию и торжественно установила факт моей вменяемости.

Человек с биполярным расстройством абсолютно вменяем, кроме тех редких случаев, когда находится в острой фазе психоза — чего трудно добиться, когда заботишься о своем психическом здоровье примерно так же, как я. Люди с биполярным расстройством живут самой обычной человеческой жизнью: заводят семьи, работают врачами, учителями, госслужащими и даже психиатрами.

Тем не менее следователю Илье Проскурякову показалось недостаточно заключения врача из ПНД и пройденных мной прежде комиссий. Он настоял, чтобы меня отправили на судебно-психиатрическую экспертизу на целый месяц.

Обычно такую экспертизу назначают, когда есть серьезные сомнения в адекватности и вменяемости подозреваемого.

Я знаю крайне мало женщин из «Арсеналки», которых подвергли этому мероприятию. Так, одну из знакомых заключенных, обвиняемую в хранении наркотиков, отправили на трехчасовую экспертизу. Такая опция есть, и ее используют часто, но следователь сразу дал понять, что это не для меня. Возможно, это было сделано, чтобы максимально меня унизить, или для дополнительного давления — ведь экспертиза и ожидание ее результатов продлили мое заключение под стражей еще на два месяца.

Психбольница № 6

В июне меня отвезли в городскую психиатрическую больницу № 6, где я месяц жила под круглосуточным наблюдением камер и бесконечно проходила тесты и клинические интервью. Большинство тестов мне уже были знакомы.

Если жизнь меня к чему-то готовила, то, кажется, именно к этому. Три недели я раскладывала картинки по категориям, заполняла пустые пузырьки в комиксах, изображавших людей в конфликтных ситуациях, объясняла смысл жестов и пословиц. Я заполнила общий тест на выявление психических расстройств и беседовала с психиатром.

В беседах я старалась подчеркнуть, что имею устойчивые социальные связи, способна к эмпатии, состою в длительных неабьюзивных отношениях и нахожусь в устойчивой ремиссии. В палате вела себя спокойно и дружелюбно, общалась с другими подэкспертными.

Комиссия должна была ответить на вопросы о мотивах моего «великого преступления» и о способности осознать ответственность за него.

Полагаю, что ко мне применяли стандартные шаблоны криминалистической психологии, которые обычно используют, чтобы исследовать поведение воров, убийц, насильников и мошенников.

Вот так миролюбие и антивоенную агитацию легко и непринужденно встроили в перечень криминальных отклонений от условной законопослушной нормы.

«Ручки за спиной, встаем к стеночке»

Было ощущение, что люди в форме считают подэкспертных чем-то вроде объектов для собственного увеселения.

Когда меня только привезли в больницу, несколько сотрудников подглядывали за тем, как я переодеваюсь и моюсь. А после один из них, представившийся Петровым, пытался убедить меня, что такого не было, мне просто «показалось», а еще что сотрудники ФСИН «не имеют пола», поэтому могут наблюдать за нами в любой момент «по соображениям безопасности».

Ручки за спиной

Некоторые сотрудники не называли своих фамилий, также объясняя это «соображениями безопасности». Обращались к нам уменьшительно-ласкательно: «ручки за спиной», «встаем к стеночке». На «вы» нас называли нечасто — хотя это и прописано в нормативах ФСИН.

Когда нас выводили к врачам, сотрудники нередко подслушивали наши разговоры, вмешивались в них и смеялись. «У меня есть дубинка, на случай если ты будешь плохо себя вести», — можно было услышать и такие напоминания. Среди персонала были и адекватные люди, но скорее в виде исключения.

Медсестры убеждали меня, что мне не приносят ничего запрещенного безглютеновой диетой и что мне «просто показалось», что в супе плавают пшеничные макароны. Питание удалось наладить лишь благодаря моим друзьям и адвокату, засыпавшим жалобами СИЗО и высшие инстанции.

По свидетельству Ханны Арендт, первыми жертвами газовых камер в нацистской Германии стали именно «душевнобольные». Она считала, что отношение к индивидам с психическими расстройствами служит показателем гуманности общества, и в нашей пенитенциарной системе она явно оставляет желать лучшего.

Штамп о вменяемости

В заключение меня собеседовала внушительная комиссия из пяти врачей и одного «специального консультанта». Этот человек не присутствовал на комиссиях других моих сокамерниц и, кажется, приехал чуть ли не специально по моему делу. Он долго задавал вопросы, иронизировал над моим деянием («Да лучше б вы утащили из этого магазина что-нибудь…») и даже сделал мне пару комплиментов.

На следующий день меня вернули в СИЗО с отметкой в карте, что я вменяема и в медикаментозном лечении не нуждаюсь.

В СИЗО все настойчиво интересовались: действительно ли со мной все в порядке? Думаю, если бы комиссия установила мою невменяемость, это многим было бы на руку. Ведь тогда все мои жалобы, заявления и весточки в СМИ в одночасье превратились бы «в тыкву» и меня бы с облегчением записали в «источники, не заслуживающие доверия».

На следующий день после возвращения меня ожидало собеседование еще с одним психиатром, которая снова засвидетельствовала факт моей вменяемости.

Если честно, мне еще никогда в жизни не приходилось так часто и так успешно подтверждать свою вменяемость, как в эти три месяца. Мне как прошедшей огромный путь к ментальному благополучию, столь навязчивый интерес кажется оскорбительным.

Из материалов дела

Маленький штамп о невменяемости очень сильно влияет на статус человека в пенитенциарной системе. На его основании суд может вынести решение о принудительном лечении в закрытой психбольнице тюремного типа. Содержание в таком месте часто оказывается гораздо хуже обычной тюрьмы. «Невменяемого» заключенного могут лишить любых прав (например, свиданий с близкими и переписки), сославшись на его неадекватность. Кроме того, у принудительного лечения нет срока — врачебная комиссия может продлевать содержание в больнице до тех пор, пока считает пациента «опасным для общества».

При этом психическое расстройство не считается основанием для какого-либо смягчения условий заключения — например, для изменения меры пресечения. Хотя нечеловеческие стрессовые условия могут спровоцировать обострение расстройства.

Никакой дополнительной помощи и заботы люди с психическими нарушениями, оказавшиеся на месяцы или даже годы под стражей и следствием, не получают. Системе ФСИН наплевать на душевное здоровье подопечных. В психиатрической экспертизе работает большой штат психиатров и психологов, которые даже людям в состоянии психоза заявляют: «Мы здесь не лечим!»

«Вам просто кажется»

Июль 2022

Мне очень повезло не оказаться в СИЗО в состоянии острого психоза. Но на экспертизе я встретила куда менее удачливого человека. Ее история в очередной раз напомнила мне о важности психопросвещения в нашей стране.

Ее зовут Н. (я не знаю, как она отнесется к тому, что я поведаю ее историю, поэтому я скрою ее имя). Н. — мудрый, доброжелательный человек, имеющий три высших образования, свою фирму и двоих взрослых детей. Несколько месяцев назад с ней случилась большая беда.

После перенесенного ковида и смерти близкого человека у нее начался психоз. Она погрузилась в эзотерические идеи, ощущала себя сверхчеловеком, пыталась уехать в монастырь. В таком состоянии Н. поссорилась с родственницей и совершила тяжкое преступление, сама не ведая, что творит. Она ничего не знала о психических расстройствах и о том, что никто от этого не застрахован. А также о том, что обращаться к врачам не стыдно, поэтому она вовремя не смогла получить помощь, о чем теперь сожалеет без меры.

Н. оказалась в СИЗО с тяжелой статьей и в самом уязвимом состоянии. Она попала в тесную камеру с большим количеством агрессивных тяжелостатейников, где над ней издевались, подвергали физическому насилию и травле. Однажды я уже видела ее мельком на «Арсеналке», когда заходила к стоматологу. Женщину заперли в «стакане» и длительное время держали там одну. Тогда я мельком услышала переговоры врачей: они собирались «вколоть ей еще галоперидола». Она жаловалась врачу на то, что ее избили, а медработница убеждала ее в том, что она как-то «не так себя ведет», раз ее так часто бьют.

Н. перевели в более спокойную камеру, но держали на «Арсеналке» больше месяца и лишь потом отвезли в психиатрическую больницу им. Скворцова-Степанова. Там она провела всего пару дней, и ее даже толком не успели осмотреть врачи.

После этого ее отправили на экспертизу в психиатрическую больницу № 6. Там женщине назначили лошадиную дозу аминазина. Причем названия препаратов ей не сообщали очень долго.

В больнице № 6 я вновь увидела ее и смогла наконец познакомиться и немного поддержать. На тот момент Н. еле передвигалась из-за действия препаратов, бóльшую часть времени она могла только лежать. Она думала, что ее жизнь закончилась и что таблетки бесповоротно превратят ее в овощ. А что еще можно думать, когда ты даже не слышал о том, что такое нейролептики, и не представляешь, как жить с психическим расстройством?

«Мы здесь не лечим!»

Я много рассказывала Н. о том, что психиатрический диагноз — это не приговор, что с ним можно жить полноценно, если подобрать подходящее лечение. Она была очень благодарна, ведь ей больше никто этого не говорил. Я не врач, но у меня впечатление, что произошедшее с ней похоже на острую манию и психоз.

Я убедила Н. обсудить с врачами лечение другими, современными нейролептиками. Ведь у нее есть средства и родные могли бы подвезти любые препараты в больницу. На это ей было сказано: «Мы здесь не лечим!» Хорошо, что удалось уговорить врача снизить дозу препарата.

После экспертизы Н. ждет возвращение в СИЗО со штампом о невменяемости, а значит, дискриминация и издевательства других заключенных, которые только и ждут повода сорваться на того, кто на них не похож.

Ее ждут высказывания сотрудников о том, что она выдумывает проблемы и что все плохое ей «просто кажется». Потом ее могут направить на принудительное лечение. Даже несмотря на то, что заявительница — ее близкий человек — забрала заявление, потому что осознала, что Н. была «не в себе».

Н. даже не узнает, каковы результаты ее обследования и что происходит с ее психикой. Все медицинские документы об обследованиях в ГПБ № 6 считаются собственностью суда и следствия, их копии не предоставляют даже самому объекту этих исследований.

Пытка голодом

9 августа 2022

Прав у заключенных не так много. Одно из них — право на трехразовое питание, в некоторых документах оно даже формулируется как «право на трехразовое горячее питание». В отношении меня это право регулярно нарушается уже на протяжении четырех месяцев.

В СИЗО под конец июля стали худо-бедно справляться со своими обязанностями, но в понедельник меня безо всяких реальных причин этапировали в изолятор временного содержания Василеостровского района «для ознакомления с материалами уголовного дела».

В изоляторе постоянно проходят прокурорские проверки. Сотрудники прокуратуры наклоняются к кормушке камеры и участливо спрашивают: «Есть ли у вас жалобы?»

О да! Жалобы имеются! Я объяснила, что этапирована туда, где нет жизненно необходимой мне безглютеновой диеты. Представитель прокуратуры возразил, что «вроде как вчера все там уже договорились» о том, чтобы мне разрешили принести передачку в день поступления.

Несъедобная еда

О, какое великодушие! Только почему обязанность по обеспечению меня трехразовым питанием уже четыре месяца перекладывают на моих друзей? Государство забирает меня у моих друзей из-за жалких пяти бумажек, да еще и наказывает их финансово.

Мое этапирование в изолятор — зашкаливающее по своей тупости и жестокости мероприятие. Есть единственное пенитенциарное учреждение, «Арсеналка», которое более или менее справляется с этим самым базовым правом заключенного — правом на трехразовое питание. И вот меня из этого места переводят на неделю туда, где такой диеты в нормативах нет, кухня и ее сотрудники не готовы к ее организации.

Причем все остальные задержанные в Петербурге по моей статье знакомятся с материалами дела прямо в СИЗО, и только меня отправили сюда, в изолятор, в котором в апреле я похудела до сорока шести килограммов.

Один день в СИЗО

Август 2022

Меня часто спрашивают, как проходит мой день, а я не могу толком об этом рассказать: подробности быта не пропускает цензура, да и все происходящее уже кажется мне чем-то само собой разумеющимся.

Обычно я просыпаюсь задолго до подъема, и причин тому очень много:

— болит живот,

— я чувствую давление в груди, мне тяжело дышать от духоты,

— очень громко кричат чайки, приветствуя солнце (на территории «Арсеналки» их огромное количество),

— гавкают сторожевые собаки (они все очень милые, но, кажется, в это время требуют то ли еды, то ли прогулки),

— ужасно болит все тело от решетки, на которой я сплю. Матрас тонкий, около пяти сантиметров, и железная решетка кровати весьма ощутима.

Какое-то время я лежу и пытаюсь заснуть, а потом встаю и заправляю кровать. Моя верхняя койка заправляется определенным образом — простыней наружу. Пододеяльники в СИЗО запрещены, поэтому спим мы, как в поезде, только одеяло особенное — капец какое колючее.

Затем я умываюсь и расчесываюсь. У нас в камере есть маленькое зеркало. Я не большой любитель смотреться в зеркало, но после месяца его отсутствия ценю эту возможность. За несколько месяцев в заключении у меня появилось много седых волос — чувствую себя Руж из «Людей Икс». Я разглядываю в зеркало седые волосы и ценю каждый из них, но, признаться, немного волнуюсь, что могу не понравиться Соне, когда выйду.

Потом в коридоре кричат: «Девчули, завтрак!» Нам открывают кормушку — прямоугольное окно в двери камеры размером с большой лист бумаги, — и мы должны как можно скорее поставить туда две тарелки и два пластмассовых ведра: одно под чай, другое под молоко.

«Телевизор, родненький!»

Моя соседка просыпается к завтраку, и первое, что она делает, — включает телевизор с выражением на лице «телевизор, родненький!». У меня в тюрьме много занятий, а вот у остальных заключенных их фактически нет, так что телевизионная зависимость — явление распространенное.

Раньше я была счастлива, что в моей камере не работает телевизор, так как к нему не было антенны. Но новая соседка придумала, как сделать антенну из старого провода для радио, и телевизор, к моему великому ужасу, начал показывать. Хорошо, что он показывает всего четыре канала: это «Дисней», «Ю», «Суббота» и «78». Так что завтрак проходит под мультик «Чип и Дейл» или под украинское шоу «Хата на тата» — удивительно, что его вообще сейчас транслируют.

Потом мы с сокамерницей Олей по очереди убираем камеру — моем пол и санузел. У нас в камере нет принуждения: убираемся, когда есть силы и возможность. После этого соседка выключает телевизор, а я начинаю отвечать на письма, рисовать, писать заявления или обращения. У меня уходит по две-три гелевые ручки в день (шариковые не использую, так как нагрузка на пальцы от них больше). Иногда я надеваю специальный напульсник, чтобы рука не уставала очень сильно.

Время, когда в камере не работает телевизор, — мое любимое. Мой идеал — ноль телевизора в день, но Оля хочет, чтобы он работал всегда, даже когда она его не смотрит, и с ним же засыпать. Поэтому приходится договариваться: полдня соседка скучает без телевизора, а я полдня страдаю с телевизором, но на минимальной громкости.

Близится время проверки — около десяти утра. Мы с соседкой убираем все вещи со всех поверхностей и выставляем на стол посуду. Когда я жила в камере с множеством обитательниц, мне внушали, что к проверке нужно делать неизмеримо больше — например, вынимать все бумаги и книги из отделений стола, поправлять баулы (сумки под кроватями, где хранятся вещи), разглаживать простыню на кровати… Но оказалось, что все это никого не волнует.

Дежурные сотрудники по очереди открывают все камеры этажа. Когда открывают нашу камеру, то мы должны выйти, держа руки за спиной. Дежурная по камере (это либо я, либо соседка) сообщает: «Камера 302-я, содержащихся в ней двое, дежурная Скочиленко». Затем в камеру заходит галерная — сотрудница в форме с огромным устрашающим деревянным молотком (напоминает молот Тора, никак не меньше). Она простукивает этим молотком все поверхности и заглядывает в шкафы. Никак не пойму, что они там ищут таким методом: пока ни разу ничего подозрительного не находили.

Затем галерная выходит из камеры и спрашивает, есть ли у нас жалобы, вопросы или предложения, и записывает их карандашом на лакированной деревянной табличке. Кажется, что этот молоток и табличка используются здесь с начала прошлого века. Потом нас спрашивают, идем ли мы гулять, и объявляют время прогулки. Раньше нашу камеру проверяли одной из первых, и мы шли гулять сразу, а теперь нас проверяют почти последними и водят гулять после обеда, в самую жару. Из-за проблем с сердцем я переношу жару довольно плохо.

После проверки меня могут вызвать в следственный кабинет. Инспекторша подходит к глазку камеры и громко говорит: «Скочиленко!» Я радуюсь, потому что это означает, что пришел адвокат. Я становлюсь лицом к стене, подняв руки вверх и прислонив их к стене ладонями наружу, пока инспекторша прощупывает мою одежду. Затем она потрошит всю кипу моих документов, просматривая каждую бумажку с обеих сторон. Если какие-то бумаги не относятся к следственным действиям, мне придется оставить их в камере. Я иду по улице, держа руки за спиной.

Я люблю идти до следственного. По дороге можно увидеть местных котиков, которых здесь великое множество. Они все упитанные и лоснящиеся. Полудикие. Однажды видела, как один кот поймал голубя и долго носил его в зубах. По ночам слышно, как коты дерутся и кубарем катаются по асфальту.

Я снова захожу в здание и ищу кабинет, в котором меня ждет моя адвокат Яна Неповиннова. Встреча с Яной всегда поднимает мне настроение! Она очень заботливый и позитивный человек, предприимчивый и внимательный, а также удивительно смелая. Мы обсуждаем дело, я говорю разные вещи, которые хочу передать родным. Яна приносит мне публикации в СМИ, приветы от знакомых, фотографии родных или моих кошек… Недавно Яна приносила мемы, присланные читателями моего телеграм-канала, и я много смеялась. Я могу смотреть на все это лишь несколько минут, потом Яна заберет все с собой, потому что передача корреспонденции через адвоката запрещена.

Мы собираем мемы и документы, внимательно следя, чтобы я не захватила ничего лишнего. Около камеры меня снова досматривают: вынимают из папки каждую бумажку и рассматривают с обеих сторон.

Потом обед. После обеда я снова пишу письма, обращения или рисую. Иногда в это время ко мне приходят разные делегации — разбираться с жалобами по поводу условий моего одержания — из общественной наблюдательной комиссии, из комиссии по правам человека, начальники разных отделов СИЗО…

Эти визиты всегда неожиданны и обычно выглядят так: в камеру вваливается куча людей в погонах, а я должна стоять, сложив руки за спиной. Теряются все слова, и защитить свои интересы в такой момент крайне трудно. После я часто переживаю, что не сказала чего-то важного, где-то не отстояла свои границы.

Иногда сотрудники прямо-таки вклиниваются в разговор, стараясь перевалить ответственность за нарушения на меня:

«Вы говорите, что не получали питания, — а вам привозили продукты ваши друзья?»

«У вас сейчас болит сердце — а как часто вы ходили к врачам на воле, какого года ваши последние документы об этом?»

«Борщ ваш готовят не в отдельной посуде — а вам что же, было после него как-то плохо?»

Такой разговор оставляет довольно неприятный осадок.

Иногда после обеда выводят к врачам, если я написала об этом заявление с вечера, а лучше — несколько заявлений в разные дни, — и если врач на месте. С медсанчасти попасть к врачам намного проще, чем если живешь на корпусе, где я была в мае. Говорят, что банально не хватает сотрудников, чтобы водить всех желающих. Выбор врачей небольшой: дерматолог, нарколог, психиатр, гинеколог, терапевт и стоматолог, который только удаляет зубы, а не лечит.

Вечер с соседкой

Мечты о вилке и йогурте

Где-то после обеда нас ведут гулять в бетонный двор три на пять метров.

Я бегаю кругами по двору, делаю упражнения — те, на которые хватает сил, если мне не слишком плохо. Иногда пою. В бетонном дворе хорошая реверберация, и голос звучит отлично. Я знаю наизусть песни из диснеевских мюзиклов и иногда читаю заключенным свои тексты — особенный восторг вызывает мой текст «» у арестованных по статье 228.

Потом я просто лежу и загораю на скамейке. Я закрываю глаза и представляю, что я валяюсь на золотом песке, а рядом в самом соблазнительном купальнике самая горячая красотка на свете — моя Соня. Примерно в этот момент доносится лязг ключей — это означает, что прошел час, и нас забирают обратно в камеру.

Мы возвращаемся в камеру, и соседка бежит к телевизору. А я снова сажусь за письма. Писать под телевизор крайне сложно, но я уже почти привыкла. С тоской и чувством вины поглядываю на целый баул бумажных писем, ведь ответить у меня получается чаще всего только на ФСИН (письма, отправленные через электронный сервис «ФСИН-письмо»), да и то с большим опозданием.

Перед ужином телевизор выключается, я пишу письма в тишине и просто радуюсь. Потом нам приносят ужин. Нужно дать три тарелки: в две складывают кашу или картошку, в третью — рыбу и несколько раз в месяц — маринованные помидоры, которые здесь очень любят.

После ужина могут принести передачку. Пакеты с передачами пропихивают в кормушку. К ним прилагаются два листа с перечнем принесенных продуктов. Нужно быстро, за три минуты, проверить наличие всего из списка, и подписать — «Передачку получила полностью». Больше всего в передачах я люблю именно эти листы, на которых мои любимые люди моим любимым почерком составили список продуктов — и именно их, к сожалению, приходится отдать.

Еда сейчас не вызывает у меня светлых чувств. В моей жизни были голодные времена, когда я за эту буханку безглютенового хлеба продала бы душу. Я бывала голодной художницей и радовалась, когда удавалось купить кусочек сыра. Но теперь я злюсь, если прислали слишком много. Все не влезает в холодильник, и часть продуктов испортится.

В неволе я совсем перестала ценить еду и вещи. Впрочем, есть вещи, которым я была бы очень рада. Во-первых, я мечтаю поесть вилкой. Еще хочу приготовить себе что-то самостоятельно на плите. Съесть безглютеновый хлеб не просто так, а с кусочком сливочного масла. Или выпить йогурт! Если говорить об экзотических блюдах, то я бы хотела съесть безглютеновую пиццу или, скажем, авокадо. Но больше всего на свете мне хотелось бы жареной картошки! Ни одно из этих блюд нельзя получить в СИЗО.

После ужина соседка смотрит «Зачарованных» и «Сверхъестественное», а я пишу письма и между делом предсказываю, как будет развиваться сюжет сериала. Иногда мы договариваемся посмотреть вместе полнометражный мультик по каналу «Дисней». Я обязательно пла́чу в конце, когда добро победило.

Потом вечерняя проверка по тому же сценарию. В один из будних дней мне вручают новые стопки писем.

Нам переключают свет на ночник, который горит ярче, чем дневной свет, желают доброй ночи и закрывают в камере. Соседка продолжает смотреть «Сверхъестественное», а я читаю свежие письма и делаю пометки, что стоит написать в ответе. Это мой самый любимый момент дня. Потом я моюсь из бутылки и ложусь спать на самую неудобную кровать в мире.

Все дни в СИЗО проходят одинаково, с небольшими вариациями — иногда я уезжаю в суд, иногда вместо выезда у меня ВКС (видеоконференция по апелляции). По четвергам с утра у нас забирают белье в стирку, а по вторникам или средам «приносят магазин».

Двери камеры

Здесь есть магазин, но сходить в него нельзя. Можно только написать список того, что хочешь заказать, сдать его в воскресенье вечером, а заказ принесут во вторник в черных пакетах. Деньги снимают с личного ФСИН-счета заключенной, который близкие должны регулярно пополнять. Товары не всегда есть в наличии, каждый месяц список становится короче, а цены в нем — выше. Как вам ведерко с шестью солеными огурцами за 374 рубля?

По средам и субботам — банный день: нас закрывают в душе на полчаса.

Несколько раз в месяц в разные дни в нашей камере устраивают обыск. Он проходит с разной степенью «божескости» — в зависимости от исполнителей. Иногда все вещи выкидывают прямо на пол, заглядывают за все шкафы, под матрасы, выскребают пыль из щелей между половицами.

Среди запрещенных предметов, которые могут изъять при обыске: стирательные резинки, цветные карандаши, лекарства без письменных разрешений на них, рисунки, заточенные ложки, не одобренные цензором книги, пластиковые стаканчики, четки, самодельные карты и игральные кости. Слышала, что в одной камере изъяли нарисованный на картонке смартфон. Иногда сотрудники просто аккуратно смотрят вещи, и мы подписываем документ, что претензий к обыску не имеем.

Есть дни, в которые я занята ручной стиркой. Есть дни, в которые нахожу время почитать что-то, кроме писем. Каждый вечер перед сном я медитирую. Люди часто делятся со мной в письмах разными техниками медитации. Я с удовольствием пробую их все.

Пытка холодом

9 сентября 2022

Не удивляйтесь названию: оно вдохновлено мемуарами Валерия Сендерова, которые прислал мне в переписке один уважаемый пенсионер. Сендеров — советский диссидент, которого отправили в лагерь за веру в Бога, и бóльшую часть заточения он провел в карцере. В те времена холод действительно использовали в качестве инструмента пытки. К женщинам в моем следственном изоляторе таких пыток не применяют — по крайней мере, специально.

Холод в СИЗО — скорее следствие общего наплевательского отношения к подследственным и отсутствия презумпции невиновности. «Преступницы мерзнут? И что же с того? Здесь вам не санаторий!»

Как бы рассказать вам про холод в СИЗО? Наверное, начну с того, что я ощутила его практически сразу, когда только приехала сюда в апреле. В камере на восемнадцать человек были круглосуточно настежь открыты два больших окна (говорят, что даже в зимнее время года), а батареи еле-еле обогревали помещение. Камеру проветривали постоянно, потому что старшей чудились неприятные запахи от… людей. Я жаловалась на холод, но мне быстро объяснили, что всем первые пару недель было очень холодно, но постепенно привыкали. То есть никого ситуация не устраивала, но каждая должна была подчиниться воле старшей, чтобы не подвергнуться травле. Не будем забывать, что старшую по камере назначили оперативники, так что давление на новеньких, возможно, имело место.

Реальная возможность согреться была только у тех, кто спал на нижних кроватях: люди сидели на них по двое-трое, накрывшись куртками. На нижние кровати женщинам разрешали брать наполненные горячей водой бутылки. По ощущениям они напоминают тепло человеческого тела. Кто-то говорит, что это вызывает привыкание, так что некоторые женщины постоянно спят с бутылками в обнимку. Мне, как новенькой, тогда выделили верхнюю кровать, где такой возможности не было.

В моей нынешней камере на двоих теплее, чем во многих других. Она маленькая и нагревается быстро. Окно мы стараемся открывать пореже. Тем не менее и здесь бывает чудовищно холодно, особенно до начала отопительного сезона в октябре. Само здание тюрьмы старое и чрезвычайно ветхое: сквозит изо всех щелей, везде промозгло и сыро.

Хотя у нас пластиковое окно со стеклопакетом, никто не переводит его в зимний режим, а резина на створке форточки прохудилась. Чудовищный сквозняк проходит через щели металлической двери, через отверстие кормушки и через открытый глазок. Хóлода добавляет обилие металлических предметов: железная скамейка, стол, железная двухъярусная кровать. Холод металлической кровати делает ночной сон крайне тяжелым. В какое бы количество одежды я ни куталась, чувствую животом и спиной ледяные прутья решетки кровати сквозь тонкий матрас. Колючее одеяло совсем тонкое, и его нельзя заправлять в пододеяльник. Пододеяльники запрещены, потому что считается, что заключенный может на них повеситься. Иметь второе одеяло тоже запрещено. Женщины, у которых оно все-таки есть, тщательно прячут его после подъема, чтобы не отобрали на внезапном обыске.

Что, спросите вы, может сделать заключенная, имея на одно одеяло больше? Ответ прост: согреться и не чувствовать себя совсем уж плохо.

Два раза в год женщины в СИЗО сдают несезонные вещи в баульную, то есть на склад. В камере разрешают хранить только пятьдесят кг вещей, круглогодично держать у себя все нельзя.

Когда начались осенние дожди, я чудовищно замерзла, но мне понадобилось несколько дней, чтобы добиться похода за теплой одеждой! И мне еще повезло: соседка не могла попасть на склад несколько недель. Причина проста: на выводы женщин на баульную не хватает сотрудников.

Сплю я теперь примерно так: лосины, двое носков (тонкие и теплые), футболка, термокофта, две кофты сверху, плюс еще один слой — теплая пижама-кигуруми. На пижаму я надеваю теплый халат, накидываю на голову два капюшона и укутываюсь, как в кокон, в простыню с одеялом. И все равно бывает холодно. Ощущение, как будто спишь ночью в палатке в лесу — только без спальника и костра.

Проблему с холодом осложняет холодное или еле теплое питание, которое мне приносят. Еще тут часто не бывает горячей воды. Но даже когда она есть, сначала из крана бежит холодная вода, и нужно ждать минут десять, пока она нагреется. «Летняя профилактика», когда отключают горячую воду полностью, здесь почему-то длилась больше месяца.

А ведь еще только осень, и я пока не почувствовала настоящего холода, который, по словам местных, начинается зимой.

Сказка о принцессе Зайке

12 сентября 2022

Огромное впечатление произвела на меня переписка с девочкой младшего школьного возраста Оксаной. Она пишет мне с первого дня моего заключения и обращается с таким сочувствием и участием, которого совсем не ожидаешь от человека ее возраста.

Для Оксаны я сочинила сказку о принцессе Зайке и кошечке Пус-Пус, чтобы максимально деликатно и бережно рассказать о том, что со мной происходит.

А Оксана нарисовала к ней талантливые иллюстрации. Оксана и сама придумывает мне сказки. Рассказывает о своих игрушках или о том, как прошел ее день, а недавно ее кошка родила котят! Иногда Оксана передает мне приветы от мамы, с которой я однажды была задержана на антивоенном митинге.

Обложка для сказки, нарисованная Оксаной

Жила-была принцесса Зайка. Точнее, она была бы принцессой, если бы власть в ее королевстве не захватил злой король Золото. Ему всегда было мало власти и богатства, сколько бы власти и богатства ни принесли ему его министры…

И вот однажды он решил пойти войной на соседнее королевство в надежде, что там власти и богатства будет достаточно. И хотя жители королевства были миролюбивы и не очень хотели воевать, они уже привыкли жить под властью тирана и страшно боялись его гнева. К тому же злой король Золото пригрозил заточить в высокую башню любого, кто скажет хоть слово против, и сидеть в такой башне предстояло десять лет.

Принцесса Зайка и сама очень боялась — так, что у нее дрожали лапки и маленький хвостик, но она страшно переживала за жителей соседнего королевства. В соседнем королевстве у нее были друзья — такие же миролюбивые зайцы, как и она, и их маленькие беззащитные зайчата, которые никому не сделали ничего плохого…

Возлюбленная Зайки — пушистая фея-кошка Пус-Пус — уговаривала свою зайку сидеть дома и никуда не высовывать длинные уши. Но Зайка не послушалась — она верила, что если убедить всех жителей в том, что война — это плохо, то воевать будет некому и все начнут обниматься и дружить. Принцесса Зайка собрала всю свою смелость (которой у зайцев не очень много), пошла в лавку к бакалейщику и приклеила слово «Против» прямо под лотком с капустой. Это тут же заметили злые колдуны — приспешники короля Золото, схватили бедную Зайку, посадили ее в высокую башню и даже еды ей не давали. В обед ей приносили краюшку черного хлеба.

— Но ведь хлеб зайкам нельзя, их надо кормить морковкой! — сокрушалась пушистая фея-кошка по имени Пус-Пус.

Горько плакали все друзья Зайки, которых было почти четверть королевства. Горько плакала прекрасная кошка Пус-Пус! И когда слезы Пус-Пус иссякли, к ней пришла идея, как можно было бы спасти Зайку. Она вытерла остатки слез и отправилась на своих мягких лапках к другу принцессы зайки — доброму министру Пушистру, чтобы переговорить с ним об общем деле…

Принцесса Зайка тоже сначала долго плакала в своей башне. Ей было грустно, что она не сможет увидеть Пус-Пус и всех своих друзей, а еще она не сможет помочь зайчатам из соседнего королевства. Но потом ей в голову тоже пришла одна идея. Она попросила ручку и немного бумаги у стражников и принялась писать заявления.

Министр Пушистр, лучший друг Зайки, тоже был убит горем и хлюпал своим пушистым носом, когда в его дверь постучала Пус-Пус.

— Мы должны спасти Зайку! — закричала фея-кошка. — Нам нужно рассказать всем людям и животным на свете, что Зайка в башне!

— Ну а потом что? — недоверчиво спросил министр Пушистр. — Башня заперта, окно есть только на самом верхнем этаже, она охраняется стражниками, а внутрь пропускают только колдунов, ведьм, волшебников и волшебниц.

— Все равно! — не унималась Пус-Пус, — Мы напечатаем новости про Зайку во всех газетах, в которых сможем! Одна голова хорошо, а двести пятьдесят две — лучше!

Не успела Пус-Пус закончить свою мысль, как в дверь постучали. Это были застенчивый ежик Женя и ежиха Катя. Каждый из них толкал носом по маленькой копеечке.

— Это для Зайки! Мы долго копили на путешествие, но теперь все границы закрыты из-за войны, и мы решили помочь Зайке. Не пропадать же добру!

Следом за ежами прискакали лягушки и тоже принесли небольшую денежку:

— Это чтобы Зайке купили морковки, а то ей нельзя там одним хлебом питаться, — проквакали лягушки.

Прилетела и стая птиц, и каждая из них несла в клюве по серебряной побрякушке.

— Вот это да! — воскликнул добрый министр Пушистр, — теперь нам даже на то, чтобы нанять волшебника, хватит. Он сможет пойти в башню, встретиться с нашей Зайкой, а еще подать прошение, чтобы принцессу Зайку больше не кормили хлебом, а дали ей морковки.

Принцесса Зайка и сама уже писала в башне заявление, чтобы ее обеспечили едой для заек. Заявление долго не хотели принимать стражники, но потом им все же пришлось это сделать. Ведь, по законам королевства, заявления обязаны принимать! Заявление сработало, и через несколько дней Зайке принесли настоящей морковки. Она съела ее с большим удовольствием, несмотря на то что от хлеба у нее очень болел живот. В этот момент в дверь постучали.

— Принцесса Зайка! К волшебнику! — раздался равнодушно-грубый голос стражника.

Зайку пригласили в небольшую камеру, где ее ждал Волшебник, которого наняли ее друзья. Волшебник рассказал Зайке, что придумала Пус-Пус и четверть жителей королевства.

— Тебе будет приходить много писем от твоих друзей, а еще заявления, жалобы, ходатайства и обращения. В какой-то момент места в башне не хватит. Когда их наберется достаточное количество, спускайся по ним вниз, там мы тебя и встретим!

С этого дня в башню стало приходить очень много писем, друзья Зайки закидывали башню жалобами и заявлениями так яростно и быстро, что колдуны не успевали их проверять и тонули в них в своих кабинетах.

Сама Зайка тоже строчила жалобы в своей маленькой зарешеченной комнате и скидывала их вниз из своего окна, под которым росла настоящая гора из бумаг. Об этом начали писать во всех газетах, и историю Зайки узнали даже люди в соседних королевствах. Денег на помощь Зайке стекалось столько, что, кроме Волшебника, наняли еще и Волшебницу, которая тоже навещала Зайку в башне. Меж тем гора заявлений и писем стала такой большой, что о ней узнал и сам король Золото:

— Запретить! — гневно закричал он. — Запретить все письма, жалобы и заявления!

— Но мы не можем! — испуганно отвечали министры, — Чтобы написать письмо или заявление, каждый житель должен опустить в казну свою копеечку. Если мы их запретим, то богатства и власти станет меньше, а не больше!

Король Золото очень злился, но не мог ничего поделать и просто копил свою злость внутри.

В это время для принцессы Зайки собрали такую гору писем, что она достала до окна в ее камере. Волшебник и Волшебница стали произносить заклинание, чтобы гора писем не рассыпалась, а стояла крепко, как лестница. Храбрая принцесса Зайка вышла из окошка и спустилась вниз по горе писем, жалоб и заявлений, который написали сама Зайка и ее друзья — старые и новые, в том числе ее подруга по переписке О. и ее мама! Принцесса Зайка спустилась по горе писем прямо в мягкие лапы феи-кошки Пус-Пус.

— Моя Зайка! Никому тебя больше не отдам! — мурлыкала счастливая фея Пус-Пус.

Потом Зайка долго обнимала всех своих друзей и долго плакала счастливыми слезами от того, что ей не надо больше сидеть в башне.

А король Золото так злился, что лопнул от злости, потому что не умел иначе выражать свои эмоции. И война тут же прекратилась, потому что кроме короля Золото в этом королевстве никому больше не хотелось воевать.

Тогда жители королевства предложили принцессе Зайке стать новой королевой, но она отказалась и заявила жителям:

— Король Золото правил так давно, что все уже позабыли о том, что в нашем королевстве не было монархии, а каждый житель королевства был королем, королевой, принцессой или принцем, и каждый мог повлиять на то, что происходит в стране. Давайте отныне снова будет так!

Так оно и было. Каждый житель королевства стал королем, королевой, принцессой или принцем, а потом они устроили честные выборы, где каждый мог голосовать. Было много кандидатов, но победил министр Пушистр, и он стал главным министром королевства и решал важные проблемы совместно со всеми королевскими особами. А принцесса Зайка и фея Пус-Пус жили долго, мирно и счастливо и даже поехали вместе в большое путешествие!

Письма для принцессы Зайки

Все можно пережить, если…

Октябрь-ноябрь 2022

Основа терапии биполярного расстройства — таблетки: нормотимики, нейролептики и антидепрессанты. Схема лечения подбирается индивидуально, с учетом симптомов и особенностей конкретного пациента. Индивидуальный подход, как вы уже догадались, — не сильная сторона тюремных врачей. Так что мы привлекли частного психиатра, на что я имею полное право. Об этом праве мало кто знает, и на практике реализовать его очень трудно. В моем СИЗО, насколько знаю, ни к кому не приходили частные врачи.

Для этого пришлось собрать кучу документов — договор с клиникой, медицинский диплом, разрешение от следователя, потом согласовать встречу с медчастью СИЗО…

За месяц нам удалось решить эту задачу, и ко мне пришел Антон Костин — потрясающий врач и специалист как раз по биполярному расстройству. В своей свободной жизни я не смогла бы оплатить прием этого доктора, как и современные медикаменты, которые он мне назначил.

В августе психиатр отметил у меня гипоманию, которая уже шла на спад. Он выписал мне нейролептик и нормотимик, которые я не стала пить. Но уже в сентябре мне пришлось изменить решение, потому что фаза сменилась на депрессивную. В тот момент доктор Костин поменял место работы, так что нам пришлось заново собирать документы.

К октябрю меня почти парализовало от тяжелой депрессии. Раньше я думала, что нет ничего хуже депрессии, но хуже депрессии — депрессия в тюрьме.

За прошлые годы я подобрала множество способов, которые помогали мне переживать спады.

Пункт первый: комфортная атмосфера — пожалуй, это не самое точное определение тюрьмы.

Пункт второй: прогулки на свежем воздухе — но не в бетонной коробке три на пять метров.

Пункт третий: физические упражнения — но в моей камере так мало места, что невозможно даже развести руки в стороны.

Пункт четвертый: близкое общение и поддержка родных — но мне долгое время запрещали даже звонки по телефону.

Пункт пятый: психотерапия — как вы поняли, с этим тоже были проблемы.

И, конечно, антидепрессанты.

Антон Костин наконец выписал мне рецепт, но я отнюдь не сразу смогла им воспользоваться. Все консультации с врачами в СИЗО проходят под надзором медицинских сотрудников изолятора. Так что нас подслушивала местная психиатрша. С ней у меня отношения не сложились. Эта женщина могла наорать на меня, просто встретив в коридоре. Я слышала, как она при всех обсуждает своих пациентов, называя их «психи», и хвастается, как ей нравится заламывать людей в психозе и вкалывать им галоперидол.

Не знаю, из личной неприязни или раздутого чувства собственной важности, но она заявила, что не согласна с назначением Костина и намерена лечить меня самостоятельно. При этом психиатр СИЗО может выписать лишь те препараты, которые есть в наличии, — вероятно, тот самый галоперидол. Мне снова пришлось побороться за право на независимое лечение.

За мою историю болезни случалось всякое. Иногда мне банально не хватало денег на таблетки, иногда врачи что-то путали в рецептах, иногда в ближайших аптеках не было необходимого, а ехать дальше у меня не было сил. Но с таким количеством препятствий на пути к лечению я еще не встречалась.

Антидепрессанты дошли до моей камеры лишь к ноябрю. Никогда еще я так не радовалась пачке таблеток! Схема лечения была мной испробована раньше, так что состояние довольно быстро стало улучшаться. Наконец я начала нормально высыпаться, находить небольшие радости в жизни и перестала погружаться в отчаяние.

Люди спрашивали меня: как ты держишься?

Секрет прост: все можно пережить, если правильно подобрать антидепрессанты.

Этапирование

12 ноября 2022

Пожалуй, опыт судов для меня — один из самых травматичных за все эти месяцы. Накануне суда я всегда пишу последнее слово и все остальное, что мне хотелось бы сказать. Когда шли мои суды по мере пресечения, вечером мне обязательно нужно было собирать все вещи. Это было самое тяжелое: собирать вещи и думать, что я могу завтра оказаться дома, умом понимая, что не окажусь.

Я ложусь спать и наутро просыпаюсь в паршивом настроении, с таким ощущением, как будто мне снова надо в школу на контрольную по математике, которую я обязательно завалю. Я завтракаю, собираю сумку, беру с собой свою еду, если родные успели мне что-то завезти до суда. Кроме банана и безглютенового бутерброда взять мне решительно нечего. Наливаю бутылку воды и долго нервничаю, пока не придет сотрудник и не позовет меня, чтобы спустить к машине.

Когда за мной приедет машина и сколько вообще времени, мне неизвестно, так что я могу нервничать пару часов, ходить по камере из угла в угол, не в силах чем-либо заняться.

Другим везет меньше — обычно их спускают в сборное отделение еще до завтрака. Это место на местном сленге называется собачник. Однажды я рассказала о нем сайту «Фонтанка» следующее: «Собачник — это полуподвальные помещения, разрушенные, без работающей сантехники. Я сидела там пять часов на холодной железной кровати в холодном сыром помещении с унитазом, полным дерьма». После выхода публикации меня вызвали к начальнику и пообещали, что проведут ремонт, а меня будут спускать на суды сразу к машине. Ремонтом в сборном отделении до сих пор не пахнет, но к машине спускают как обещали — спасибо за это.

После того как машина приехала, я захожу в сборное на пару минут, называю свои имя и фамилию, расписываюсь за огромный диетический паек, в котором мне почти ничего нельзя, и следую с конвоирами в автозак. Иногда меня могут закрыть в «стакане» — это очень маленький отсек автозака, в котором еле-еле помещается один человек. Дверь стакана закрывается, и на нее вешают большой замок, для воздуха остается лишь крошечное круглое окошко размером с донышко кружки. Чаще меня сажают в общий отсек — там есть небольшая лавка, на которой уже сидят несколько женщин, и колени упираются либо в соседок, либо в металлическую стенку.

Я открываю паек и раздаю его содержимое. В СИЗО много голодных женщин, которым никто не носит передачек и не кладет денег на «ФСИН-счет». Говорят, большинство из того, что я раздаю, вполне съедобно — но мне ничего этого нельзя из-за целиакии. Итак, по рукам идут упакованные тефтели в сливочном соусе, фарш сосисочный, икра кабачковая, фарш из рыбных консервов, две упаковки «Степных галет» и две пачки печенья. Последней уходит каша перловая с говядиной: ее здесь никто не любит, ведь людей в СИЗО и так постоянно кормят этой перловкой. Мне остаются только сок, сгущенка, джем, пакетик чая, кофе и сахар.

Машина едет. Стоит отметить, что для заключенных не предусмотрены ремни безопасности, поэтому на каждом повороте нас кидает по лакированной деревянной лавке, и мы можем держаться только за металлические стены и друг за друга. При аварии мы все рискуем погибнуть, а выживут только пристегнутые сотрудники — самые ценные люди, как-никак.

Мы заезжаем в разные суды и оставляем там заключенных. Машины могут следовать разными маршрутами, прямо как автобусы: например, Петроградский — Василеостровский — Октябрьский — Красногвардейский, а потом в какую-нибудь даль типа Кронштадта. Можно поехать и с пересадкой: тебя добросят до какого-нибудь суда, там ты посидишь в конвоирке, потом за тобой приедет другая машина. Чаще всего мне выходить одной из первых, так что я радуюсь, что поездка оказывается недолгой.

Я подъезжаю к Василеостровскому суду. Открывают замок и защелку на двери, конвоиры называют мою фамилию, я должна в ответ сказать ФИО и полную дату рождения. Затем я спускаюсь из машины и на меня надевают тугие наручники, чтобы провести двести метров до конвоирки. Дальше меня досматривают. Мне нужно вынуть из сумки все, что понадобится в конвоирке: документы, кружку, ложку, еду… Вещи тщательно досматривают, щупают меня со всех сторон, просят вывернуть носки и показать стельки. Потом предлагается посетить уборную и налить кипятка в чашку. Конвоиры обычно вежливы, подбадривают, говорят слова поддержки.

Меня запирают в конвоирке. Это помещение похоже на подземелье. Если я как-то представляла себе тюрьму, то именно так. Напоминает какое-нибудь отделение полиции в Ленобласти: маленькое помещение, обшарпанные грязные стены, две скамейки, мусорное ведро и очень тусклая лампочка. Окон нет. Скамьи вдоль и поперек исписаны фамилиями василеостровских судей со сроками, которые они дали, и нелестными эпитетами. Встречаются и образцы тюремного фольклора в духе «Мама, прости сына-хулигана!» Заключенные называют это стенгазетой.

В помещении мало света и мало воздуха, и если там выкурили больше одной сигареты, то глаза режет от дыма. Я много волнуюсь, повторяю свои слова, общаюсь с соседками, если они есть. Часто это интересные и доброжелательные люди. Однажды я встретилась там с Яной Пинчук !

Я не знаю, сколько времени, а иногда даже не помню, во сколько у меня заседание, так что время в конвоирке всегда тянется медленно.

В какой-то момент зовут на суд. Воду брать с собой не разрешают. На меня надевают наручники, и пятеро конвоиров ведут меня по коридорам и лестницам суда. Моя адвокатка говорит, что видела, как убийц водит всего один полицейский. Но я ведь намного опасней. Иногда даже сами конвоиры шутят по этому поводу.

А дальше случается один из самых приятных моментов за день. Я вижу знакомые, родные лица, и незнакомые, но добрые и приветливые, вижу мою возлюбленную Соню.

Меня заводят в зал и помещают в клетку. Есть что-то средневековое в том, что тебя судят в клетке: чувствуешь себя каким-то опасным зверем или ведьмой, которую собираются сжечь на костре.

Потом идет суд. Больше всего я люблю, когда суд проходит спокойно: прокурор сидит в своем телефончике и ни против чего не возражает, а судья умиротворенно слушает, а потом зачитывает несправедливое постановление. Все равно очевидно, что исход этих судов предрешен указанием сверху: зачем делать вид, будто идет реальное заседание и состязательный процесс? Но бывает и так, что прокурор ерничает, перебивает участников, вставляет ехидные комментарии. Или судья задает мне или Соне неприятные вопросы типа: «А что же, если у вас такие хорошие отношения, вы не съехались сразу?» или «Если ваши родственники вас так любили, то почему не оставили вам квартиру?» После таких заседаний я чувствую себя особенно скверно.

Спустя несколько часов судилище заканчивается с самым предсказуемым результатом, но мы сделали все, что могли, и боролись до последнего — так что я вполне довольна.

Потом случается второй лучший момент за день — меня выводят из зала, и я опять могу побыть с любимыми людьми, отгороженными от меня стеной конвоя. Мелькают родные прекрасные лица, щелкают затворы фотоаппаратов.

Но я смотрю только на Соню, стараюсь запечатлеть и впитать ее образ, ее взгляд, она говорит: «Я люблю тебя», — и я отвечаю ей: «Я люблю тебя». Эта бесконечная нежность и нега длится ровно секунду (впрочем, и всего времени мира было бы мало), и меня уводят в наручниках прочь в мрачное подземелье конвоирки.

Иногда я плачу, когда за мной закрывается дверь: когда видишь боль и слезы любимого человека, тебе тоже очень больно. Боль распространяется из самого центра груди — это тяжесть разлуки наваливается на меня. И я плачу, потому что плакать нормально, нельзя копить в себе эти эмоции, иначе они разрушат меня изнутри. Со временем я успокаиваюсь. Тянутся долгие утомительные часы в конвоирке. Заниматься решительно ничем не хочется: иногда я просто лежу на лавке или пью чай, иногда хожу взад-вперед, пока не закружится голова.

Я жду свой автобус, который долго совершает свой рейс, собирая по судам заключенных этого дня. Если даже заседание было в двенадцать, автобус может приехать за мной около семи вечера, а то и позже. Меня просят собрать вещи, снова надевают наручники. Забираться в высокий автозак в наручниках сложно, но реально. Лестницу не раскладывают — а зачем?

Я снова встречаюсь с заключенными, которых видела поутру. Мы делимся результатами своих судов, подбадриваем друг друга. Кто-то получил приговор, кто-то — новую меру, а кто-то может и вовсе не ехать с нами. Мы очень радуемся за такую женщину, ведь обычно это означает, что ее выпустили: сменили меру пресечения или освободили! Очень редко, но попадаются женщины, которые срываются на других после судов, шутят неприятные шутки или откровенно травят того, кто на них не похож.

Иногда в автозак сажают так, что ты видишь кусочек окна. Взгляду открывается вечерний Питер, мелькают достопримечательности, проезжают машины, светятся витрины, уютно покачиваются фонари… Кто-то идет домой, кто-то спешит по делам, кто-то едет в автобусе, обнимаются влюбленные, гуляют и болтают друзья. Я бы все отдала сейчас, чтобы просто идти все равно куда, размахивая руками, смотря по сторонам и улыбаясь прохожим под светом этих фонарей. Но я еду в автозаке в СИЗО № 5.

Машина подъезжает к воротам, и мы долго ждем перед въездом. Сотрудники сдают оружие и телефоны. Машину тщательно досматривают. Если повезет, то к нам заходит одна из собак, служащих в СИЗО, и деловито нюхает. Женщины с нетерпением ждут ее появления! Потом мы заезжаем во двор и можем выходить из машины — слава господу, без наручников! Очень уставшие, мы бредем в сборное отделение, и тут начинается самая ужасная часть дня.

Нас распределяют по боксам сборного отделения. Могут посадить в небольшой бокс с глухо задраенным окном, где одновременно курят двенадцать человек. Однажды была возможность пойти в некурящий, но туда уже направлялась конфликтная женщина из камеры, в которой я когда-то сидела, и я все же предпочла курящий. Могут посадить в одиночестве, и условия в этот момент чисто карцерные, хотя ты ни в чем не провинилась: полуподвальное помещение, грязные стены, закрытое окно без ручки, ужасающий запах, грязь и мусор на полу. В таком помещении ты можешь очень долго прождать, пока сотрудница не позовет тебя на досмотр в бокс в конце коридора.

Досматривает всегда женщина и обычно вежливо. Проверяет мою сумку на наличие запрещенного и маляв — то есть писем другим заключенным. Запрещенного я с собой не ношу и писем тоже, так что все проходит гладко. Затем меня зовут в другую комнату и просят раздеться догола или приподнять и приспустить одежду. Не щупают — и на том спасибо — но просят присесть три раза со спущенным нижним бельем, на случай если ты пронесла что-то в неожиданном месте (рассказывают, такое случается).

В углу комнаты что-то шебуршится. Говорят, там живет большая крыса. Местным откормленным котам и так есть чем поживиться, поэтому с крысой они не связываются.

В конвоирке

Хорошо, если за тобой кто-то пришел после досмотра, чтобы увести в камеру. Если нет, то опять запирают в бокс. Можно пробыть там еще час или два, ожидая, что за тобой придут. Уставшая после суда, злая и с головной болью, я уже не в силах себя ничем занять и даже хочу в камеру. Наконец за мной приходят! Поднимают в камеру обычно после десяти вечера, хотя с десяти нам гарантирован сон. Я ужинаю, выпиваю горсть моих медикаментов и ложусь спать.

Перед сном я всегда думаю о Соне и других прекрасных людях, которые приветствовали меня сегодня. Мысленно говорю спасибо всем, кто пришел. А еще вспоминаю людей, которых я видела из окошка машины. И кажется мне, что они не знают, какое это счастье — просто идти по улице, куда ты хочешь, просто быть свободным. Я и сама не знала — ведь невозможно в полной мере оценить эту великую ценность, пока ее у тебя не отняли.

Моя социальная сеть

30 декабря 2022

Мне пишут очень много. Говорят, я вхожу в топ политзаключенных страны.

Иногда я чувствую себя, как в передаче «Утренняя почта». Писем у меня с апреля накопилось две большие сумки: и бумажных, и электронных. Письма приходят удивительные. Мне ужасно жаль, что именно на бумажные у меня не остается сил. Проще и быстрее ответить на ФСИН-письмо с бланком.

Летом у меня был большой подъем сил и энтузиазма, и я отвечала на все. Завязала столько переписок, что мне теперь с ними не справиться. К сожалению, к осени у меня начался депрессивный эпизод, и даже ФСИН-письма начали копиться горой. Мне очень жаль, что так происходит, потому что люди, которые мне пишут, невероятно интересные.

Мне шлют красочные открытки, красивые тексты, невероятные рисунки и даже делают открытки и конверты своими руками. О чем только не пишут: кто-то о своей жизни, ярких воспоминаниях, о своей семье и любимых питомцах, кто-то засыпает меня историческими сведениями и научными фактами, кто-то рассказывает о своих путешествиях или детях. Люди делятся творчеством — высылают мне тексты или стихи, фотографии рисунков, сценарии, повести… Иногда мне шлют целые фрагменты любимых книг, научные или научно-популярные статьи, стихи интересных поэтов, описания медитаций.

Одна пожилая женщина, работавшая когда-то программисткой на первых ЭВМ, высылает мне математические задачи! Она говорит, что решает такие задачи в самые муторные времена, чтобы расслабиться и разгрузить голову. Никогда бы не подумала, что головоломки настолько отвлекают от жизненных тягот.

Никогда не забуду мою переписку с корреспондентом из Великого Новгорода. Его длинные тексты, написанные живым эмоциональным слогом, полны участия и уморительных жизненных историй. Представляете, он приезжает ко мне из Новгорода на суды, и я с радостью узнаю его лицо в толпе. Чтобы поздравить меня с днем рождения, он прислал красочные фото-письма на плотной глянцевой бумаге: одно с целой экскурсией по достопримечательностям Новгорода, другое — про редкие и необычные цветы нашей планеты. В тюрьме очень не хватает ярких красок, и я была в восторге.

Трудно перечислить все запомнившиеся переписки, мне не хватит и дня, чтобы рассказать обо всех. Читая эти письма, я улетаю далеко за пределы своей камеры и будто бы на несколько минут становлюсь кем-то другим.

Я была многодетным отцом из Тарусы, я была близнецами-музыкантами из Санкт-Петербурга, я была матерью новорожденного младенца, я была любительницей собак и любительницей кошек, религиозной еврейкой, изучающей библейский иврит, поэтессой, больной онкологией, но в счастливой ремиссии, православным пенсионером, ночным сторожем, человеком, который носит передачки своим друзьям — свидетелям Иеговы, заключенным за свою веру в СИЗО, преподавателями, бывшим работником золотопромышленности и владельцем трех котов, убежденным чайлдфри, политическим активистом, добрейшим человеком, который сплел ловец снов для незнакомца, несколькими матерями детей в аутистическом спектре, десятком людей с депрессией, посттравматическим или биполярным расстройством, с шизофренией, с инвалидностью, эмигрантами из Парижа, Лондона, Марбурга, Литвы, Польши, Абхазии, Израиля, Канады, Финляндии, Грузии, Кипра, Турции, Бельгии, США, Голландии…

Я была американкой, которая когда-то работала в русском поселке на Дальнем Востоке, маленькой девочкой из Бельгии, экоактивистом из Брюсселя, музыковедами, литературоведами, филологами, инженером-геодезистом, десятком айтишников и ученых, детьми, подростками, пенсионерами, богатыми и бедными, студентами, безработными, каратистом с черным поясом, католиками и буддистами, атеистами, журналистами, любителем Стивена Кинга, любительницей фэнтези, работающей в книжном магазине, путешественниками, артистами, режиссерами, волонтерами, работником ракетостроения, бывшим политзаключенным, патриотами и нигилистами, юристкой, которая обожает Beatles, бухгалтером, женщиной с огромной коллекцией мишек, психологами самых разных направлений и подходов, многословными корреспондентами и людьми, краткими в изложении мысли… Всех и не перечислишь.

Моя социальная сеть,

Мой бесконечный космос,

Перечисление судеб, событий,

картин и идей,

Написанных и затейливо

и просто —

Письма людей.

Новый год в СИЗО

31 декабря 2022

Последние годы до ареста я отмечала Новый год так. За месяц до тридцать первого декабря я начинала своими руками готовить друзьям подарки — например, небольшие сувениры из дерева. Тридцатого декабря на последние рубли я покупала конфеты, свечи, мандарины, благовония, вкусный китайский чай. Из всего этого я собирала каждому, кого я хочу поздравить, маленький подарочный мешочек — как на детской новогодней елке. А поздравить я хотела многих людей.

И вот тридцать первого декабря с утра до вечера я разъезжала по своим друзьям, дарила им подарки, делила с ними новогодние хлопоты, обсуждала совместные творческие планы на будущий год, мы смеялись, играли музыку… Я дивилась тому, как у каждого украшена квартира, какая чудная стоит елка.

У друзей, к которым я приезжала с утра, варились морковка, картошка и яйца. В гостях, куда я попадала днем, уже нарезали овощи кубиками. На другом конце города, куда я добиралась позже, уже заправляли салат. Вечером, в новом месте, наконец накрывали на стол, и я угощалась долгожданным оливье.

Куранты я всегда слушала с самыми близкими, например, с Лёшей. После двенадцати я всегда ехала к Соне, мы дарили друг другу подарки и отмечали уже вчетвером: я, Соня и кисы. Последние два года мы ездили по гостям вместе с Соней. Каждый раз это был лучший Новый год в моей жизни. В то время я была очень бедна, но чувствовала себя самой счастливой и богатой женщиной на земле.

***

Этот Новый год мы с соседкой отметили весьма скромно. Обе читали весь день тридцать первого декабря. Меню в СИЗО было вовсе не праздничным — на ужин дали что-то вроде кислой капусты. Так что мы сами готовили себе новогоднее угощение и нарезали овощной салат. В планах был крабовый, но крабовые палочки не пропустили в передачке, да и яйцо не удалось раздобыть.

Ближе к десяти мы включили радио и немного потанцевали под транс и техно. Это наш неуклюжий компромисс между танцевальной попсой соседки, от которой у меня кровь из ушей, и джазом на радио «Эрмитаж», которым я ее мучаю. Одна женщина прислала мне в письме новогодние наклейки, ими мы еще с утра украсили камеру. Увы, вскоре их пришлось снять: украшения в камере нелегальны.

Около двенадцати из всех щелей стал доноситься властный мужской голос — все три корпуса одновременно смотрели обращение президента. Мы тоже включили телевизор, старый, ловящий всего три канала через толстые слои помех. Соседке к празднику обещали принести новый, но, к моему великому удовольствию, не принесли.

Я когда-то писала статью про новогодние обращения президента и даже выступала с ней на научных конференциях (я зафиксировала, что со временем фигура Путина в кадре становилась все больше, а здание Кремля на фоне — все меньше). Так что мне было любопытно наблюдать динамику. Возникло много мыслей по поводу циничного решения оператора обрезать головы стоящим в верхнем ряду солдатам , расставленным в стиле школьной фотографии, но омрачать соседке праздник я не стала.

Я пила кофе с кока-колой, а моя соседка — просто колу, мы чокнулись под бой курантов, и со всех сторон послышались салюты и крики. Мы тоже с радостью покричали в окно: «С Новым годом!», выпили чаю и съели вкуснейший безглютеновый брауни, который специально для меня испекли в веганской кондитерской «Кролик, беги!».

Особую остроту новогодней ночи придавало то, что этажи время от времени посещал дежурный и проверял, спят ли заключенные после отбоя. Когда он подходил к глазку нашей камеры, мы плюхались на кровати и делали вид, что спим. Это напомнило атмосферу детского лагеря.

Инструкции пекаря и устав «Перекрестка»

Заседание суда 15 февраля 2023
(По материалам «Медиазоны»)

Только к концу 2022 года суд начал рассмотрение дела Скочиленко по существу.

На первое заседание в 2023 году пришли около пятидесяти слушателей и консулы Германии, Норвегии, Швеции, Польши и Швейцарии.

Сашу привели шесть конвоиров — в два раза больше, чем в первые месяцы процесса.

Судья Оксана Демяшева, как и раньше, сходу запретила съемку заседания и допуск слушателей. Но после споров с адвокатами все-таки слушателей пустила.

Интересы Скочиленко представляли три адвоката: Дмитрий Герасимов, который защищал Сашу с самого начала, молодая адвокат Яна Неповиннова и 72-летний глава Балтийской коллегии адвокатов Юрий Новолодский.

Прокурор Ирина Никандрова начала монотонным голосом перечислять тома и номера страниц объемного дела Скочиленко, а затем — приложенные к материалам заявления и рапорты.

Адвокат Новолодский возразил, что обвинитель специально затягивает процесс.

Прокурор проигнорировала замечание и тем же невыразительным тоном стала зачитывать объемные должностных инструкций сотрудников магазина «Перекресток», в котором Саша оставила ценники.

Тогда Новолодский просто взорвался: «Что!? Инструкция пекаря?»

Зал захохотал.

«Как должностная инструкция относится к действиям Скочиленко?!» — возмутился адвокат.

Никандрова вместо ответа вскочила с места, потребовала перерыв и поспешила выйти из зала.

После перерыва обвинитель продолжила монотонно зачитывать инструкции сотрудников супермаркета: кассира, пекаря, ассистента консультанта, менеджера супермаркета, технолога по хлебу, ведущего товароведа, охранников… Новолодский снова возмутился, что это не имеет никакого отношения к доказательствам «преступления» Скочиленко.

Никандрова продолжала зачитывать, теперь — инструкции «Перекрестка» на случай пожара и чрезвычайных ситуаций, а затем — график работы сотрудников и устав компании.

Новолодский снова протестовал, на что прокурор Никандрова назвала его поведение «клоунским» и потребовала сделать ему замечание.

После полутора часов чтения инструкций Никандрова заявляет: «На сегодня все». Заседание суда окончено.

Последующие девять заседаний, с февраля по июль 2023 года, выглядели похожим образом: затягивание процесса, монотонное чтение не имеющих отношения к делу документов и постоянные перепалки судьи и прокурора с адвокатами.

Пытка радио

Февраль-март 2023

В феврале по всей территории СИЗО № 5 стали устанавливать радиоточки. Сначала они появились во дворах. Радио играло так громко, что было невозможно готовиться к заседаниям. Только после жалоб звук убавили.

Затем репродукторы решили вмонтировать в каждой камере. Причем на них нет регулятора громкости, так что включить и выключить их можно только извне.

Репертуар состоит из «Радио Ваня», «Радио Дача» и «Дорожного радио», которые транслируют русские песни последних сорока лет.

Иногда целыми днями гоняют «Радио Energy» или «Европа Плюс». На этих волнах играет зарубежная танцевальная попса. Песни повторяются из часа в час и изо дня в день. Меня тошнит от такой музыки, но даже если бы я ее любила, я бы не могла ее слушать по шестнадцать часов в сутки. И это не шутка — это реальное время вещания радио в СИЗО. Это было похоже на пытку.

В одной из камер женщины заклеили радиоточку гигиенической прокладкой. Сотрудники СИЗО не стали разбирать эту конструкцию, поскольку не нашли в правилах внутреннего распорядка запрета на ее установку.

Мы два месяца добивались, чтобы нам заменили приемник на тот, в котором мы можем регулировать громкость самостоятельно. Только когда я подала жалобы в Общественную наблюдательную комиссию и омбудсмену по правам человека, дело сдвинулось с мертвой точки. Нам поменяли приемник, и теперь я наслаждаюсь тишиной.

Женская тюрьма

8 марта 2023

Мужской и женский тюремный мир никак не пересекаются, и о мужском на воле действительно знают больше, чем о женском.

Во-первых, потому что нам знакомы образцы мемуарной прозы, написанные о лагерном и тюремном опыте: Солженицын, Шаламов, Буковский, Сендеров, Щаранский. Пенитенциарные институты вещь ригидная, и, говорят, с тех пор изменилось немного, и сходство с современными тюрьмами можно найти даже в произведениях Достоевского. Но это все мужской опыт.

Мы знаем о женских тюрьмах меньше, потому что женщин меньше сидит. По статистике, большее число преступлений совершают мужчины — это, впрочем, можно утверждать, даже не заглядывая ни в какие конкретные статистики.

Ну и, конечно, мы знаем о женщинах в тюрьмах меньше, потому что мы пока еще живем в мужском мире, где женский опыт не приковывает к себе столько внимания, сколько мужской. Я просила бывшую однокурсницу выслать мне антропологические исследования о женской тюрьме. Она нашла всего один сборник статей, в котором сами исследовательницы признаются, что о женском тюремном опыте мы не знаем почти ничего.

Огромное количество мужчин сидят за насильственные преступления. А у нас тут совсем другой контингент. Вот самые популярные причины заключения в женском СИЗО: преступления, связанные с наркотиками, воровство, мошенничество, взятка. Тяжких преступлений, связанных с физическим насилием, разбоем, убийствами, наберется всего три-четыре камеры на всю «Арсеналку».

Многие женщины здесь сидят из-за мужчин: взяла на себя вину за его преступление, несла его наркотики в сумочке, была с ним, когда он раскладывал закладки. Это классические истории женщин, которые сидят под арестом, и, возможно, получат огромные сроки.

«Понятий» здесь нет

Так называемых «понятий» в женской тюрьме нет. «Понятия» в мужской тюрьме, насколько я понимаю, проговаривают жесткие мужские иерархии: «вор в законе», «авторитет», «шестерка», «опущенный». В женской тюрьме такого не наблюдается, но вовсе не потому, что в ней нет иерархий. Иерархии есть, но они усердно скрываются и сотрудниками, и самими заключенными.

Вся тюремная жизнь здесь сосредоточена на сотрудничестве с людьми в погонах, потому что женщины верят, что это может способствовать их освобождению (увы, нет), обеспечить им послабления и льготы и более комфортные бытовые условия. Так некоторые женщины становятся агентами системы и в обмен на более высокий статус выполняют разнообразные поручения оперативников. Например, «копают» под подследственных сокамерниц или организуют скрытое давление на «новобранцев».

В каждой коллективной режимной камере есть «старшая», которую назначают оперативные сотрудники якобы для соблюдения порядка в камере, — на самом деле она становится осведомителем и оказывает давление на остальных заключенных. «Старшая» утверждает правила в камере — подчас нелепые и жестокие. Например, устанавливает очередность посещения туалета, где первой в списке идет она, а последней — та, что «зашла» в камеру после других. Может организовать журнал, в котором каждая должна расписываться после посещения туалета. Запрещает сидеть на кроватях новичкам (их место на лавке). Определяет порядок уборки, где каждый шаг жестко регламентирован. Конечно, новенькие запутываются в этих правилах, чем навлекают на себя всеобщий гнев.

У женщин в тюрьме есть негласное правило — подавлять свои эмоции: не плакать, не разговаривать экспрессивно и громко. Так что в любой момент, когда появляется возможность выпустить пар и сорваться на новенькой, например за несоблюдение правил уборки, женщины впадают в неистовство.

В женской тюрьме есть свои парии. Ими становятся, например, люди с психическими расстройствами, неопрятные или непокорные коллективу. Ими становятся женщины, совершившие специфические преступления — например, причинившие вред детям или членам своей семьи. Я слышала о женщине, которая сидела за доведение до самоубийства своего сына, избивавшего ее. Сокамерницы не пускали ее садиться с ними за общий стол и заставляли есть, сидя на полу.

Лесбиянки здесь не считаются париями. Открытую лесбиянку вполне могут назначить «старшей». Хотя формально отношения запрещены, все, включая сотрудников, относятся к ним лояльно. Лесбиянок здесь немало, некоторые находят себе пару в тюрьме.

Отношение к геям в тюрьмах очень жестокое, при этом лесбийские пары воспринимают относительно спокойно. За все время в СИЗО никто не говорил мне, что это что-то плохое, никто не оскорблял нас с Соней. Я говорила сокамерницам о Соне, и они радовались, что она меня ждет. Даже спрашивали, планируем ли мы иметь детей.

Тюремщики любят запугивать заключенных, что их здесь могут изнасиловать. В мужских тюрьмах это действительно происходит, но в женских я о таком не слышала.

А вот ограничения со стороны государства в правах очень чувствительные. Гетеросексуальные женщины и мужчины могут заключить брак даже в колонии и получить таким образом право на регулярные свидания, в том числе долгосрочные. А мою девушку, наоборот, сделали свидетелем по моему делу просто из-за того, что мы жили вместе. Из-за этого нам запретили свидания и даже телефонные разговоры. Долгое время мы общались только через письма, проходящие цензуру.

Тюремный женский сленг касается в основном не иерархии, а сосредоточен вокруг быта. Например, тапки именуются «коты», клочки пыли — «бобры». «Семейничать» или «кушать вместе» означает быть с сокамерницей в очень близких подружеских отношениях (не путать с романтическими), а бутылку с горячей водой, которой женщины здесь греются долгими зимними вечерами, к моему крайнему умилению, называют «Алёшкой». Впрочем, некоторые женщины называют такие бутылочки именами своих партнеров.

Что еще можно сказать об отличиях? Ах да, спальное место около туалета не считается чем-то позорным, как это бывает мужских тюрьмах, да и «парашей» его не называют.

Ритуалы и магия

Среди женщин в СИЗО очень много поверий. Некоторые здесь сами заявляют, что у них есть какие-то «способности», что они шаманки, колдуньи или ясновидящие. Они исполняют магические ритуалы и гадают другим.

Так, я слышала историю о женщине — «шаманке с темными силами», которая открыла в одной из камер портал, через который она «высасывала силы» других женщин. Эта шаманка вышла из тюрьмы, но портал, по мнению новоприбывшей женщины, остался. Она и рассказала всем о его существовании. Сокамерницы верили в портал, потому что находили в помещении в самых неожиданных местах так называемые заклады — спички, завернутые в бумагу: под половицами, под порогом, за зеркалом, в решетке… Женщина «со светлыми магическими способностями» ко всеобщей радости уничтожила «заклады», провела обряд очищения и закрыла портал… Удивительно, как весь этот хитросплетенный нью-эйдж сочетается с крайней религиозностью женщин, которые почти каждую неделю посещают тюремный храм и усердно молятся утром и вечером, сидя на своих кроватях.

Популярны здесь гадания. Женщины гадают в новогоднюю ночь и в ночь перед Рождеством: на кофейной гуще, на самодельных картах (в том числе таро), на подожженных газетах, спичках, сигаретах, иглах.

Почти в каждой камере есть сонник. Здесь верят в вещие сны. Например, моя бывшая соседка считала, что из-за тюремной пищи ей перестали сниться вещие сны, поэтому она предпочитала голодать. Она жгла во дворике клоки своих волос, потому что считала, что это избавит ее от головной боли. Она верила, что перед поездкой в суд нужно «вымести» камеру веником и три раза произнести молитву, чтобы потом уехать домой. Есть и такое поверье: если на выходе из зала суда сломать зубную щетку, это поможет не попасть в тюрьму снова. А выходя из камеры на суд, нужно кинуть щепотку сахара на порог, чтобы «подсластить дорогу».

Нельзя ездить на суд с заплетенной косой — так ты «заплетаешь себе дорогу» (на свободу). Нельзя шить, потому что «наматываешь срок». Если помыть окна с обратной стороны (что чрезвычайно трудно из-за двойной решетки), то долго в тюрьме не задержишься. Нельзя стричь волосы в заключении, потому что «обрезаешь себе дорогу». Нужно класть спички головками к выходу из камеры, чтобы поскорее выйти. По дворику нужно ходить кругами только в одном направлении, чтобы не «намотать срок». Когда у кого-то из сотрудников упал ключ от двери камеры, нужно прыгать — тогда пойдешь домой. И мое любимое: некоторые верят, что если носить трусы наизнанку, то их не бросит муж!

Тюремный магический фольклор очень богат и разнообразен — женщины здесь мучаются неизвестностью и им необходимо во что-то верить. Мой интерес к этой магии чисто антропологический: сама я верю в дружбу, любовь, мир и «сверхспособности» моих защитников.

Психотерапия за решеткой

Я не психиатр, но ощущение такое, что почти у каждого заключенного в нашем СИЗО если не депрессия, то тревожное или обсессивно-компульсивное расстройство — когда человек видит каждую пылинку и моет камеру по три раза в день. Характерны и расстройства сна или пищевого поведения, когда человек ест как не в себя или практически не ест вообще. У многих суицидальные мысли. Нередки и попытки суицида.

Прискорбно, что при таком положении вещей именно психологическая и психиатрическая помощь здесь самого низкого качества. В СИЗО есть психологи, но специфического толка.

Я познакомилась с местным психологом почти сразу после приезда, она дала общий тест на выявление психических расстройств и предложила консультацию. К сожалению, она не обеспечила для нашей встречи ни конфиденциальности, ни комфортной обстановки, а предложила «пошептаться в коридоре». Потом призналась: «Наша основная задача выяснить, почему вы разложили ценники». То есть не помогать, а работать в интересах следователя. Как можно доверять такому психологу?

Второй психолог предложил мне тест на знания в области терроризма и уголовных наказаний за него. Не уверена, что справилась с тестом, — в терроризме я не разбираюсь. Затем эта же психолог настойчиво зазывала меня в церковь.

Я решила искать помощи частного психолога. Сначала медчасть пообещала принять его по упрощенной процедуре. Но в СИЗО может попасть только специалист, официально трудоустроенный в клинике, причем с профильным медицинским образованием. При этом большинство профессиональных дипломированных психологов в России ведут частную практику без официального трудоустройства.

Разыскать психотерапевта, соответствующего всем формальным требованиям и при этом готового регулярно ездить в СИЗО, оказалось безумно трудно.

После долгих переговоров в августе ко мне допустили кризисного психолога. Но после первой же сессии в СИЗО пошли на попятную и запретили наши встречи, потому что у него не оказалось медицинского диплома.

К концу сентября Лёше и Соне все-таки удалось найти подходящего кандидата, но тут грянула мобилизация. Медики, которые считаются военнообязанными, ринулись прочь из страны.

Помощь пришла с неожиданной стороны. В психологической лаборатории СИЗО № 5 проходил практику студент СПбГУ по имени Женя. Оказалось, что он подписан на мои соцсети. Чтобы попасть к нему на консультацию, оказалось достаточным написать от руки «Прошу предоставить мне психологическую помощь». Женя вместе с волонтерами приходил ко мне каждую неделю.

А вскоре нам удалось договориться о пропуске для частной психотерапевтки Дианы. Она вела терапию ПТСР с помощью техники EMDR , о которой я до того даже не слышала.

Нашу первую сессию омрачило отсутствие конфиденциальности. По правилам СИЗО во время визита частного врача в кабинете должен присутствовать сотрудник медчасти. Им оказалась та самая злобная психиатрша, которая собиралась меня лечить галоперидолом. Она бесцеремонно встревала в наш разговор.

К счастью, на следующих сессиях дежурили более адекватные сотрудники. А спустя полгода работникам медчасти надоело слушать мои личные драмы, и от нас отстали.

Психотерапия облегчила мое состояние, но вскоре стало понятно, что полное излечение от травмы возможно лишь тогда, когда травмирующий опыт, то есть заключение, останется в прошлом.

В январе 2023 года неожиданно пропал Женя — он перестал отвечать на сообщения. А затем возникли проблемы и с Дианой. Медчасть, которая до этого закрывала глаза на то, что она не работает ни на какую клинику, дала ей от ворот поворот.

Позже на мой запрос откликнулся давний знакомый — Сергей Кондуров. Сергей имеет образование и в психиатрии, и в психотерапии. У него добрый человеколюбивый нрав и яркая харизма. Я в прошлом консультировалась с Сергеем несколько лет, пока не бросила таблетки из-за тотального безденежья. Наша встреча очень подбодрила меня — как будто встречаешь старого друга.

Сергей стал работать со мной регулярно. Правда, наши консультации часто отменялись, потому что на те же дни ставили судебные заседания. Нередко сессии срывались из-за банальной безалаберности сотрудников СИЗО. Например, Сергей приходил в одиннадцать, но мне об этом сообщали лишь в двенадцать. Дежурные в СИЗО вообще никуда не торопятся и могли привести меня к месту встречи на час-два позже.

Благодаря моим жалобам чаще всего психотерапевт все-таки попадает в медчасть, и теперь его жду не только я. Он понравился нашим медицинским сотрудницам, и они тоже начали у него консультироваться. Так что мне удалось привнести немного психопросвещения даже в медчасть «Арсеналки».

Книга о депрессии, новое издание

Март 2023

Обращение Саши к читателям ее комиксов:

Совсем не так я представляла себе презентацию моей «Книги о депрессии» . В первую очередь потому, что не могла себе представить, что по каким-то причинам не смогу на ней присутствовать.

Я планировала презентацию, как собственную свадьбу, и думала о том, кого приглашу. Я представляла, что буду долго выбирать цвета, трогать разные виды бумаги, кропотливо редактировать рисунки, задумчиво рассматривать проекты верстки.

На презентации я буду читать речь, показывать картинки на проекторе и подписывать книги. Я обязательно надену красную майку и серые широкие штаны, в которых изображена героиня комиксов.

Да уж, я всегда мечтала о переиздании книги в России, но наши заветные мечты часто сбываются самым неожиданным образом.

Многие мои друзья эмигрировали, и я рада, что они в безопасности. Выбор цветов, бумаги, верстка и корректура были здорово осложнены моим заключением. Мне нужно было вносить правки в верстку и изучать цветопробы за считаные минуты во время встреч с адвокатом. Бóльшую часть работы мне пришлось делать дистанционно, используя «Почту России». Спасибо, что не голубиную! Благодаря Лёше Белозёрову, который знает книжное дело и понимает мое творчество, все получилось замечательно.

Речь на презентации я не смогу прочесть. Красная майка, в которой изображена моя персонажка Саша, уже давно села и на меня не налезает. Серые штаны выцвели и порвались в нескольких местах. Я повзрослела и изменилась, и этот костюмчик на мне больше не сидит.

Что касается поздравлений и аплодисментов, то они, безусловно, до сих пор мне приятны.

А что касается издания, то ничего лучше нельзя было и представить. Я нарисовала «Книгу о депрессии» в 2014-м и впервые опубликовала ее в маленьком издательстве «Свое».

Сегодня на популярный вопрос «Что вы делали восемь лет?» я с гордостью могу ответить: пыталась переиздать книгу, которая поможет сделать наше общество чуть более гуманным.

На этот запрос откликнулось только украинское издательство «Монолiт Bizz» в 2019 году. В России я получала одни отказы. Сколько их было…

Лёша Белозёров и Маша Пушкина, которые в конце концов и выпустили книгу, давно предлагали мне переиздать ее самостоятельно, с помощью краудфандинга.

Но, как и любой человек, страдающий от депрессии, я страшно боялась провала. В итоге краудфандинговая кампания завершилась великолепно благодаря неравнодушным людям и моему эпичному уголовному преследованию. Над книгой работала команда моих талантливых друзей, знакомых и не очень знакомых, которые сделали ее именно такой, какой она должна была быть.

Наверное, вы заметили, что пока я говорила только о «Книге о депрессии», обходя стороной другие две. Это не случайно. Изначально я планировала переиздать только ее. Другие два комикса я нарисовала для того, чтобы спровоцировать новую волну интереса к изначальному проекту, и совсем не заметила, что сделала целостные и достойные печати тексты. Я долго не могла поверить в это, хотя все мои друзья ратовали за то, чтобы эти книги тоже увидели свет. Только когда я увидела комиксы «Заметки о депрессии» и «Что такое мания», сверстанные любовно и бережно, я поняла, что была не права.

Книга в стихах «Что такое мания» — кажется, единственная на сегодня книга в России, целиком и полностью посвященная состоянию мании, о котором говорят гораздо меньше, чем о депрессии. Я своими глазами видела на психиатрической экспертизе, к каким трагическим последствиям может привести отсутствие просвещения в этой области.

«Заметки о депрессии» — это собрание разнообразного человеческого опыта. Это слова не высоколобого специалиста, который все знает лучше тебя (да простят меня высоколобые специалисты), а таких же людей с депрессией, как ты сама или сам.

В комиксах я часто рисую друзей и знакомых, и они невольно улыбаются, узнавая себя на страницах моих книг.

Наверное, вы заметили, что в «Заметках о депрессии» мой почерк скачет еще сильнее, чем в «Книге о депрессии». Кто-то даже сказал про нее: «Опять этот убогий леттеринг. Ощущение, как будто кто-то накарябал буквы трясущейся рукой у себя в подвале». Этот человек даже не подозревал, насколько он близок к истине! Я рисовала эти буквы трясущимися от нейролептика руками на самом неудобном дешевом планшете, в недостроенной комнате. У меня тогда не было даже стола, так что компьютер стоял на кирпичах. В общем, обыкновенная жизнь человека с депрессией, который тратит последние деньги на лекарства и психотерапию.

Когда Маша Пушкина однажды предложила издать мою биографию в книге об известных биполярниках, я долго стеснялась. Мои книги даже не изданы, они едва знакомы узкому кругу психопросвещенных чудаков и чудачек. Какая же я известная биполярница? Но Маша как в воду глядела.

Я все думала, что нужно сделать для того, чтобы были изданы эти книги? Оказалось, просто нужно сесть в тюрьму. И мне даже не жалко посидеть в тюрьме ради того, чтобы до людей дошли книги, которые информируют и дарят надежду.

В 2014 году я не смогла бы даже поверить в подобное — ни в то, что я буду сидеть в тюрьме, ни в то, что такое количество людей проникнется психотерапевтической культурой в начале 2020-х.

В 2014 году люди чаще всего крутили пальцем у виска и говорили: «Я никогда не пойду к психотерапевту, я страдаю сам». Прошло время, и эти люди дошли даже до психиатра, и теперь с удовольствием обсуждают со мной побочки разных препаратов. Люди, отвергавшие психотерапию, сегодня готовы тратить круглые суммы на поиски витального равновесия. Знакомые рассказывают, что сейчас, чтобы попасть к хорошему психиатру или психотерапевту, нужно долго дожидаться очереди. Гнетущая обстановка последних лет лишь способствует такому положению дел.

Я не раз отмечала, что люди, погружаясь в психотерапевтическую культуру, сильно меняются. Они как будто расколдовываются. Из тех, кто по десятому разу пережевывает одни и те же проблемы, они превращаются в людей, умеющих сочувствовать и поддерживать. Из людей, привыкших решать проблемы при помощи агрессии, направленной вовне или вовнутрь, — в людей, способных ощущать любовь к себе и к ближнему.

В 2022 году мы работали над изданием комиксов в условиях жесточайшего кризиса духовного и материального: в типографии заканчивалась бумага, а каждый, кто касался этой книги, погружался в депрессию.

Предприятие грозило сорваться на каждом этапе. Особенно когда стало понятно, что чистовые версии всех моих книг остались в компьютере, изъятом при обыске. Так что сам факт существования книги, которую вы держите в руках, — это чудо. Свидетельство того, на что способны самые обыкновенные уязвимые люди, которые поддерживают друг друга и верят в идеи психопросвещения. Мы сильнее, чем о себе думаем!

Сашины комиксы в петербургском магазине

Новое издание комиксов

Я хочу поблагодарить друзей за подготовку к изданию и печати книг и за помощь в их распространении. Благодарю моих психиатров и психологов за то, что у меня была возможность работать.

И, конечно, благодарю моего следователя Илью Проскурякова, по вине которого и состоялась беспрецедентная пиар-кампания моей персоны и моего творчества.

Воровство в России — самая легкая статья

13 марта 2023

Полторы недели меня содержали в камере с женщиной по имени Катя. Катя воровала у меня еду, в том числе безглютеновую. В какой-то момент я поймала ее с поличным. Она долго извинялась, говорила, что ей очень стыдно и больше она так не будет.

Катя страдает тяжелой формой клептомании: говорит, что «обчистила» все магазины в своем районе и воровала во всех камерах, в которых содержалась. Как человек, с сочувствием относящийся к психическим расстройствам, я сначала пыталась решить проблему в гуманном ключе. Я подумала, что раз Катя очень голодная и к тому же страдает булимией, нужно просто делиться с ней едой. С одним лишь условием: делиться поровну.

Катя не соблюдала этот уговор, а в какой-то момент я снова поймала ее на воровстве. Так что в одну из суббот я вызвала оперативника. Конечно, я предупредила Катю, что чаша терпения переполнена и я вынуждена обратиться к администрации. Тогда началось: она заявила, что будет «унижать меня морально» и «превратит мою жизнь в ад». За этим последовали и психофобные высказывания: «Ты попадешь в психушку», «Давай, выпей свои таблеточки», «У тебя что, маничка?» Я пыталась отвечать спокойно, а потом стала игнорировать, чтобы не поддаться на провокацию: я человек мирный, но врезать ей в такие моменты хотелось сильно.

Оперативник пришел в воскресенье и пообещал перевести Катю в другую камеру. Тем не менее этого не случилось и в понедельник. Во вторник Катя спрятала ручку от окна, чтобы я не проветривала помещение. В семь утра я подала экстренную жалобу и попросила вывести меня погулять. Но мне отказали и снова заперли с Катей, посоветовав с ней не разговаривать и не поддаваться на провокации, ведь за драку сажают в карцер.

Катя задействовала тяжелую артиллерию — включила новости про войну на Первом канале на полную громкость. В одиннадцать утра наконец подошел оперативник и пообещал решить проблему. И меня вновь заперли с Катей. Оперативник тоже просил меня ее игнорировать. За следующие три часа Катя успела: выкинуть мои вещи на пол, потоптаться по моему халату, облить меня водой, пару раз стукнуть меня дверью от туалета и пообещать, что макнет меня головой в унитаз. И все это время я ее игнорировала: наверное, у меня стальные нервы.

Катю выселили. Что примечательно, дежурные сотрудники не сделали ей замечания, не написали рапорт, не потребовали объяснительную. Сотрудница, которая орала на меня за утренний сон, лишь сказала Кате: «Собирайся, солнышко!» На прощание Катя украла у меня кусок сыра и унесла положняковую (то есть казенную, положенную по 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых») тарелку.

Удивительно, но Катю, скорее всего, освободят в зале суда уже в пятницу. Ее судят за воровство и грабеж, по первым частям статей, которые предусматривают наименьшее наказание. Воровство в России — это самая легкая статья.

Как я «заразилась» ПТСР

После моего жесткого задержания я заразилась посттравматическим стрессовым расстройством. Почему я говорю «заразилась»? Да потому что ПТСР заражаются посредством насилия — физического или психологического, — а потом это насилие, как вирус, начинает воспроизводить само себя.

Либо человек, ставший жертвой абьюза, сам становится абьюзером, либо он начинает направлять агрессию на себя и неосознанно попадать в ретравматизирующие ситуации, где снова и снова — насилие. Я многое знаю о ПТСР, ведь с насилием и угрожающими жизни ситуациями я сталкиваюсь на протяжении всей жизни. Я много лет ходила на психотерапию и с какими-то травмами мне удалось справиться (впрочем, чтобы проработать их все, мне, возможно, и всей жизни не хватит). Так что после задержания я знала, что определенные психологические процессы будут во мне происходить.

Симптомы ПТСР не заставили себя долго ждать. Уже в первую неделю пребывания в СИЗО мне начали сниться кошмары. Мне снилось, как следователи топили меня в тазу: макали головой в таз и засекали время, потом снова вынимали, я едва успевала вдохнуть, и все повторялось снова. Это перекликалось с тем, что в 27-й камере, где меня тогда содержали, меня каждый день заставляли перестирывать в тазу очень объемные вещи.

Когда я переселилась в камеру 302, где живу до сих пор, мне приснилось, что я выпрыгиваю из самолета с парашютом. И едва я касаюсь ногами земли после долгого и страшного полета, то вновь оказываюсь в самолете и мне снова нужно прыгать. Я открываю рюкзак и начинаю судорожно вынимать из него вещи: какая-то книга, тетрадка, флейты — но парашюта там нет.

Рюкзак мне снился неспроста: когда в моей квартире был обыск, я точно так же доставала из рюкзака вещи. Мне снилось, как я спускаюсь, подобно скалолазу, вниз по отвесной стене без страховки. Мне снились мучительные смерти животных, кровь, кишки, расчлененка, трупы. Змеи, много змей. Я иду по полю, а под ногами клубятся змеи (а змеи — главный мой страх).

Снились бесконечные лабиринты, по которым я бегу сломя голову, и за мной гонится какое-то мрачное безликое зло. Мне снилось, что меня преследует полиция. Мне снилось, как мы с друзьями джемим на набережной и прямо рядом с нами падает атомная бомба. Во сне я дралась с соседом по коммуналке, который весит в два раза больше, чем я.

Я снова училась в школе (а это само по себе кошмар) и в какой-то момент понимала, что за весь год я еще ни разу не была на уроке математики и мне вот прямо сейчас надо писать контрольную. Я выступала на сцене перед огромной аудиторией и вдруг обнаруживала, что на мне нет штанов, или я просто забывала слова своей роли.

И это только малая часть кошмарных сюжетов, которые снятся мне каждую ночь и каждый день в течение этих двух лет — и всякий раз, когда я ложусь спать, я знаю, что ничего хорошего меня там не ждет. Это очень выматывает, и во сне я почти не отдыхаю. Соседки жалуются, что я плачу, кричу или громко разговариваю почти всю ночь. Как я понимаю, так моя психика пытается пережить травматические события — и никак не может.

Некоторые люди с ПТСР видят флешбэки — это когда перед глазами возникают навязчивые картинки травмировавшего события. У меня эти флешбэки появляются метафорически — в виде кошмаров или видений наяву. В такие моменты в моей голове возникают картинки о смертях животных, которым я была свидетельницей. Психолог сказал мне, что мозг может связывать с травмирующими событием любой другой мучительный опыт. Он посоветовал мне технику остановки флешбэков:

1) описать, что ты сейчас чувствуешь;

2) описать, где и как это ощущается в теле;

3) описать, чем это было вызвано.

Мне объяснили, что флешбэки не появляются просто так. Флешбэк вызывается триггером — это может быть ситуация или даже какое-то слово.

Для меня, например, триггером всегда оказывается момент, когда на меня надевают наручники (во время задержания мне сильно поранили руки наручниками). Или когда люди упоминают о голоде. Или когда меня трогают за руку без предупреждения (во время задержания опер схватил меня за руку и потащил, даже не представившись). И даже когда я вижу, что у меня отросли ногти (оперативник после задержания жаловался, что я его сильно поцарапала — бедный-бедный оперативник);

4) дальше нужно вспомнить, какое сегодня число, какой год и даже, может быть, который час;

5) затем — перечислить как можно больше предметов, которые тебя окружают;

6) и, конечно, глубоко подышать — короткий вдох и очень длинный выдох.

Признаться, эта техника не очень мне помогла. Флешбэки заканчивались, но, когда я перечисляла что-то типа: решетка, железная дверь, железный стол… становилось капец как грустно.

Думаю, эта техника рассчитана на ситуацию, когда человек, в прошлом переживший травмирующее событие, сидит в мягком кресле в теплом уютном доме и вокруг него родные или просто клубочек пушистой кошки. Я всего этого лишена и постоянно нахожусь в обстановке, где я окружена триггерами. Моя травма не закончилась: пока я в тюрьме, я продолжаю переживать травмирующий опыт.

Так что другой психолог, EMDR-терапевтка, предложила мне усовершенствовать технику остановки флешбэков.

В самом конце — вместо перечисления предметов перечислять позитивные физические ощущения, например: «мне тепло», «я удобно лежу», «я сыта», «у меня ничего не болит»… Это помогает.

Еще одно следствие ПТСР — деперсонализация. Для меня это совсем не болезненное ощущение, просто странное — его ни с чем не перепутаешь. Выражается это так: иногда я вижу себя со стороны, как будто я смотрю фильм или читаю комикс о себе. И ощущение такое: это что, происходит со мной? Я что, в тюрьме? Самой красноречивой иллюстрацией этой деперсонализации узника была и остается надпись, оставленная в нашем дворе одной из заключенных: «Ебать, мы в тюрьме!».

Как вы поняли, ПТСР тут не у меня одной. Многие признаки этого расстройства ощущаются в общении с другими арестантами. Я узнала, что человек, страдающий ПТСР, склонен зацикливаться на травмировавшей его ситуации и чувствует свою вину за то, что произошло.

Заключенные женщины часто вспоминают обстоятельства своего задержания и бесконечно рассуждают о том, в какой момент они могли поступить иначе, чтобы ареста не случилось. Некоторые утверждают, что в дни, предшествующие ему, они испытывали предчувствие или «видели вещие сны» — и им кажется, что если бы они прислушались к тем ощущениям, то ничего бы не случилось и все было бы, как прежде.

Поначалу подобные мысли тоже меня преследовали, но через некоторое время я поняла, что все в моей жизни органично вело к этому моменту. Все вышло так, как должно было быть. Как раньше, уже никогда не будет, но зато будет как-то по-новому. Иными словами: фарш не провернуть назад, но можно сделать из него аппетитную котлетку.

Еще одна общая черта мировоззрения заключенных — это ощущение собственной «плохости». Сразу после задержания они начинают переживать о том, что их обязательно бросит партнер. Признаться, даже я стала думать о том же самом. У меня тут же начались проблемы с питанием, я набрала лишний вес, и мне постоянно кажется, что я плохо выгляжу. Виню себя, если съедаю хотя бы чуть-чуть сладкого.

У некоторых заключенных возникает ощущение, что они какие-то грязные: они бесконечно перестирывают вещи и по несколько раз в день намывают тело, поливаясь из бутылки над унитазом. Есть люди, которые трут зубными щетками полы (и некоторые из них уверяют, что им нравится это делать). Они складывают каждую свою вещь в маленький пакетик или контейнер, которые в свою очередь раскладывают в строгом порядке внутри сумки.

О чем говорить? Люди здесь пустые пакеты складывают в маленькие треугольники! Это тоже может быть последствием травмы — лишенные контроля над собственной жизнью, люди пытаются контролировать хоть что-то.

Иногда из-за травмы жизнь человека, наоборот, погружается в полный хаос. В этом я вся. В баулах у меня тотальный беспорядок. Убирай не убирай, после обыска в них все равно полный трэш.

Еще один симптом ПТСР — дереализация. Я мало могу о ней рассказать, потому что испытывала ее всего пару раз в жизни. Люди описывают это состояние очень по-разному: кто-то в такие моменты видит все будто бы пластилиновым, для кого-то окружающее пространство начинает выглядеть «каким-то пластмассовым», для кого-то все становится серым и смазанным… Но обычно никто толком ничего описать и не может, потому что суть этого состояния — полное выпадение из реальности: реальности чувств, рефлексии, смыслов и материального мира. Говорят, это может длиться минуты, часы или даже дни. Я просто рада, что со мной этого сейчас не происходит.

То, что случается со мной очень часто, — это раздражительность. Иногда меня раздражает буквально все: как моя соседка долго моет руки, как на меня посмотрел дежурный, что вода слишком горячая, что у меня скоро закончится книга.

Эта раздражительность — как внезапное огромное цунами. Не срываться на других мне помогает только выписанный врачом нормотимик. Благодаря ему я знаю, что волна раздражения, которая меня резко накроет, в ту же секунду спокойно схлынет, и я не успею никому навредить. К сожалению, остальные заключенные лишены медикаментозной поддержки и часто бывают агрессивны, причем агрессивны внезапно, они срываются друг на друга по мелочам.

Я также знаю, что люди с ПТСР часто испытывают скачки эмоций — от отчаяния до ажитации. Иногда это приводит к эмоциональному онемению, потому что такие перепады просто невыносимы. У меня было такое состояние в последние месяцы судов. Мне казалось, что я вообще больше ничего не могу чувствовать.

В статьях о ПТСР я читала, что человек живет с ощущением постоянной угрозы. Это так. Знаете, когда тебе кажется, что кто-то резко выпрыгнет из-за угла. Нас пугают громкие внезапные звуки, или когда кто-то неожиданно подойдет со спины (людям с ПТСР лучше не устраивать таких сюрпризов). Здесь это у всех. Все мои соседки вздрагивают и пугаются, когда в стальной двери поворачивается ключ. При этом умом понимаешь, что ничего страшного произойти не может: сотрудник просто зайдет в камеру, кого-нибудь вызовут в следственный или позовут на проверку.

Но больше, чем это, меня выматывает ощущение экзистенциального ужаса в груди, которое будто бы придавливает к земле. Как будто на тебя движется исполинское чудище, а ты стоишь в оцепенении перед лицом своего страха.

В такие моменты мне помогает что-то медитативное, например дыхательная гимнастика, или растяжка, или рисунок с огромным количеством мелких деталей — когда отвлекаешься от этого ощущения, можно переждать, пока оно не пройдет. Иногда приходится ждать целый день.

Все травмированные, которых мне довелось здесь встречать, приуменьшают значение своей травмы. Насколько я понимаю, самый первый шаг к излечению — это признание проблемы. То, что произошло с вами, в действительности ужасно. Травмы невозможно сравнивать. И что бы ни произошло, это не делает вас человеком плохим или недостойным лечения.

Очень долго мне самой, несмотря на то что я наблюдала у себя все симптомы ПТСР, упорно казалось, что ничего страшного не произошло. При задержании мне никто не сломал конечности, меня не пытали раскаленным утюгом на допросе, меня не избивали сокамерницы, мне никто не втыкал заточку в бок. Я просто живу в камере и мучаюсь разлукой с близкими, а люди пишут мне: «Я не представляю, как тебе тяжело сейчас» или «Ты сейчас там, в этом аду». И я часто не понимаю, почему мне вообще это пишут.

Но недавно я подумала: а ведь, наверное, тюрьма — это страшно. Когда я была на воле, я ведь очень сильно боялась тюрьмы, просто панически. Административный арест на семь суток казался мне чем-то невообразимо жутким.

Большинство людей в России боятся тюрьмы сильнее, чем войны. Я думаю, что тюрьма так страшна именно потому, что воплощает в себе целый комплекс человеческих страхов. Тюрьма страшна не только насилием (а ведь то, что тебя несколько раз в день запирают на ключ или не оказывают тебе медпомощь, когда плохо, уже насилие). Тюрьма связана с множеством социальных страхов: страх потери приватности (когда читают твои письма, когда ты живешь под камерами, когда туалет закрыт только перегородкой), страх погрузиться в среду маргиналов, страх получить статус зека, которого не берут на работу и сторонятся родственники.

Причина этих страхов кроется не только в личном отношении человека, но и, как мне кажется, в коллективной травме. Общество тоже может получать травмы — в тридцатые-сороковые годы почти у каждого были знакомые и родственники среди репрессированных. Все боялись внезапного стука в дверь. И это страх не просто насилия или тяжелого выживания в лагере. Это страх смерти как таковой: физической и духовной. Ведь репрессированных просто вычеркивали из жизни и общества, от них отрекались родные. Вот этот страх передается из поколения в поколение. Детям могли не рассказывать всей правды, но они чувствуют, когда что-то неладно, им передается родительская тревога. Именно поэтому страх тюрьмы такой чудовищный — он чудовищней всего, через что мне довелось пройти.

Сейчас мне помогают медикаменты, которые выписал врач для лечения биполярного расстройства — они снижают и интенсивность симптомов ПТСР. Помогает мне дыхательная гимнастика, бег, медитация, упражнения от EMDR- и КПТ-терапевта.

А реально и по-настоящему излечить ПТСР я смогу только тогда, когда мое заключение закончится и травмирующий опыт окажется позади.

Травма

Свидетели обвинения

22 марта 2023
(Из репортажа «Медиазоны»)

Двадцать второго марта Василеостровский районный суд рассматривал дело Саши Скочиленко рекордные восемь часов — с 11:00 до 19:00.

Адвокат Юрий Новолодский начал с возражений судье: «С момента поступления дела в суд прошло пять месяцев, заседаний состоялось всего восемь. Перерывы между заседаниями немотивированно длительные — более месяца».

Адвокат объяснил промедление «намерением судьи получить информацию о решениях по другим подобным делам».

Прокурор Ирина Никандрова приступила к зачитыванию Сашиной личной переписки: сорок шесть страниц сообщений в соцсетях и мессенджерах из изъятого телефона. Новолодский отметил, что читает она «тихо, без акцентов, как пономарь».

Двадцать пятого февраля 2022-го подруга Светлана пишет Саше из Украины: «Сегодня Киев бомбили… Попали в дом. Есть среди жертв ребенок. В обед был бой в спальном районе…»

Саша на это ответила: «Звучит ужасно! Мне так жаль. Это чудовищно. У меня нет слов, чтобы выразить сочувствие».

Двадцать восьмого февраля Светлана пишет:

«Мы уже привыкли к войне. К сожалению… все четко — воздушная тревога, в укрытие. Домой перекусить и опять сидим в темноте. На улицах Киева автоматные бои периодически. Ночью пуляли ракеты…»

Скочиленко: «Жестко. Плачу каждый день из-за того, что происходит… Такое отчаяние из-за того, что не можем это остановить… Эта война непопулярна здесь даже среди ватных. Держитесь, пожалуйста».

Далее в переписке Саша обсуждает с подругой идею акции с ценниками. Светлана поддерживает эту идею, но просит Сашу быть осторожнее.

«Эти уебки из телевизора…» — продолжает без выражения зачитывать Никандрова. На этих словах судья Оксана Демяшева делает ей замечание и требует впредь заменять нецензурную лексику.

В одной из переписок Скочиленко рассуждает о Путине: перед словом «придурок» прокурор замялась, в зале слышится хихиканье.

Далее прокурор зачитывает Сашины заметки в телефоне, которые она делала для себя.

В заметках Саша так описывает свои эмоции после начала полномасштабной войны:

«С 24 февраля я нахожусь в состоянии непрекращающейся злости и отчаяния, потому что я получаю информацию от реальных людей, которые находятся в украинских городах, и эта информация очень сильно отличается от того, что говорит госпропаганда.

Молчать уже невозможно. Я знаю информацию от людей, связанных со мной через книгу, от людей, которые находятся в Украине, — там падают бомбы и есть жертвы. Это реальность. И это правда».

В одной из заметок Саша отвечает на вопрос, зачем россияне идут на войну: «Для совершения безнаказанного насилия, ради права на насилие не только на фронте, но и в мирной жизни, в семье и с близкими».

Новолодский заявляет, что все зачитанное доказывает невиновность Скочиленко, ведь она полностью верила в то, что писала. Так что не может быть и речи о распространении «заведомо ложной» информации.

Прокурор Никандрова переходит к текстам из «официальных источников», которые, по ее мнению, публикуют правдивую и единственно разрешенную для распространения информацию. Это сайт министерства обороны России, сайт президента России, а еще почему-то пропагандистский сайт «Война с фейками.рф», новостные порталы Life.ru и РБК. Саша отвечает, что никогда не читала эти ресурсы.

«Странные формулировки»

Судья вызывает Алексея Николаева — того самого школьного друга по прозвищу Никола, который под давлением полиции помог задержать Сашу.

Вопросы Алексею задает сама Скочиленко:

— Помните ли вы музыкальные мероприятия с людьми с психологическими особенностями, участвовали ли вы в них?

— Я участвовал в таких мероприятиях для детей с расстройствами, мы устраивали развивающий опыт для детей, которые не могут его получить в своих буднях.

— Мы вместе участвовали на благотворительных началах?

— Да.

— У нас с вами разные политические позиции, мы с вами ссорились из-за этого?

— Нет, не ссорились.

— Я пыталась возбудить в вас вражду к вооруженным силам РФ?

— Нет.

Затем свидетеля расспрашивает адвокат Новолодский:

— Вы помните, как Скочиленко рассказала вам о случае в Казани?

— Я, узнав об этой акции, стал сразу критиковать ее, рассказал, что в Казани за ценники задержали человека, — отвечает Николаев.

Адвокат заявляет, что сказанное сейчас существенно отличается от того, что значится в протоколе допроса свидетеля.

В протоколе допроса в следственном комитете записано, что Скочиленко рассказывала Николаеву о намерении устроить акцию с ценниками, а он предупредил ее о том, что «это противозаконно».

Далее цитата из протокола: «Я думаю, что Александра Скочиленко сделала указанные действия ввиду того, что она таким образом осуждает политические действия Российской Федерации, враждует таким образом с государством».

Новолодский продолжает расспрашивать Алексея:

— Она показывала вам ценники на мониторе?

— Нет-нет, я, может быть, волновался или следователь не так записал. Я увидел эти ценники между 30 марта и 11 апреля в новостях о казанских активистах. Сашины не видел, меня спросили, видел ли я их вообще.

— То есть то, что вы видели ценники Скочиленко, не соответствует действительности?

— Нет, не соответствует.

— Вы говорите, что в ценниках указана заведомо ложная информация?

— Я был взволнован, я не мог знать о заведомо ложных сведениях.

Как подписывал протокол допроса, Николаев не помнит.

Новолодский просит Алексея вспомнить, что происходило в день его допроса 11 апреля. И молодой человек честно рассказывает о том, как оперативники запугали его попыткой взлома квартиры и потребовали написать Саше, чтобы она приехала. Полицейские спрашивали, не на его ли принтере Саша печатала ценники, намекая на соучастие Алексея в преступлении.

Новолодский:

— Тут написано с ваших слов, что Скочиленко осуждает действия России и враждует с государством, эти думы вам чем были навеяны?

Николаев:

— Это странные формулировки. Там были слова про несогласие, это я говорил, насчет вражды я не помню такого.

В конце концов Николаев признает, что в протоколе допроса много формулировок, которые он точно не использовал. Например, «Скочиленко осуждает действия РФ» и «заведомо ложная информация».

Участник «спецоперации»

Прокурор вызывает следующего свидетеля обвинения — военнослужащего Станислава Оженкова, который участвовал в «спецоперации» в Украине.

Этот допрос был коротким.

Прокурор Никандрова:

— Вам что-нибудь известно о размещении псевдоценников?

Свидетель:

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

Прокурор:

— Потрясающе.

Прокурор признает расхождения с показаниями этого свидетеля в следственном комитете и просит зачитать протокол его допроса.

В документе значится, что свидетель выполнял «задачи СВО» с февраля по июль 2022 года. В подконтрольной ему дивизии колоссальных потерь не было, хотя на ценниках утверждается обратное. Оженкову известны случаи, когда на фронт отправляли срочников, но они оттуда «были незамедлительно устранены».

В протоколе также записана якобы цитата Оженкова о ценниках Скочиленко: «подобные высказывания оскорбляют как Оженкова С. И., так и других добросовестных военнослужащих Российской Федерации, защитников своей Родины».

Прокурор просит свидетеля Оженкова подтвердить зачитанное, и он послушно подтверждает.

Адвокат Новолодский отмечает, что это не свидетель, а оценщик информации, которому ничего не известно о поступке Скочиленко.

Никандрова зачитывает письменные показания еще нескольких таких же «свидетелей» — участника спецоперации и двоих сотрудников военкомата. Текст, якобы записанный с их слов, почти дословно повторяет показания Оженкова и формулировки следователя: «высказывания на ценниках являются ложными и оскорбляют российскую армию».

На этом свидетельства со стороны обвинения заканчиваются.

Допрос обвиняемой

Адвокат начинает представление доказательств защиты с вопросов Саше.

— Вы фактическую сторону обвинения признали, что-нибудь новое вы усмотрели в представленном прокурором?

— Нет, ничего не доказывает, что информация была заведомо ложной для меня.

Дальше Скочиленко повторяет то, что говорила с самого начала процесса: для нее написанное на ценниках было достоверной информацией.

Тексты для ценников она не писала, а нашла в интернете, и решила поучаствовать в «народной акции», потому что это «эмоционально отозвалось».

Адвокат Новолодский спросил, поменялось ли мнение Скочиленко о событиях в Украине после ареста.

Скочиленко:

— Посидев в СИЗО и посмотрев телевизор, я поняла, откуда у людей образуется такая позиция, но разделить позицию эту я не могу.

Новолодский продолжает допрос, цитируя высказывание на одном из ценников:

— «Российская армия разбомбила художественную школу в Мариуполе, 400 человек прятались в ней». Как прокомментируете?

— Люди пострадали, их вытаскивали из-под завалов, даже детей.

— Как вы все это чувствовали, расскажите о своих переживаниях. Обвинитель утверждает, что вы лживая циничная женщина, вы согласны?

— Не согласна, эта ситуация трогала меня до глубины души и вызывала отчаяние и чувство большой несправедливости.

Новолодский:

— Вот вы целыми сутками плакали, вы думаете, у всех была такая реакция [на войну]? Вот вы чувствуете горе детей, пострадавших на Украине. Сейчас понятно, что и украинская сторона использует жилые кварталы.

Скочиленко:

— Можно сказать, что я довольно чувствительный человек и обладаю эмпатией.

— Не видите в этом несправедливость — вы хотели мира и сидите в тюрьме?

— Думаю, что все в этом зале хотели бы мира и не хотели бы войны.

— Чего вы хотели добиться, устанавливая ценники?

— Я хотела приблизить мир, не могла иначе.

— Вас судят даже не за инакомыслие, а за инакочувствие, — подытожил разговор Новолодский.

Продление ареста

Уже под вечер судья приступает к рассмотрению очередного продления ареста.

Адвокаты снова говорят про усугубляющиеся хронические заболевания Саши: про паузы в ритме сердца, из-за которых она часто оказывается в предобморочном состоянии, про отсутствие диетического питания и невозможность вовремя получать нужное лечение.

Адвокат Яна Неповиннова заявляет, что созданы все условия для переведения Саши из СИЗО под домашний арест: защитники получили согласие подруги Саши Екатерины на то, что Саша может жить в ее трехкомнатной квартире. Саше даже оформили временную регистрацию в этой квартире и перевезли туда ее личные вещи.

— Я смогу продолжить работу без технических устройств, у меня есть договор подряда, я смогу дома рисовать, будет доступен широкий выбор инструментов… Я смогу лечиться и работать. И нет никаких причин не соблюдать предписания суда. Процесс, в котором я участвую, исторический, у меня есть огромная мотивация увидеть, чем это все закончится, — поясняет Скочиленко.

Яна Неповиннова подчеркивает, что не остается никаких причин для продления содержания Саши под стражей: «Довод о давлении на свидетелей был отклонен ранее судом; аргументы об участии в феминистском антивоенном сопротивлении и прочей активистской деятельности были исключены».

Показания психотерапевта

Адвокаты приглашают психотерапевта Саши Диану Безуглую, чтобы показать, что, кроме медицинских, есть и психологические противопоказания для ее заключения.

Диана консультирует Сашу в СИЗО в те редкие дни, когда администрация предоставляет ей такую возможность. На последней встрече в феврале Диана отметила у пациентки депрессивное состояние, плаксивость, страхи о будущем, кошмары и сильную тревогу. По ее словам, человеку в таком состоянии «жизненно необходимо физическая активность, прогулки, спать и есть, когда хочется».

Психотерапевт отмечает, что, когда человек с ПТСР каждый день сталкивается с причиной своего стресса, ухудшается не только психическое, но и физическое состояние.

«Если в СИЗО получение лекарств под вопросом, то это уже ненадлежащее лечение», — говорит она.

Безуглая напоминает, что в СИЗО препятствовали ее регулярным встречам с пациенткой.

Аргументы свидетеля

Адвокат вызывает друга Саши Алексея Белозёрова, и он приводит еще множество аргументов за ее освобождение из СИЗО.

Лёша так описывает Сашу:

«Александра разносторонне одаренный человек. На протяжении нашего знакомства она пишет стихи, песни, музыку и продолжает это даже в СИЗО. Все время, что я ее знаю, она придерживается принципов ненасилия, мира и любви. Наверное, этим и объясняется колоссальная ее поддержка от многих людей по всему миру».

«Находясь в СИЗО, она продолжает помогать окружающим, делится с сокамерницами едой, добивается улучшений условия содержания», — рассказывает Белозёров про месяцы содержания Саши в изоляторе.

Затем вопросы Лёше задает Саша:

— Смогу ли я распоряжаться доходами от продажи моих книг?

— Да, ты полностью сможешь распоряжаться всеми средствами.

— Расскажи про фонд, который создан в мою поддержку?

— Уже год люди со всей страны жертвуют деньги, на которые мы можем обеспечить тебе адвокатскую помощь, продуктовые передачи, медицину. Многие из этих нужд при домашнем аресте отпадут, и ты сможешь распоряжаться деньгами.

Кроме пожертвований Саша получает доход от продажи ее комиксов, от написания музыки и других творческих заказов, которые она продолжает выполнять, даже находясь в заключении.

Адвокат Неповиннова объявляет: «Мы больше не намерены вызывать и допрашивать свидетелей Белозёрова и Субботину, это я говорю для того, чтобы была возможность предоставить им свидания с Александрой».

Десятый том дела Скочиленко

Прокурор Никандрова игнорирует все аргументы защиты и заявляет, что «это яркий пример профанации защиты Скочиленко», и что «все свидетельства и диагнозы никак документально не были подтверждены». Хотя это, конечно, не так — защитники несколько месяцев собирали необходимые документы.

Судья Демяшева продлевает срок содержания Саши в СИЗО еще на четыре месяца.

Творчество в заключении

Апрель 2023

Как ни странно, этот год стал для меня годом невероятных творческих достижений — прежде всего в рисовании и написании текстов. Оставшись в СИЗО без иных способов связи с внешним миром, кроме почты, наедине с собственной неспособностью влиять на происходящее, я поняла, что только мое слово может меня спасти.

Эта мысль пришла в голову уже в первые месяцы в изоляторе, и тогда я написала первое открытое письмо. Оно быстро разлетелось по интернету и произвело большой фурор.

Оказалось, что словами действительно можно сделать многое. Например, познакомить людей, организовать мероприятие, привлечь нереальное количество внимания, написать и издать книгу, изменить условия содержания в СИЗО и даже растрогать людей так, чтобы мурашки бежали у них по коже и ком подкатывал к горлу.

Я знаю, что обладаю определенной силой слова, хотя никогда этому не училась. Я просто много писала, особенно с тех пор, как появились соцсети. Если у меня возникали интересные мысли, я сразу их выкладывала в сеть. Меня не волновало, сколько людей их прочитает, будут ли лайки и репосты. Я делала это просто потому, что у меня не было лучшего места, чтобы эти мысли сохранить. Тетради терялись и забрасывались, документы в компьютере было невозможно найти, поэтому я предпочитала соцсети.

Я пишу быстро, легко и непринужденно и совсем не боюсь чистого листа. Я не мучаюсь подбором нужных слов — они сами приходят ко мне в момент, когда я дописываю предыдущие.

Есть у меня и сложности с текстами. Я не обладаю врожденной грамотностью, как Лёша, который великодушно соглашается корректировать мои записи. Другая моя проблема — это лень. От написания публицистических текстов особого удовольствия я не получаю и при возможности предпочту их не писать. Наконец, моя главная сложность — это объем: я не могу себя вовремя остановить и совсем не умею сокращать. Я бы назвала это графоманией, если бы людям не нравились мои лонгриды и они не говорили: «Все отлично! Ничего и не надо сокращать».

Процесс написания текстов в СИЗО довольно сложен. Мне приходится создавать их старым дедовским способом — при помощи бумаги и ручки.

До ареста я печатала все на компьютере и могла легко переставлять предложения, проверять факты и цитаты в Сети.

В СИЗО мне пришлось разработать целую систему. Сначала я писала в тетради черновик, где все было расчеркнуто-перечеркнуто, и ставила галочки там, куда нужно добавить предложения, обводила абзацы, которые необходимо переставить. С цитатами и фактами приходилось полагаться только на себя. Оказалось, что у меня не такая уж плохая память. Затем я переписывала текст на чистовик, попутно сокращая его.

Объемы моей писанины были настолько грандиозны, что у меня стали болеть от перегрузки запястья. Родные купили мне специальный напульсник и узкие гелевые ручки с резинками и толстым стержнем — они требуют наименьших усилий при письме.

Так я и писала многочисленные тексты и письма, преодолевая боль и лень.

Шесть разрешенных карандашей

Другое мое творческое занятие — рисование. На воле в последние годы я рисовала довольно мало. Садилась за рисунки от силы пару раз в неделю — ради заработка или когда нужна была картинка для поста или трека.

Так много, как в тюрьме, я не рисовала никогда. Начала я с того, что стала рисовать комикс про свое задержание. Я решила во что бы то ни стало рассказать эту историю. Это и неудивительно — мне нравится рисовать людей, их эмоции или события, которые со мной происходят.

Мой новый комикс под названием «Книга о репрессиях» пока не закончен, потому что я решила отложить его до освобождения — чтобы сразу сделать его в цифровом формате, который легче адаптировать для печати и перевода.

Так что я переключилась на изображение действительности моей жизни в заключении: вид камеры, наброски заключенных. Первый рисунок, вызвавший много эмоций у читателей, я сделала, когда получила первую гору писем и открыток от людей, писавших мне через общественный проект «Узник онлайн» . Я тогда заплакала одновременно от горя, признательности и счастья.

Я набросала автопортрет, ребята выложили его в сеть, и работа собрала много лестных отзывов. Я поняла, что надо продолжать документировать происходящее в моем наивном мультяшном стиле.

Техника моих работ со временем менялась. Я не люблю делать одно и то же, не хочу оправдывать ожидания и иногда даже специально делаю противоположное тому, что от меня ждут.

Могу сказать, что моя техника заметно улучшилась за этот год. Мой единственный секрет мастерства прост: чтобы хорошо рисовать, нужно больше рисовать. До тюрьмы мои рисунки больше напоминали быстрые наброски, линия была неуверенной и «лохматой». Мне всегда хотелось поскорее закончить рисунок, ведь основной задачей было просто передать сюжет.

В тюрьме я стала работать аккуратней, линии стали более гладкими и точными, композиции усложнились, пропорции стали правдоподобнее. Тюрьма научила меня терпению. Я приобрела усидчивость и способность корпеть над мелкими деталями. Сейчас я даже способна изобразить летний луг, прорисовав отдельные травинки и лепестки.

На мой стиль повлияли условия и ограничения в СИЗО. До июля двадцать второго здесь были запрещены цветные карандаши, равно как и фломастеры, кисти, краски, цветные ручки... В ИВС цветные карандаши были разрешены, и я привезла с собой целый набор, который при переезде в СИЗО у меня сразу отобрали. У меня остался один желтый карандаш — его почему-то не заметили. По этой причине мои первые работы выполнены черной гелевой ручкой с вкраплениями желтого.

Как ни странно, ограничения всегда подталкивают творца изобретать новые решения. Так я научилась закрашивать целый фон черной ручкой. Это требует времени, но в тюрьме у меня было все время мира. Позже я придумала разводить гелевые ручки водой — так получались настоящие чернила и психоделические разводы. А если класть чернила поверх яркого акварельного карандаша, можно получить блеклые или темные цвета.

Несмотря на то, что мои рисунки первых месяцев заключения не так интересны по технике, в них есть что-то особенное. Они передают первое впечатление от тюрьмы, они очаровательны в своей простоте, наивности и эмоциональности. Многие говорят, что они удачнее последующих. Это и неудивительно, ведь движения ручки или кисточки похожи на кардиограмму — они передают состояние художника в моменте.

Те первые эмоции больше не вернутся. Со временем тюрьма стала для меня чем-то обыденным и повседневным. Когда в июне 2022-го я поехала на психиатрическую экспертизу, я снова познала радость цветных карандашей, причем акварельных. Тогда я сделала цветные изображения камер и открытку с ангелом для «Узника онлайн».

Акварельные карандаши тоже способны на многое. Можно просто растушевать линии водой, избавившись от неровной текстуры. А если добавить еще воды, получатся легкие акварельные разводы. Если кропотливо работать маленькой кисточкой, можно получить эффект гуаши и акварельного фломастера.

Когда психиатрическая экспертиза закончилась, я на свой страх и риск пронесла в СИЗО три карандаша: черный, синий и коричневый. В этой цветовой гамме выполнены одни из самых запоминающихся моих работ: синяя девушка с пацификом (она попала на обложку французского журнала Argument) и автопортрет в конвоирке. Обе эти работы Amnesty International выпустила в виде открыток.

Вскоре вышли новые правила внутреннего распорядка, и в СИЗО наконец-то разрешили цветные карандаши. Правда, присылать их можно было только по шесть штук за раз. Со временем я собрала около семидесяти ярких акварельных карандашей, и тогда мои работы обрели множество оттенков.

Вскоре администрация разрешила держать одновременно только шесть карандашей. Так что мне пришлось тщательно прятать весь набор.

Позже я набралась наглости и прятала в СИЗО кисточки разных размеров, чтобы прорисовывать акварелью мелкие детали.

Менялся и формат моих работ. Первые из них были очень маленькими, формата А6. Например, та, где я иду под конвоем с ромашкой. Или изображение гуляющих во дворе девушек.

Я выбирала малый формат, чтобы рисунки было легче прятать в камере. Потом осмелела и увеличила размер до А5. Узнав, что в моем инстаграме набралось много подписчиков, я стала адаптировать рисунки под формат соцсетей — разрисовывала квадраты, вырезанные из стандартных листов.

Однажды я узнала, что средняя цена моих рисунков на благотворительном аукционе — около тысячи долларов, и, значит, размер имеет значение. Тогда я с энтузиазмом начала осваивать А4.

До ареста я была бедной художницей и для меня тысяча долларов были огромной суммой. Я сразу прикинула, сколько качественных инструментов смогу купить на эти деньги. Представила, как дарю Соне подарки, как оплачиваю медицинские обследования маме и покупаю питомцам кошачий дворец… Я размечталась, что мне больше никогда не придется работать уборщицей, маляром, администратором или, боже упаси, монтировать постылые видео. Я решила, что на свободе буду иногда рисовать, а все свободное время посвящу музыке. Я рождена для музыки, а рисунки — это средство документирования жизни и заработка.

Если честно, до сих пор не могу привыкнуть к тому, что я — известная художница.

Что мои работы выставляются в Петербурге, Москве, Париже, Осло, Лондоне, Токио. Их хотят купить, их публикуют в уважаемых изданиях, из них делают открытки.

Как так, почему? Я знаю многих художников, талантливых и способных, и они лишь мечтают о том признании, которое выпало мне. И я, честно, считаю, что они его заслуживают больше, чем я.

Иногда мне кажется, что я вообще всех обманываю и выдаю наспех сделанную мазню за искусство.

Я много думала — почему люди ценят мои рисунки? Надумала вот что: для того чтобы эти рисунки увидели свет и были показаны публике, мне пришлось преодолеть нереальное количество трудностей. Оттого они и стали такими ценными.

Я прятала точилки, прятала ластики и карандаши. Я умоляла дежурных сотрудников не забирать у меня инструменты, когда их находили при обыске. Порой я впадала в депрессию и вовсе не могла рисовать, особенно после того, как мои лучшие работы забрал ОМОН на выставке в Москве.

Чем известней я становилась, тем труднее мне было рисовать. Сидя за чистым листом, я ощущала небывалую ответственность и необходимость соответствовать мной же заданной планке.

Рисунок Imprisoned for peace, созданный в СИЗО

Год без музыки

Люди часто мне писали, что им нравятся мои рисунки, но радость омрачал следующий вопрос — а чем ты еще занимаешься? Самые незабываемые для меня отзывы все же были о музыке. Когда мне писали: «Меня тронула твоя песня», «Я была на твоем джеме», — это была чистая радость.

Мне особенно тяжело в СИЗО из-за того, что музыка здесь под запретом. Об этом я узнала на первом же досмотре, когда у меня изъяли притащенные с собой флейты. В СИЗО запрещены любые музыкальные инструменты и даже книги по теории музыки. Даже письма от коллег с вопросами по сольфеджио не проходят цензуру!

Помню, как я разозлилась, когда знакомый спросил: «Что, даже губную гармошку нельзя?» Нельзя, ничего нельзя!

Музыка приходит ко мне только в мечтах. Мне почти каждую ночь снятся джемы. Во сне я импровизирую на самых разных инструментах. Иногда даже на тех, которых нет в природе — например, на скрипке с восемью струнами и на флейте, сделанной из коряги.

Иногда я играю наяву — на спичечных коробках, на решетках, жестяных банках, на столах и на собственном теле. Иногда пою во дворе — он бетонный, и там хорошая реверберация.

В тюрьме я написала несколько текстов для будущих треков. Но пишу я здесь мало. Есть творцы, которые создают произведения из собственной боли. Их я называю «певцы печали». Я же — певец радости. Ко мне приходят ноты и строчки в моменты счастья, эйфории и творческого экстаза. Таких моментов в тюрьме, увы, почти нет.

Что действительно согревает мне душу здесь, так это то, что мои песни и инструментальные треки хотя бы немного дошли до аудитории. Это случилось благодаря тому, что однажды мне написал крутой питерский музыкант Вадим Борисов. Мы не были раньше знакомы, но оказалось, что он был со мной в одной тусовке экспериментальных электронщиков.

Вадим великодушно помог с выпуском моих релизов на всех известных музыкальных площадках. Несмотря на то, что я так долго играла, я так и не смогла толково и качественно записать свою музыку. У меня была лишь пара записанных треков с живых выступлений, которые я выложила в сеть перед арестом.

С них мы и начали. Были еще мои песни, которые лежали в Сети в демоверсиях, а то и вовсе в исходниках. Благо, что я хоть что-то успела выложить в Сеть, ведь все оригиналы хранились на моем компьютере, который полиция изъяла в качестве вещдока.

Вадим сделал первоклассный мастеринг этих треков. Он вытягивал мой голос из гула инструментов, доводил до совершенства баланс частот и даже добавил новых нойз-эффектов. Хотя я пока не слышала сами релизы, уверена, что получилось невероятно круто.

Большую роль в продвижении моего творчества сыграла подруга Алиса Шиманская — создательница электронного проекта NonDolet. Она записала подкасты, в которых рассказала о моей музыке.

Слушателей больше всего впечатлил мой трек «Последнее слово». Его текст, кстати, был включен в доказательства стороны обвинения. Художник Ильдар Якубов, мой давний знакомый по «Игре ума», создал видеоарт для этого трека, и мы показали его на нескольких выставках. Это видео я тоже пока что не видела.

Люди писали мне и благодарили за этот злободневный трек, даже рассказывали, как ставили его на разных мероприятиях.

К моему удивлению, мне написал один из создателей того самого чат-бота «Гретель», который я упомянула в «Последнем слове»: «Это невероятно и круто, что бот может вдохновить на творчество!» — написал он.

Бот «Гретель» появился в конце февраля 22-го в оппозиционных чатах вместе с поэтичным сообщением: «В случае опасности я спрячу».

Стоило дать ему особую команду, как пользователя тут же удаляли из всех чатов, которые власти считают подозрительными. Думаю, этот бот спас многих от моей участи.

Сейчас я не могу играть музыку, но я коплю замыслы для нового музыкального материала. Вслушиваюсь в гул эмбиента за окном, смешанный с далекими голосами и обрывками телепередач, доносящихся из соседних камер. Пытаюсь запомнить и воспроизвести надрывные и удивительные голоса цыганок, поющих во дворах. У меня много идей для будущих произведений.

Тюремщики и заключенные

Апрель 2023

В тюрьме можно наблюдать удивительный срез общества — сюда попадают люди разных возрастов, самых разных профессий и социальных слоев. И я вижу, как много среди них тех, кто нужен только мамам и бабушкам. И это люди солидного возраста — тридцати—сорокалетние.

Это означает, что они не смогли завести друзей, которые бы их поддержали независимо от того, что с ними произошло. Настоящих преданных друзей или возлюбленных, которые бы не позволили упасть всему бремени поддержки заключенного на престарелых родителей. Все эти люди не смогли сепарироваться от своих родителей, от мам. Я думаю, это делает человека инфантильным, не способным брать ответственность за свою жизнь.

Что уж говорить об ответственности гражданской. История движется вперед, и это мы, тридцати—сорокалетние, должны нести мир на своих плечах, а не переваливать эту ношу на наших родителей или уж тем более на какого-нибудь деда, который все решит за нас.

После травли в первой камере меня перевели в двухместную, и за время заключения у меня сменилось больше десяти соседок. Почти со всеми у меня были добрые отношения, я многим помогала, и обо мне в СИЗО пошла хорошая слава.

Когда я встречаю других заключенных, они обычно уважительны со мной, просят показать мои рисунки. Кто-то меня вообще не знает, но говорит: «Я многое о тебе слышала. Ты крутая». Конечно, есть и те, кто меня откровенно недолюбливает и распространяет сплетни. Я отношусь к этому спокойно, ведь это обратная сторона известности — чем больше людей тебя знают, тем больше хейтеров.

Сложнее всего было отучить моих соседок называть меня… Сашулька. Я никогда так не представлялась и просто ненавижу, когда меня так называют. Есть так много вариантов имени Александра: Саша, Сашенька, Шура, Шурочка, Шурик, Аля… Но здесь все почему-то выбирают Сашульку.

Политику, конечно, обсуждаем. Обсуждения начинаются сразу же, как только я рассказываю, за что я сижу. В СИЗО много людей, которые не поддерживают войну и знают, что по телевизору показывают вранье. Кто-то сидит здесь еще с довоенных времен и получает информацию о происходящем только из Первого канала. Такие люди очень удивляются, когда я рассказываю им альтернативную информацию. Многие даже не понимают, почему столько международных компаний ушли из России. Думают, что сами русские их запретили, в качестве ответных санкций. У некоторых глаза открываются от удивления, когда они узнают правду.

Есть люди, которые верят телевизору и имеют совсем другое мнение, чем я. И я с такими не спорю, говорю, что уважаю их мнение, а потом просто рассказываю о некоторых фактах. Например, о том, что во время мобилизации забирали всех подряд, что срочники там были, что люди сами себе покупали бронежилеты и бинты. Причем это все рассказывают по радио «Бизнес FM», которое даже иноагентом не является. Люди слушают, в отрицание не впадают, кто-то немного меняет свое видение. И даже самые ярые поборники спецоперации в ужасе от того факта, что я сижу за пять бумажек.

Стокгольмский синдром

Не могу сказать, что абсолютно все сотрудники СИЗО — адекватные люди. Но я замечаю, что человеческий фактор здесь и правда на высоте по сравнению с тем, что мы видим в полицейских участках, изоляторах временного содержания или отделах следственного комитета. А ведь все это сотрудники единой силовой системы с похожей подготовкой. Для меня тюремщик, который не оскорбляет людей, вежлив, доброжелателен или нейтрален, готов за тебя заступиться и решить твои проблемы, — нормальный человек. Таких здесь много.

К тому же стокгольмский синдром работает в обе стороны — твой тюремщик привязывается к тебе не меньше, чем ты к нему. У кого-то прямо отеческое или материнское отношение к заключенным.

Все говорят мне, что я пойду домой после судов, желают мне свободы. И если вначале могли спрашивать: «Сколько тебе заплатили?», то сейчас совсем по-другому ко мне относятся. Некоторые даже подходили ко мне в местах, где не висят камеры, и говорили, что восхищаются моим поступком и сами поступили бы так же, если бы могли.

Сотрудники СИЗО не учились на тюремщиков. Они попали в тюрьму по распределению и, в общем-то, сами не рады здесь работать. Разговоры среди них только о том, когда кто выйдет на пенсию и в каком звании. Альтернатив, тем не менее, они для себя не видят. Они шли на службу, потому что чувствуют в этом свое призвание и не представляют, где еще могли бы применить себя. В моем прежнем круге общения никогда не было работников системы, и мне по-своему интересно узнать, что это за люди и как вступить с ними в диалог. А без этого и изменений в стране не будет. С помощью кричалки «Мусора — позор России» вряд ли можно чего-то добиться.

Сейчас я думаю, что в силовые органы идут люди с особым менталитетом. Денег они хотят, но, в общем, не очень много, так как много им и не платят. Их притягивают стабильность, крепкая социальная страховка, понятная и прозрачная система поощрений. Им нравится своеобразная романтика службы — униформа, стать военного, героический ореол и благородная идея «спасать мир от преступности».

Большинство из них убеждены, что делают что-то хорошее, так как верят, что плохого им не прикажут. Если они начнут сомневаться в этой догме, то разочаруются в смысле собственного существования, которое они определяют через служение государству.

При других государственных раскладах эти люди и правда хорошо бы нас защищали.

Лингвистическая экспертиза

Апрель 2023

Рассказывает С. М. Фаворски

В апреле суд начал рассматривать самое главное, с точки зрения обвинителей, доказательство вины Саши — лингвистическую экспертизу текстов на ценниках.

Объемное исследование пяти предложений, напечатанных на ценниках, выполнили две сотрудницы целого центра экспертиз Санкт-Петербургского государственного университета — того самого университета, в котором шесть лет назад училась Саша.

Авторы экспертизы:

Ольга Сафонова — кандидат политических исследований и доцент кафедры политических институтов СПбГУ.

Сафонова участвовала в экспертизе со стороны обвинения по еще одному громкому делу — журналистки Виктории Петровой, обвиненной по той же статье 207.3 «о фейках об армии»,

Анастасия Гришанина — кандидат филологических наук и доцент кафедры журналистики СПбГУ.

В перечне работ Гришаниной значится раздел в коллективной монографии под названием «Экстремизм в современном мире», редактором которой выступил председатель следственного комитета РФ Александр Бастрыкин.

Предвзятое отношение Гришаниной к предмету экспертизы выдает и тот факт, что в марте 2022 она подписала открытое письмо сотрудников СПбГУ в поддержку спецоперации в Украине.

Следователь Илья Проскуряков попросил эксперток ответить на следующие вопросы:

Есть ли в высказываниях на ценниках лингвистические и психологические признаки дискредитации использования вооруженных сил РФ?

Есть ли признаки и мотивы политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды, либо мотив ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы?

Содержат ли тексты негативную информацию о вооруженных силах РФ в форме утверждения о фактах, которые возможно проверить?

На все эти вопросы Гришанина и Сафонова ответили утвердительно:

«Смысл высказываний имеет направленность, связанную с тем, чтобы вызвать у читателей недоверие к действиям Вооруженных сил РФ, подорвать репутацию российских военнослужащих и тем самым дискредитировать использование Вооруженных сил РФ…»

«Выявлены признаки и мотивы политической ненависти и вражды в отношении социальной группы, объединенной принадлежностью к военнослужащим ВС РФ, а также в отношении органов государственной власти РФ и президента РФ Путина».

«Информация выражена в форме сообщений о достоверных фактах, но является ложной».

В своей экспертизе авторы приводят выполненную ими «проверку» фактов, упомянутых в каждом из ценников.

Так, например, выглядит разбор надписи «Российская армия разбомбила худ. школу в Мариуполе»:

«Сведения, приведенные в высказывании, противоречат действительным обстоятельствам… и не соответствуют целям указанной операции. <...> В ходе выполнения задач специальной военной операции Вооруженные Силы Российской Федерации исключительно гуманно относятся к мирному населению и не наносят ударов по объектам гражданской инфраструктуры. <...> Информация, распространенная украинскими и западными СМИ о том, школа искусств № 12 в Мариуполе якобы подверглась авиаудару со стороны ВС РФ, ни в момент опубликования, ни в дальнейшем не подтверждалась публикацией данных, зафиксированных средствами объективного контроля, и не были верифицированы официальными источниками информации», — утверждают эксперты. Авторы ссылаются на сайт «Война с фейками» , на котором писали, что бомбежка художественной школы в Мариуполе — «украинский фейк».

«Затрудняюсь ответить»

24 мая 2023
(Из репортажа «Медиазоны»)

Ольга Сафонова, одна из двоих авторок лингвистической экспертизы пяти ценников, явилась в суд, чтобы представить подтверждения вины Скочиленко.

Адвокат Юрий Новолодский атаковал ее множеством неудобных вопросов.

— В вашем заключении есть странные фразы про «заведомо ложную информацию». Какое образование вам дает вам право судить о заведомости?

— Затрудняюсь ответить.

— Зачем вы тогда дали такое заключение?

— Моя задача была оценить достоверность информации на ценниках.

— А кто перед вами такие задачи ставил? Достоверность определяет следователь и суд, просто какое-то правовое извращение, извините. Кто поставил вам такую задачу вместо суда?

— Заказчик экспертизы. Следователь.

Сафоновой приходится признать, что на самом деле она оценивала не достоверность фактов, а соответствие текста на Сашиных ценниках официальной информации минобороны РФ.

В качестве примера ложной информации Сафонова приводит текст: «Российских срочников отправляют в Украину. Цена этой войны — жизни наших детей. Остановите войну».

Адвокат Яна Неповиннова обращает внимание на то, что участие срочников в СВО признавал даже Владимир Путин. А в одном из брифингов минобороны говорилось: «К сожалению, обнаружилось несколько фактов участия срочников в СВО на территории Украины. Практически все срочники выведены из зоны боевых действий».

— Вы подтверждаете, что здесь искажение официальной информации в вашем заключении? — спрашивает Новолодский.

— Ну небольшое есть искажение, да.

— Как вы определяете, большое или небольшое?

— Затрудняюсь ответить, только сейчас вот выяснилось разночтение.

— А если бы этого разночтения не было, это повлияло бы на результат экспертизы?

— Понимаю вашу логику, но затрудняюсь ответить.

— Хотелось бы все же вашу логику понять, Александре Юрьевне грозит до десяти лет колонии в том числе на основании вашей экспертизы.

— Затрудняюсь ответить, над этим надо подумать.

Затем вопросы Сафоновой задает независимый эксперт-лингвист Светлана Друговейко-Должанская, которую пригласили защитники Саши.

Светлана отметила, что в своей «проверке фактов» Сафонова использует ресурсы Life.ru, сайт РБК, сайт «Война с фейками» и провоенные телеграм-каналы. А официальный источник во всем списке лишь один — министерство обороны РФ.

Друговейко-Должанская спрашивает:

— Вы употребили слово «намеренно». Можете ли вы сказать, что Скочиленко знала о ложности информации и в своих ценниках намеренно отразила заведомо ложную информацию?

— Нет.

После такого ответа прокурор резко вскакивает с места и требует перенести заседание.

На последующие три заседания эксперт Сафонова не явилась, сославшись на болезнь. Защита просила принудительно доставить свидетеля в суд, но судья Демяшева отказалась это сделать.

Болезнь Сони

Июнь 2023

За этот год на мою долю выпало множество испытаний, но некоторое время назад случилось самое страшное. Соня сказала мне, что у нее обнаружили онкологическое заболевание. Я до сих пор в состоянии шока и пытаюсь осмыслить эту информацию. Я должна была быть с ней рядом и держать ее за руку, когда пришли результаты обследований.

Соне предстоит операция, и я должна была бы приехать к ней в больницу. Все это невозможно, и я испытываю от этого большую боль. Мне страшно за любимого человека. В то же время я испытываю благодарность тем людям, которые поддерживали нас и жертвовали нам деньги. В том числе благодаря им мы смогли оплатить необходимые процедуры и обследования. Я уверена: мы победим, мы справимся. И мы будем вместе.

На июньском заседании суда впервые за полтора года не было Сони. Девушка благополучно перенесла операцию 19 июня.

Является ли Россия фашистским государством?

18 июля 2023
(Из материалов «Медиазоны»)

Сегодня в суд во второй раз пришла автор лингвистической экспертизы Ольга Сафонова.

Ее продолжила расспрашивать независимый эксперт Светлана Друговейко-Должанская. Сафонова, как и прежде, отвечала путано и невнятно.

Гособвинителем в процессе Скочиленко теперь выступает молодой прокурор Александр Гладышев . Гладышев ведет себя гораздо более напористо, чем его предшественница Никандрова. Он постоянно перебивает оппонентов, помогая эксперту уходить от прямых вопросов.

Друговейко-Должанская поднимает вопрос о границах компетенции экспертов, ведь оценка достоверности информации не входит в их полномочия.

«Вы согласны с пределами компетенции эксперта-лингвиста как…» — начинает она. Прокурор Гладышев тут же вскакивает и просит снять вопрос, заявляя, что Сафонова не лингвист, а политолог.

Сафонова соглашается, что следователь привлек ее именно как политолога и ставил перед ней «политологические задачи».

Адвокат Новолодский удивлен: в материалах дела нет ни одного политологического вопроса. Он с трудом добивается ответа на вопрос, что же эксперт имела в виду. Политологическим вопросом Сафонова считает как раз оценку достоверности информации на ценниках.

Друговейко-Должанская настаивает:

— А вы знаете, что в компетенцию эксперта не входит проверка достоверности информации? Согласны вы с этим утверждением?

Сафонова:

— Я сверяю утверждения с официальными источниками, которым я не вижу оснований не доверять.

Новолодский напоминает, что, согласно закону, Сафонова должна анализировать только ту информацию, что была предоставлена ей на экспертизу — то есть ценники.

Затем вопросы эксперту задает Скочиленко:

— Я так понимаю, что в моих текстах были выявлены мотивы ненависти и вражды к социальным группам. Скажите по каждому ценнику, какой методикой вы пользовались для определения ненависти и вражды?

Сафонова пытается переадресовать вопрос своей отсутствующей коллеге Гришаниной: «А все лингвистические вопросы все же задавайте лингвисту».

Новолодский настаивает, что вопрос о ненависти и вражде адресован именно Сафоновой, раз уж она назвалась политологом.

Прокурор Гладышев снова встревает и просит суд снять вопрос.

Судья разрешает Сафоновой цитировать собственную экспертизу, и она начинает зачитывать куски текста, игнорируя вопрос о мотиве ненависти.

После долгих препирательств Сафоновой приходится признать, что эксперт не может оценивать ни мотив, ни заведомую ложность информации:

— Я сказала, что эксперт не имеет объективной возможности выяснить, что было в голове у автора. Но текст мы имеем и можем исследовать его убеждающие элементы — вне зависимости от авторских намерений.

Новолодский:

— То, что называется мотив, — это все относится к кругу экспертизы?

Сафонова:

— Это не исследуется.

Новолодский:

— Мотивы тоже не исследуются? Скажите вслух, если так считаете.

Сафонова: — Моя задача была проверить факты на достоверность.

Новолодский: — Субъективные оценки обвиняемой вы исследовали?

Сафонова: — Мы исследовали убеждающий эффект на аудиторию.

Новолодский: — То есть какое воздействие было оказано на окружающих, а вот субъективные аспекты — то, что относится к действию автора, не входит в вашу компетенцию?

Сафонова: — Это компетенция следственных органов и суда.

Новолодский: — Ну скажите, что это не входит в вашу компетенцию.

Сафонова: — Не буду.

Защита тогда пытается выяснить, что же именно Сафонова считает проявлением политической ненависти. После пререкательств она отвечает, что считает таковым сравнение режима Путина с нацистским режимом в Германии.

По мнению Сафоновой, Путин олицетворяет собой социальную группу государственных служащих и Скочиленко пробуждала ненависть к этой группе.

Новолодский обращается к Скочиленко с вопросом о надписи «В первые три дня погибли 4300 солдат»:

— Вы руководствовались ненавистью или жалостью к солдатам?

Скочиленко: — Жалостью, потому что они умирают.

Новолодский: — Вот, она говорит о жалости. А где вы усмотрели ненависть?

Сафонова: — В словах на ценнике убеждающая направленность, чтобы вызвать ненависть у аудитории, ненависть к власти, которая допустила гибель такого большого количества людей. <...>

Защита спрашивает, почему эксперт сочла ложным сообщение «Российских срочников отправляют в Украину».

— Их не специально отправляли, то, что они там оказались — это не значит, что прямо отправляли… — следует путаный ответ Сафоновой.

Затем защитники интересуются, откуда в экспертизе взялась формулировка о «заведомой ложности информации».

Сафонова:

— Как я уже говорила, еще 24 февраля 2022 года всем без исключения гражданам было предписано использовать официальные источники информации. Роскомнадзор подчеркнул, что именно официальные источники имеют достоверный характер.

Новолодский:

— Это предписание имеет силу закона?

Сафонова:

— Разъяснение Роскомнадзора, который говорил о распространении недостоверной информации. Законом о СМИ должна определяться достоверность… Я понимаю, что вы хотите сказать, что вы не СМИ…

Скочиленко отвечает:

— Я не считаю, что должна подчиняться чему-то, что не является законом. И я уже говорила, что не знала об этом разъяснении и не слышала этого обращения. <...>

Эксперт Друговейко-Должанская просит Сафонову пояснить, как характеризует вооруженные силы РФ текст: «Российская армия разбомбила художественную школу в Мариуполе, около 400 человек прятались в ней от обстрелов».

Сафонова:

— Нападение на художественную школу было бы преступлением и является негативным явлением, по общему мнению. А Россия не атакует гражданскую инфраструктуру.

Новолодский:

— Вы допускаете, что разбомбление художественной школы было случайным?

Сафонова:

— Тогда это было бы указано в официальных источниках.

— Вам не кажется, что вы выходите за пределы компетенции, определяя публичные источники информации как истинные? — спрашивает Друговейко-Должанская.

Сафонова:

— Суд оценит мои действия.

Друговейко-Должанская переходит к ценнику: «Путин врет нам с экранов телевизоров 20 лет. Итог этой лжи — наша готовность оправдать войну и бессмысленные смерти».

Адвокат Новолодский спрашивает, с каких пор в демократическом государстве нельзя критиковать президента и где прописан запрет на высказывание собственного мнения.

Сафонова:

— Не надо, за мнение не наказывают. Но это не мнение, там же нет конструкций «я думаю» или «мне кажется». Так что это утверждение!

Адвокат и Сафонова долго спорят о терминах, пытаясь выяснить, чем мнение отличается от утверждения. В конце концов Сафонова просит «не изучать с лупой каждое слово экспертов, а то что же это».

Допрос эксперта продолжает прокурор Гладышев:

— Россия является фашистским государством? — вопрошает он.

В зале раздается смех.

— Непонятно, почему смех возник, разве могут быть сомнения? Нет, не является, — отвечает Сафонова.

Гладышев:

— По каким признакам Россия не является фашистским государством?

Сафонова:

— Фашистское государство тоталитарное, а Россия — демократическое, как минимум.

В зале снова смех. Судья Демяшева предлагает покинуть зал тем, кому слишком весело. Несколько человек демонстративно встают и выходят.

Друговейко-Должанская спрашивает у Сафоновой, знает ли она другие коннотации слова «фашистский»:

— Знаете ли вы, что «фашистский» может использоваться в значении «очень жестокий?»

Сафонова отвечает, что знает, но считает недопустимым использование этого слова в любом смысле в адрес России.

— Вам специалист сказал, что фашистским может быть проступок или проявление, так вот если говорить о нападении на Украину… — начинает Новолодский.

— Начнем с того, что Россия не нападала на Украину, — не дает ему закончить Сафонова.

В этот момент прокурор Гладышев обращается к суду со словами, что «защита отстаивает позицию, что Россия напала на Украину, и не учитывает, что Россия защищала ЛДНР».

В конце заседания Новолодский пытается добиться от Сафоновой ответа, как она отвечала сегодня на вопросы о лингвистической экспертизе, если у нее нет лингвистического образования. Та отвечает, что «пользовалась общими знаниями и филологическим образованием».

Судья откладывает следующее заседание до сентября и соглашается с просьбой защиты обеспечить явку второго эксперта обвинения — лингвиста Гришаниной .

Без еды, воды и лечения

Сентябрь 2023

Рассказывает С. М. Фаворски

Почти полтора года судья и следователь затягивали процесс. Но в сентябре двадцать третьего ситуация резко изменилась.

Судья Оксана Демяшева стала назначать заседания подряд — по два раза в неделю, через день и даже каждый день. Всего — восемнадцать заседаний за два месяца, с середины сентября до середины ноября.

Частые заседания не давали Саше и ее адвокатам возможности как следует подготовиться, часто Саше не хватало даже времени, чтобы выспаться и поесть.

Друзья Саши предположили, что судья дождалась того самого «указания сверху» и теперь спешит избавиться от неудобной обвиняемой.

В то же время резко ухудшилось отношение сотрудников суда к Саше и ее группе поддержки.

Раньше группе сторонников не мешали собираться в коридоре Василеостровского райсуда и встречать Сашу приветствиями и аплодисментами.

Но во время заседания пятнадцатого сентября конвоир начал громко возмущаться, что много активистов пришли в суд, и заявил: «Да надо их газом потравить и все» .

После этого он распылил слезоточивый газ прямо в коридоре суда.

А во время суда пятнадцатого ноября приставы напали на активистку Ануш Панину , которая не сразу выполнила их требование покинуть коридор. Один из приставов схватил девушку и бросил в толпу, а позже другой заломал ей руки и протащил прямо по полу до своего кабинета.

Пытки в зале суда

Рассказывает С. М. Фаворски

Двадцать девятого сентября Саше стало плохо в зале суда. Из-за ежедневных заседаний она двое суток не ела и спала урывками. Она просила судью отпустить ее в конвоирку выпить обезболивающее, потому что у нее сильно болела голова. Вместо этого Оксана Демяшева вызвала скорую и заставила Сашу дожидаться врача прямо в клетке.

«Я вынуждена рассматривать поведение председательствующего как давление на меня. Второй день я уставшая и без еды — вчера провела в душном и грязном конвойном помещении четыре часа, потом еще шесть часов в зале суда. Не понимаю, зачем вы морите меня голодом?» — сказала Саша тихим уставшим голосом.

Демяшева заявила, что, по мнению врачей скорой, она не нуждается в госпитализации прямо сейчас, а значит, заседание можно продолжать.

Одиннадцатого октября Саша приехала в суд с монитором Холтера на груди для записи детальной электрокардиограммы. Адвокаты долго согласовывали это обследование, чтобы подтвердить опасные сбои в работе сердца. Они заранее просили не назначать судебные заседания на день обследования, но Демяшева проигнорировала просьбу.

Судья не обращала внимания на состояние здоровья Саши и на каждом заседании демонстрировала справку из СИЗО с фразой «этапом следовать может». Никаких результатов обследований и обоснований на этом листке бумаги не было, как не было и фамилии врача, который Сашу якобы осматривал. Саша сказала, что в указанные дни ее не осматривал никто.

Фальшивая справка из СИЗО

Заседание в этот день затянулось, шло на два часа дольше запланированного. Саша попросила отпустить ее в СИЗО, чтобы успеть заменить батарейку в мониторе, — ведь если она сядет, получить корректные результаты будет невозможно. Демяшева отказалась переносить заседание, заявив, что «рабочий день суда ненормированный».

«Чтобы согласовать обследование и установить монитор, нужно месяц, я не шучу, ровно месяц! Судебные заседания саботируют мои права на здравоохранение. Гособвинитель, говоря о том, чтобы рассматривали дело каждый день, не думает обо мне. Мне нужно вставать в шесть утра и до полуночи быть на ногах…» — восклицает Саша.

Девушка просит сделать хотя бы короткий перерыв, чтобы она смогла поесть и сходить в туалет. В клетке у нее нет даже воды. Судья отказывает ей и в этом. Саша не выдерживает и плачет. «Чувствую себя зверем в клетке — только зверю хотя бы дают воду», — произносит она.

Двадцатого октября судья снова заставила Сашу сидеть в клетке весь рабочий день без воды и еды. Саша несколько раз просила о перерыве, но ей отказывали вплоть до окончания заседания в девятнадцать часов.

Судья Демяшева с раздражением отзывалась о группе поддержки Скочиленко, которая якобы мешала конвоировать ее на перерыв (на самом деле они, конечно, никому не мешали).

Саша напоминает, что ее привезли в суд в восемь утра, с тех пор она ничего не ела. Ей снова отказывают, и Саша сидит в клетке опустив голову и плачет. Соня, которую на этот раз пустили в зал, смотрит на Сашу в клетке и плачет вместе с ней. Конвоиры, видя это, ухмыляются. Секретарша судьи хихикает.

Адвокаты Скочиленко направили в суд ходатайство о прекращении пыток. Они просили предоставить больший зал, снабженный кондиционером; разрешить Скочиленко пить воду во время заседания; включить звукоусиливающее оборудование, чтобы у всех была возможность слышать участников процесса. Их требования проигнорировали.

Вскоре Демяшева получила повышение. На следующий день после приговора Саше квалификационная коллегия судей Санкт-Петербурга выпустила рекомендацию назначить Демяшеву заместителем председателя Калининского районного суда Санкт-Петербурга.

В мае 2024 года Европейский союз наложил санкции на судью Оксану Демяшеву и прокурора Александра Гладышева за «серьезные нарушения прав человека, в частности свободы мнений и свободы самовыражения». Им запрещен въезд во все страны Евросоюза и экономическая деятельность на их территории.

Судья Демяшева

Стыд, вина и протест

26 октября 2023
(По материалам «Медиазоны»)

Кроме рецензии на заключение экспертов от обвинения, защитники Скочиленко предложили включить в материалы дела комплексную экспертизу Сашиных ценников. Ее подготовили психолог Вероника Константинова, политолог Дмитрий Гончаров и лингвист Игорь Жарков. Двадцать шестого октября эксперты выступили в суде.

Психолог Вероника Константинова пришла к выводу, что Скочиленко тяжело переживала начало войны, но не проявляла ненависти или вражды к какой-либо социальной группе.

«Сейчас — в конце 2023 года — наверное, позабылась та атмосфера в обществе, которая существовала с февраля 2022 года. Как психолог я наблюдала очень сильную травматизацию и своих клиентов, и людей, встречающихся мне, — травматизацию человека от потока негативной информации. Всем хотелось прекратить эту травмирующую ситуацию. Этого и хотела подсудимая, которая хотела прекратить страдания людей своей художественной акцией. <...> Одна часть общества объясняет для себя происходящее щадящим образом: „Если так происходит — значит, так оно и надо, есть органы власти, они все правильно делают“. Другим людям не удалось получить такой уровень доверия к властям. Это явление подробно изучали Ханна Арендт и Карл Ясперс относительно событий в Германии. Тогда человек начинает чувствовать вину и стыд за те действия и решения, которых он не совершал. Этот эффект широко наблюдался в том числе и в моей практике. По материалам дела я наблюдала, что Скочиленко проживает описанные Арендт и Ясперсом явления, это ее реальность», — рассказала Вероника Константинова.

«В первые недели после начала войны Скочиленко страдала, проживала состояние определенного и жесткого когнитивного диссонанса, проживала состояние иррациональных вины и стыда, состояние внутриличностного конфликта», — пишет Константинова в заключении.

Поведение Скочиленко психолог называет «реактивным» и «импульсивным»: «Совершить что-нибудь. Не зачем, а почему — потому что больно и должна что-нибудь сделать».

А вот «признаков какого-либо межгруппового конфликта» психолог не выявила: «Ни в одном из спорных текстов ни Скочиленко, ни их автор или авторы не проводят размежевания между группами, ничего не сообщают о своей групповой идентичности».

«Недопустимо расценивать высказывание как заведомо ложную информацию лишь на том основании, что оно содержит сведения, которые не соответствуют какой-либо иной информации какого-либо органа исполнительной государственной власти Российской Федерации», — заключает эксперт.

***

Сначала вопросы независимому эксперту задала адвокат Яна Неповиннова:

Неповиннова: — Эксперты Гришанина и Сафонова затрагивали область психологии в своей экспертизе, имели право они это делать?

Константинова: — Нет, они вышли за рамки своих квалификаций, тем более в лингвистической экспертизе. Мне это представляется недопустимым. К тому же вопросы, которые были поставлены о разжигании вражды и ненависти к социальным группам, — в законодательстве об экстремизме как раз и указывается на важность поиска конфликта между группами. Если мы видим признаки конфликта «свой/чужой» или «мы/они», — тогда мы можем говорить о возбуждении ненависти.

Неповиннова: — Вооруженные силы России — это социальная группа?

Константинова: — Нет.

После выступления эксперта к ее допросу приступает прокурор Гладышев:

— Вы говорите, что Скочиленко была убеждена, что получала информацию, которую оценивала как достоверную, а ее действия были направлены на прекращение боевых действий. Вот когда она их распространяла, могла ли она проверить эту информацию?

Прокурор семь раз подряд задает Веронике Константиновой вопрос, мешало ли что-то Скочиленко проверить информацию в официальных источниках. Из рассказанного психологом он делает собственный вывод: «Значит, Скочиленко поверила сомнительным СМИ-иноагентам…», «То есть можно сказать, что она поддалась…»

Защита протестует против подобных формулировок.

***

После перерыва свою часть комплексной экспертизы представил профессор департамента политологии Высшей школы экономики Дмитрий Гончаров.

Адвокат Новолодский: — Правильно ли я понял из вашего заключения, что в ценниках нет предмета для политологического исследования?

Гончаров: — Да, верно. Не было смысла проводить политологическое исследование.

Новолодский: — Как вы относитесь к словам Сафоновой, которая пояснила нам, что ее туда ввели для верификации фактов? Вообще это входит в компетенцию политолога-эксперта — верификация фактов?

Гончаров: — В данном случае это представляется вопиющим отклонением от смысла и миссии научной экспертизы. Верификация фактов в ходе рассмотрения какого-то события — это прерогатива следствия и суда.

Далее Гончаров поясняет, что армия — это государственный институт, выполняющий указания главы государства, а потому она не может называться социальной группой. Говорить о политической ненависти можно только в случае ущемления прав части общества, например по признаку расы, ориентации или пола. А высказывания Скочиленко не ущемляют ничьих прав.

— На мой взгляд, использование политологической экспертизы имеет задачу одну — придать неправомерному обвинению авторитет, подкрепить неправомерность обвинения авторитетом научного знания. Неправомерность обвинения в том, что Скочиленко Александра лишается возможности пользоваться конституционными правами — в данном случае правом на критику власти, — заключает Дмитрий Гончаров.

— В каком случае может армия считаться социальной группой? — прокурор пытается вытянуть из эксперта нужный ответ.

Гончаров:

— Ни в каком.

«Мой мотив — это гуманистические ценности»

3 ноября 2023
Речь Саши в суде перед прениями

— В нашем судебном разбирательстве однажды прозвучал вопрос государственного обвинителя о мотивах моего поступка. Хочу рассказать подробнее о целях и задачах, которые преследую.

Двадцать четвертого февраля 2022 года наше общество раскололось. Раскол разделил семьи, близких, друзей, влюбленные пары. Это раскол мнений. Население разделилось на три группы.

Образовалась группа людей, безоговорочно поддержавших «специальную военную операцию». Им близка военная романтика. Они считают войну возможным способом решения проблем.

Есть группа, которым нет дела до больших проблем, которые происходят вокруг.

Малочисленная группа, к которой я отношусь, — пацифисты, они были всегда в любой стране. Джон Леннон был пацифистом. Его посадили? Нет, его не сажали за его акции и высказывания.

Основу моей мотивации составляют мои гуманистические ценности. Это был огромный путь для меня, когда ты проходишь психотерапию и перестаешь быть зацикленным на себе, на своих проблемах, вопросах своего достатка и статуса — и разворачиваешься к людям. После этого тебя больше интересуют их жизни, их проблемы, их горести и радости.

Это огромный путь не только для меня, но и для человечества. Путь от того времени, когда больных и увечных сбрасывали со скалы, до времени, когда мы готовы отдать все — квартиры, машины, собственную почку, чтобы смертельно больной близкий протянул еще несколько месяцев. Когда врачи часами бьются над жизнью недоношенного крохотного младенца. Когда люди собирают миллионы, чтобы человек с ментальной или физической инвалидностью, прикованный к кровати, не умеющий разговаривать, мог вести достойную жизнь.

И я глубоко убеждена, что жизнь — это великое чудо. Представьте просто себе, что каждый человек, который перед вами стоит, — это уникальный бездонный мир. Это человек, который, возможно, прошел через огромное количество трудностей, возможно, не раз бывал на пороге смерти. И ты смотришь ему в глаза и понимаешь, что сложились тысячи причин и обстоятельств, из-за которых он находится прямо здесь, перед тобой. Живой. У меня мурашки бегут по коже, когда я думаю об этом.

Представьте, что такое человеческая жизнь. И как тяжело эту жизнь зачать, выносить, родить, в эту жизнь вкладывать свое терпение, все свои силы, всю свою любовь. Чтобы из крохотного, хрупкого, несмышленого существа вырос, например, вот такой вот усатый мужчина, который на три головы выше своей матери.

Вы представляете, как трудно, как долго это сделать, и как легко и быстро эту жизнь отнять? Просто нажать на курок — и все. И у меня в голове не укладывается, как такое может быть, как люди могут это делать.

Психологи говорят, что у меня повышенный уровень эмпатии, но я считаю, что у меня абсолютно нормальный уровень эмпатии, тот уровень, который должен быть у любого человека в XXI веке. Человечество сейчас стоит на пороге глобальных экологических проблем, нам всем на земном шарике нужно объединяться, нам нельзя воевать, делить территории. Нам нечего делить.

Я не религиозный человек, но я глубоко солидарна со многими религиозными учениями, например с буддизмом, который проповедует ненасилие. Я солидарна с христианством, чьей базовой заповедью является «не убий».

Вы только вдумайтесь, насколько точна эта формулировка. Там нет запятой. «Не убий, но если защищаешь какие-то спорные территории, то в принципе можешь». «Не убий, но, если тебе кажется, что по тебе могут нанести удар, ты можешь нанести превентивный». Нет, формулировка звучит очень коротко и ясно: не убий.

Я знаю, что есть люди, у которых другие ценности, которые мыслят иначе, чем я. Но это мое мнение. И я просто хотела, чтобы военные действия остановились, потому что это мои ценности, я такой человек.

Я просто хотела остановить войну — это и было моей мотивацией. Не ненависть, а сострадание. Я уверена, что каждый человек в этом зале не хочет, чтобы была война. Даже вы, ваша честь, даже вы, государственный обвинитель. Вы тоже не хотите, чтобы люди погибали до срока, чтобы молодые солдаты лежали в полях, чтобы гибли мирные жители. Вы, как любой человек, хотите мира, процветания, любви. Вот и я просто хотела, чтобы все это закончилось.

«Да, я считаю, что жизнь священна»

Несмотря на запреты, все же мне удалось записать один музыкальный трек в тюрьме. Это мое последнее слово перед вынесением приговора. Я писала его как белый стих, чтобы он был поэтичным и прекрасно воспринимался на слух. Я тщательно выучила этот текст и много раз его репетировала. Он уже звучит почти как песня. Я произносила свое последнее слово на заседании так, будто исполняю spoken word, а нойзом, который его сопровождал, стало напряженное молчание зала. Я знаю, что в этой записи много силы. Когда я освобожусь, обязательно добавлю к речи музыкальное сопровождение.

Последнее слово перед оглашением приговора

16 ноября 2023

Ваша честь! Многоуважаемый суд! Уважаемые слушатели нашего процесса!

Мое уголовное дело такое странное и смешное, что оно было возбуждено аккурат первого апреля. Мое дело такое странное и смешное, что иной раз мне кажется: я войду в этот зал, с неба полетят конфетти, загремят салюты, заиграет музыка, люди встанут, будут танцевать, закричат: «Разыграли! Разыграли!» Мое дело такое странное и смешное, что, когда я рассказываю о нем сотрудникам СИЗО-5, они широко открывают глаза и говорят: «Неужели за это теперь у нас сажают в тюрьму?» Мое дело такое, что ни один из самых ярых сторонников СВО, которых я встретила на своем пути, не считает, что я заслуживаю тюремного срока за свое скромное деяние.

Мое дело такое, что мой следователь уволился , не дождавшись его закрытия. В личной беседе с моим адвокатом он сказал: «Я пришел в следственный комитет не для того, чтобы заниматься такими делами, как у Саши Скочиленко».

И он бросил мое дело, несмотря на то что оно сулило ему небывалый карьерный рост и уже принесло одну звездочку на погоны. Он бросил все, и уволился из следственного комитета, и пошел работать в магазин «Военторг». Я считаю его поступок исключительно мужественным и думаю, что мы с ним похожи — мы оба поступили по совести.

Статья 207.3 в корне своем дискриминационна, ведь она карает только определенных лиц — тех, кто не служит в государственных органах. Только вдумайтесь: информация, распространенная мной, получила такое широкое распространение лишь благодаря моим следователям, и эта информация для них, в отличие от меня, была заведомо ложной. Они распространили эту информацию среди своего следственного отдела, среди прокуратуры, среди судебных органов, оскорбили этой информацией шесть военных и создали такой повод для огромного общественного резонанса, что эту информацию узнали далеко за пределами России.

Если бы меня не арестовали, эту информацию узнала бы одна бабушка, кассир и охранник магазина «Перекресток».

И на двоих из этих троих, как следует из материалов уголовного дела, эта информация не произвела ровным счетом никакого впечатления. Скажите, разве следователи распространяют наркотики среди своего отдела, чтобы доказать, что человек виновен по статье 228? Их самих бы судили по этой статье. Так почему же только меня судят по 207.3?

Если эти пять бумажек в действительности так опасны, как заявляет об этом государственный обвинитель, то зачем вообще был затеян этот суд? Чтобы мы десятки раз обсосали и обсмаковали эти пять тезисов? Даже государственный обвинитель их произнес — и не покраснел. Давайте мы устроим апелляцию, кассацию, чтобы еще раз поговорить о Путине, о телевизоре — ну не договорили мы еще, можно еще дальше, во все инстанции это посылать и еще говорить, говорить, говорить, может даже многие годы.

Ну да, мы сказали сотни раз эти пять текстов. И что произошло? Земля разверзлась? Настала революция в стране? Солдаты стали брататься на фронтах? Нет. Ничего подобного не произошло. Так в чем же проблема?

Государственный обвинитель не раз упоминал, что эти пять бумажек исключительно опасны для нашего государства и общества.

Но как же слабо верит прокурор в наше государство и общество, если считает, что государственность и общественная безопасность могут развалиться от пяти маленьких бумажек?

Какой ущерб, кому я нанесла? Кто пострадал от моего поступка? Об этом государственный обвинитель не обмолвился ни словом. На человека, который поднимает военный мятеж в нашей стране, который нанес огромный ущерб, уголовное дело возбуждают — и тут же закрывают через день. Так почему же я полтора года нахожусь в СИЗО — вместе с ворами, убийцами, насильниками, совратителями несовершеннолетних? Неужели мой скромный поступок хоть на сотую долю процента сопоставим с означенными преступлениями?

Ваша честь! Каждый приговор — это послание, это своеобразный месседж для общества. Вы можете оценивать эту информацию иначе, чем мои адвокаты, иначе, чем я, — но вы согласитесь с тем, что у меня есть моральные ориентиры и я не отступила от них ни на йоту. Вы наверняка согласитесь с тем, что я проявила храбрость, несгибаемость характера, бесстрашие. На языке следователей посадить человека в СИЗО называется «взять в плен». Так вот, я не сдалась под угрозой плена, давления, травли, восьмилетнего запроса прокуратуры, я не лицемерила, я не врала, я была честна перед собой и перед судом.

Если вы вынесете обвинительный приговор, то какой месседж вы пошлете нашим согражданам? Что нужно сдаваться под угрозой плена? Что нужно врать, лицемерить, менять свои убеждения, если на тебя чуть-чуть надавили? Что нельзя жалеть наших солдат? Что нельзя желать мирного неба над головой?

Неужели именно это вы хотите сказать согражданам во времена депрессии, нестабильности, кризиса и стресса?

Мое дело очень широко освещается в России и за рубежом: о нем делают видеосюжеты, снимают документальные фильмы, о нем пишут даже книги. И какое бы решение вы ни выбрали — вы войдете в историю. Возможно, вы войдете в историю как человек, который меня посадил, возможно, вы войдете в историю как человек, который меня оправдал, возможно, вы войдете в историю как человек, который принял нейтральное решение и дал мне условный срок или штраф. Все в ваших руках — но помните: все знают, все видят, что вы не судите террористку, вы не судите экстремистку, вы не судите даже политическую активистку. Вы судите музыкантшу, художницу и пацифистку.

Да, я пацифистка. Пацифисты существовали всегда. Это особый склад людей, которые считают, что жизнь является наивысшей ценностью из всех возможных. Пацифисты считают, что любой, даже самый страшный конфликт можно решить миром. Я боюсь убить даже паука, мне страшно представить, что можно лишить кого-то жизни. Такой уж я выросла, такой воспитала меня моя мама.

Войны заканчиваются не благодаря воинам, они заканчиваются по инициативе пацифистов. И когда вы сажаете пацифистов в тюрьму, вы все больше отдаляете долгожданный день мира.

Да, я пацифистка. Я считаю, что жизнь священна. О да, жизнь! Если отбросить всю мишуру этого мира типа машин, квартир, богатства, власти, успеха, социальных связей, социальных сетей, в сухом остатке есть только она.

О да, жизнь! Она невероятна, она удивительна, она уникальна, она настырна, она сильна. Она зародилась на Земле, и пока еще в далеком космосе мы не нашли ее аналогов. Она пробивается сквозь асфальт, она разрушает камни, она из крохотного росточка превратится в исполинский баобаб, из микроскопической клетки — в гигантского кита. Она населяет вершины, прячется в Марианской впадине, она неистребимой силой простирается от арктических льдов до знойных пустынь. Самой совершенной ее формой является человек. Человек — это очень разумная форма жизни. Это жизнь, которая может осознать сама себя. Жизнь, которая может осознать собственную смертность. Но чаще всего мы не помним об этом и живем так, будто бы мы будем жить вечно. Но это не так: жизнь человека скоротечна. Жизнь человека ничтожно мала. И все, что мы можем, — это только продлить краткий миг блаженства. Все живущие хотят жить. Даже на шеях у висельников находят царапины от ногтей. Это значит, что в самый последний момент они цеплялись за жизнь, они безумно, они очень хотели жить.

Спросите, спросите у человека, которому только что вырезали раковую опухоль, что такое жизнь и насколько она ценна. Вот почему ученые и медики всего мира бьются за то, чтобы увеличить продолжительность жизни человека и найти лекарства от смертельных болезней.

Вот я все не могла взять в толк: зачем боевые действия? Боевые действия укорачивают жизнь. Боевые действия — это смерть. Мы пережили эпидемию коронавируса, мы потеряли в ней своих дорогих пожилых близких — наших любимых бабушек, дедушек, ветеранов, наставников, учителей. Было горе, была боль, был траур, и только-только мы стали вставать на ноги и оправляться от этих потерь, по чуть-чуть начали жить… как вдруг боевые действия. Но только теперь мы теряем людей молодых. Опять боль, опять траур, опять горе. Поэтому я все никак не могла взять в толк: зачем боевые действия?

Называйте это как хотите — я ошибалась, я заблуждалась, мне запудрили мозги… при любом раскладе я выйду отсюда и скажу: «И все-таки она вертится!» И я не считаю, что к той или иной правде нужно законодательно принуждать.

У государственного обвинителя своя правда. Если вы заметили, в обвинительной речи он никак не обосновал, никак не аргументировал, почему именно официальные государственные источники являются истиной в последней инстанции. Нет, никак не обосновал. Никак он не обосновал и то, почему, проанализировав разнообразные источники, я должна была прийти к выводу, что именно и только в официальных источниках печатается правда. А я объясню почему: вера не требует обоснований. Да, он в это верит. Он считает именно это правдой, и это его право. Он верит в то, что существуют так называемые натовские прихлебатели или в то, что не существует независимых СМИ, а все они финансируются из-за рубежа, и их цель — клевета и развал России. Пусть он верит в это! Это его право. Но огромная разница между ним и мной заключается в том, что я бы никогда не посадила его в тюрьму… за это. Тем более на восемь лет.

Я искренне сожалею, если я кого-то обидела своим поступком. Я правда этого не хотела. Заключение в СИЗО дало мне возможность понять, что в мире существует очень много людей со своими индивидуальными правдами — их не переспоришь, их не переубедишь. То же самое касается и отношения к «СВО». И это ведь огромная трагедия — что не все мы разделяем одну правду, а иные люди грызутся за нее, точно собаки за кость, — это порождает раскол в обществе, разделяет семьи, ссорит любимых, коллег, друзей, повышает уровень агрессии, умножает вражду и ненависть на Земле и все больше отдаляет нас от этого сокровенного, от этого желанного дня мира. Я не погрешу против истины, если скажу, что каждый, абсолютно каждый человек в этом зале желает только одного — мира. И если найдется хоть кто-то, кто желает противоположного — пусть он первый бросит в меня камень.

Зачем воевать? Если мы — это все, что есть друг у друга в этом страшном мире, полном катастроф, испытаний и слез. Нет, никакая власть, никакое богатство, пусть даже всей вселенной, не выкупят вашего ближнего из плена смерти. Нет, ни деньги, ни богатство, ни власть, ни машины, ни квартиры, ни территории, ни дворцы, ни нефтяные скважины, ни энергия атома — ничего из этого!

Только мы. Мы — это все, что есть друг у друга. И у меня есть дорогие и близкие моему сердцу люди. Раз за разом они приходят в этот зал, они ждут, они верят, они молятся о том, чтобы я вышла из этих дверей — живая, здоровая, свободная, и как можно скорее. Меня ждет пожилая мама, родная сестра, любимые очаровательные племяшки, любящая женщина, которой поставили страшный диагноз — рак. Я не знаю ни одного человека в этом зале, который бы взаправду хотел, чтобы меня посадили — кроме разве что государственного обвинителя.

Впрочем, мне кажется, что и сам государственный обвинитель в глубине души этого не хочет. Мне кажется, он пришел в прокуратуру, чтобы сажать реальных злодеев — убийц, насильников, совратителей несовершеннолетних. И думаю, что в свободное время от нашего процесса он именно этим и занимается — и спасибо ему за это. Но залог продвижения по этой карьерной лесенке заключается в том, что нужно посадить тех, кого надо посадить. Давайте хотя бы под занавес процесса не будем делать вид, что это не так.

Но я вас не виню. Я знаю, что вы заботитесь о своем благосостоянии, о своем статусе, о своем месте в обществе, о том, чтобы не потерять это место, о том, чтобы не дай бог не оказаться на моем месте. Вы заботитесь о благе своей семьи, о том, чтобы у них был хлеб на столе и крыша над головой, вы, возможно, заботитесь о будущем своих будущих детей, о том, чтобы дать им достойное образование, квалифицированную медицинскую помощь… Но что вы будете рассказывать этим детям? О том, что однажды посадили тяжело больную, всеми любимую художницу за пять жалких бумажек? Несомненно, вы будете рассказывать им о других делах. Я думаю, вы утешаете себя тем, что делаете свою работу, и у вас нет выбора поступить иначе.

Но что вы будете делать, когда маятник качнется в другую сторону? Это закон истории — такой же абсолютный и фундаментальный, как закон всемирного тяготения: консерваторы сменяют либералов, либералы — консерваторов. После естественной смерти одного лидера к власти приходит другой, с совершенно иным курсом. В такой момент последние становятся первыми, а первые — последними.

Знаете, это прозвучит очень странно, но я вам сочувствую. Несмотря на то, что это я нахожусь в клетке, возможно, я намного свободнее, чем вы. Я могу делать что хочу, я могу говорить что хочу, я могу уволиться с работы, если меня заставляют делать то, чего я не хочу, я могу организовывать свой свободный график работы и отдыха, проводить со своими любимыми и близкими столько времени, сколько захочу. Я могу одеваться как хочу. Я могу любить кого хочу.

У меня нет врагов. Я не боюсь остаться нищей, не боюсь потерять крышу над головой. Я не боюсь показаться странной, уязвимой, слабой, смешной. Я не боюсь быть непохожей на других. Возможно, именно поэтому мое государство так сильно боится меня и мне подобных — раз держит меня в клетке, словно опаснейшего зверя.

Но человек человеку не волк. Просто злиться друг на друга из-за разности позиций легко, а вот любить друг друга, понимать, принимать, выслушивать, приходить к компромиссам — ой как непросто. Так невыносимо трудно, что порой это кажется невозможным — в такие моменты насилие, давление, запугивание ощущаются как единственный выход. Но это не так! Необходимо учиться любить друг друга, поступать друг с другом милосердно, прощать, садиться за стол переговоров, мириться друг с другом, приходить к компромиссам — это единственный способ выкарабкаться из того кризиса морали, в котором мы оказались.

Ваша честь! Вам дана уникальная возможность показать своим приговором пример нашему обществу. И я говорю даже не о том, чтобы сказать мировой общественности: хэй, привет, у нас нет репрессий, мы не сажаем за пять колосков, у нас не тоталитарное, у нас не авторитарное государство, мы ценим то, что у людей есть свое мнение, что они могут доверять тем источникам, которым захотят, что у нас есть свобода слова… я говорю даже не об этом. Я говорю о том, что вы можете показать пример того, как решать конфликты при помощи слова, милосердия, сочувствия, сострадания — а не при помощи принуждения к так называемой правде посредством уголовного срока.

В нашем процессе было много непривычного. В зале присутствовали не только мама и бабушка, как это бывает на рядовых процессах, — в зале присутствовала огромная толпа, кто-то оставался за дверями, приходили назойливые журналисты…

Также в нашем процессе было необычным то, что доказательства стороны защиты проходили не в два дня, как это обычно бывает, — а в двадцать два дня. Мои адвокаты защищали меня очень активно: они спорили, они высказывали возражения на действия председательствующего и, по вашему мнению, нарушали регламент… Не злитесь на них — они просто делали все возможное, чтобы меня защитить и выступить в моих интересах.

Да, я понимаю: это ваша работа, это рядовое дело, безумное количество трудовых часов, уйма бумажной волокиты. И, возможно, в этой рутине, как на любой работе, у каждого из нас, замыливается и забывается истинное. А истина заключается в том, что вам дана великая власть вершить человеческие судьбы. В данном случае — вопрос моей судьбы, моей жизни, моего здоровья, моей свободы и счастья моих близких. Я искренне верю, что вы распорядитесь этой властью мудро.

Приговор

16 ноября 2023

Рассказывает С. М. Фаворски

За полчаса до начала суда коридор перед залом заседаний уже был переполнен. Собрались около шестидесяти человек, в том числе известные личности: режиссер Александр Сокуров, председатель партии «Яблоко» Николай Рыбаков, депутат законодательного собрания Петербурга Борис Вишневский.

Силовиков было беспрецедентно много. Пришли более десятка приставов и конвоиров в бронежилетах, в черных масках на лицах и с буквами Z и V на шлемах.

Сашу вели по коридору в наручниках семеро конвоиров в форме. Вместе с еще четырьмя приставами, которые сторожили вход в зал суда, они образовали сплошной черный коридор, отгородивший узницу от собравшихся зрителей. На фоне их темной формы ярко просияла Сашина любимая разноцветная футболка с большим красным сердцем на груди. Сашу, как всегда, поместили в клетку.

Рядом с клеткой встали адвокаты — Яна Неповиннова и Дмитрий Герасимов, — чтобы поговорить со своей подзащитной. Саша выглядит бледной и очень уставшей, но, как всегда, улыбается собравшимся и посылает им воздушные поцелуи.

Юрий Новолодский отмечает, что этот процесс — исторический, и просит разрешить видеосъемку: «Еще многие поколения будут интересоваться этим делом и тем, что совершила обвинительная власть с невиновной Скочиленко».

Прокурор Александр Гладышев пытается парировать: «Многие сограждане, безусловно, захотят увидеть последнее слово Скочиленко и ждут, что она раскается. Но фото- и видеосъемка помешают процессу».

Саша звонко и выразительно читает свое последнее слово — как стих, наизусть, не смотря в записи. Друзья организуют трансляцию речи в соцсетях. Зрители в коридоре суда внимательно слушают трансляцию.

Судья Оксана Демяшева в этот день появилась тоже в сопровождении конвоиров — раньше она ходила самостоятельно.

Она удаляется, чтобы «обдумать решение», и через два с половиной часа возвращается для объявления приговора. На оглашение в зал запускают слушателей.

Демяшева без выражения зачитывает резолютивную часть приговора. Привожу ее здесь с небольшими сокращениями:

«Cовокупностью доказательств судом установлено и подтверждено объективными доказательствами, что Скочиленко А. Ю., действуя умышленно, осознавая характер и общественную опасность своих действий, предвидя неизбежность наступления общественно опасных последствий, по мотивам политической ненависти и вражды, имея цель пропаганды негативной оценки действиям Вооруженных сил Российской Федерации, публично довела информацию до неограниченного круга лиц путем распространения заведомо ложных сведений, которые не соответствуют официальной позиции Министерства обороны России, под видом достоверных, то есть правдивых и проверенных, не подлежащих сомнению. <...> Разместила на пяти листах бумаги, имитирующих товарные ценники, тексты, содержащие заведомо ложные сведения, дискредитирующие Вооруженные силы Российской Федерации, в торговом зале магазина в отделах социально значимых продовольственных товаров, которые посещает значительное количество покупателей. <...> Вместе с тем достоверность информации у Скочиленко А. Ю. имелась возможность проверить, поскольку в телекоммуникационной сети „Интернет“ на 31.03.2022 опубликованы статьи, в которых отражена достоверная информация, согласно которой обстрел российскими войсками школы в Мариуполе является ложной информацией; цифры потерь военнослужащих, опубликованные Министерством обороны Российской Федерации, отличаются от указанных Скочиленко А. Ю., поскольку Скочиленко А. Ю. указывает цифры потерь военнослужащих, значительно превышающие официальные данные; установлено, что по состоянию на 31.03.2023 все военнослужащие по призыву выведены на территорию России, а также отражена информация, где указаны цели проведения специальной военной операции на Украине. <...> При этом при совершении преступления Скочиленко А. Ю. преследовала цель придать своим противоправным действиям максимально публичный характер, о чем свидетельствует размещение для неопределенного круга лиц и привлечение внимания к своим противоправным действиям.

Суд приговорил:

Признать Скочиленко Александру Юрьевну виновной в совершении преступления, предусмотренного ст. 207.3 ч. 2 п. „д“ Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить ей наказание в виде лишения свободы на срок 7 (семь) лет с лишением права заниматься деятельностью, связанной с размещением публикаций в телекоммуникационной сети „Интернет“ сроком на 3 (три) года, с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

Срок отбывания наказания в виде лишения свободы исчислять со дня вступления приговора в законную силу.

Меру пресечения, избранную Скочиленко А. Ю. в виде заключения под стражу, до вступления приговора в законную силу — оставить без изменения.

На основании п. „б“ ч. 3.1 ст. 72 Уголовного кодекса Российской Федерации время содержания под стражей Скочиленко А. Ю. с 11 апреля 2022 года до дня вступления приговора в законную силу, зачесть в срок лишения свободы из расчета один день за полтора дня отбывания наказания в исправительной колонии общего режима» .

***

Демяшева закончила читать и удалилась из зала суда под гул десятков голосов: «Позор!» Слушатели поднимают на вытянутых руках листы бумаги с надписью «Этапом следовать не должна». Соня и еще несколько девушек плачут — они до последнего надеялись на лучший исход. Лёша обнимает Соню за плечи.

«Было очень страшно, — рассказала позже Соня. — Когда мы заходили в зал заседаний, у меня началась паника, я поняла, что не готова услышать приговор Саше. Я не выдержала и заплакала, когда судья произнесла: „Семь лет“. Потом я подошла к клетке в зале суда, Саша увидела, что я плачу, и тоже заплакала.

Я хотела перекинуться с Сашей парой фраз и попросить приставов, чтобы нам дали несколько секунд подержаться за руки. Но в тот момент, когда я подошла поближе к клетке, какой-то пристав схватил меня за плечи, оттащил назад и едва ли не кинул в толпу людей. Я только успела сказать, что мы вместе со всем справимся».

Журналисты подходят к клетке и фотографируют Сашу. Даже когда девушку увели, люди не расходятся, а продолжают громко скандировать «Саша» и шуметь.

Адвокат Дмитрий Герасимов сообщает, что будет подавать апелляционную жалобу.

Депутат Борис Вишневский говорит журналистам: «Это не правосудие, это расправа! Но маятник когда-то обязательно качнется в другую сторону. Каким судом судите, таким и будете судимы».

Его слова дополняет коллега по партии «Яблоко» Николай Рыбаков: «Сейчас цинично милуют опасных преступников. Представьте себе, какое мы создаем общество, какое будущее, если говорим: вот это — герои, а девушка, которая произнесла такую речь — преступница?»

Группа поддержки все не расходится. Тогда толпа полицейских начинает выдавливать их из суда, подгоняя угрозами составить протоколы о неподчинении полиции, если те не поторопятся. Около двадцати человек следуют за Сашей и конвоем на улицу и провожают УАЗ, на которой ее повезут обратно в СИЗО.

Один из слушателей, Андрей Саяпов, не спешит покидать суд, и приставы реагируют на это агрессивно. Мужчину хватают и ведут в комнату приставов, чтобы составить на него протокол за неповиновение. Затем Андрея забирают в отделение полиции и там придумывают повод для второго административного протокола. На шее у мужчины был желто-синий кулон со знаком пацифика, и полицейские сочли это признаком «дискредитации армии». В протоколе записали: «Находясь в здании Василеостровского суда, демонстрировал кулон, надетый на шею, с цветами флага Украины, тем самым выражал мнение и формировал мнение окружающих об участии Вооруженных сил РФ в войне, а не в специальной войсковой операции, таким образом действуя умышленно, с целью подрыва авторитета, имиджа и доверия к Вооруженным силам России».

Приговор

***

Приговор Скочиленко стал событием международного уровня. О нем рассказали большинство ведущих международных СМИ и все российские оппозиционные «медиа в изгнании». Reuters, Euronews, Guardian, Associated Press, Washington Post, New York Times, CNN, France Press и Le Monde писали о репрессиях против пацифистов и цитировали Сашино последнее слово в суде.

При этом официальные, то есть контролируемые властями РФ, СМИ хранили молчание.

***

Посвящается всем продажным судьям России

 

Вы — подстилки следаков,

Оправдывающие насилие.

И если уж арест,

То век не видать тебе воли,

Прокурор и Ваша честь

Залипали в смартфоне.

 

Сломали жизнь

да решили судьбу да дело

между просмотром

тик-тока и мемов.

Мантию свою едва задрала,

Звездочек и палочек всем дала,

Как тупая коза

И последняя блядь…

 

Защитник говорил,

Что дадут условно,

Судья сказала:

«Садись пять».

За борьбу адвокатов:

ни-ког-да,

Но за деньги —

да,

За деньги — да.

 

Правосудия нихуя,

Справедливости нет,

За гашиш и траву дают десять лет.

Три года условно

убийцам и чиновникам,

Спиздившим миллионы.

Пара-пара-пам.

 

В России двадцатых не осталось

Оправдательных приговоров.

Переполненные тюрьмы,

Тюрьмы мужчин,

Тюрьмы детей

И женщин.

Наклепали статей,

Так сажайте меньше.

Там крысы, тараканы и текущие краны,

Не хватает бинтов для гноящихся ног

Метадоновых наркоманов,

А врача не вызвать

Даже при помощи пентаграммы.

 

У соседки второй инсульт,

Она сможет загнуться вскоре.

А ее утешает мусор:

«Чего вы хотели?

Здесь вам не санаторий».

 

Ты долбишься в дверь

и зажгла бесполезную лампу в ночи.

Спустя два часа

Приходят, кричат:

«Че горим?! Че горим?!

Че горим?! Че горим?!

Че стучишь?

Иди и по голове себе постучи».

 

Свет включается в шесть

По промозглым утрам,

Где в камере каждой прячут

Зачитанный до рваных страниц «Шантарам»,

Где помогут ближнему

В лихой беде,

Последним поделятся с тем,

Кто в нужде.

Это что?!

 

Здесь,

В середине бетонного измученного

«Нигде»,

Я видела женщин,

Которые защищают

Сами себя и других в суде,

И неистребима

Потребность жить,

Как потребность в воде.

 

Вот и ты

не сдавайся

Живи,

живи,

Сохрани свой свет

В этом царстве

Тьмы.

 

Запомни, детка,

Ты не сидишь,

Ты просто очень

Медленно освобождаешься из тюрьмы.

Саша Скочиленко

Шок

После моего последнего слова судья объявила перерыв в несколько часов для вынесения приговора.

О! Это были самые грандиозные несколько часов в моей жизни. Я лежала на скамейке, по всему моему телу от пяток до макушки бегали мурашки, в животе порхали бабочки, а в голове был этот вопрос, который повторялся сотни раз: «Ох, что же будет?!»

Перед глазами мелькали все возможные варианты исхода. Почему-то самым реалистичным казался срок в шесть лет. Срок в семь лет был полным нежданчиком!

В первые секунды после приговора у меня был шок. Потом — ощущение облегчения, оттого что все это закончилось. Обида за то, что со мной обошлись так несправедливо. Следующая реакция была парадоксальной — мне хотелось истерически смеяться. Потом я увидела, что Соня плачет, и тоже заплакала. Мне так стало больно из-за того, что сделали больно ей.

Меня отвели в конвойное помещение. Начальница конвоя распорядилась, чтобы с меня не снимали наручники, даже когда я в камере. Сказала, что боится, что я «могу с собой что-нибудь сделать».

Но настроения такого у меня не было — в моей биполярной жизни бывало и похуже. Слезы быстро высохли, и больше поплакать, к сожалению, не получилось.

Когда меня везли обратно в тюрьму, опять накрыла парадоксальная реакция — эйфория. Было ощущение, что со мной произошло что-то огромное, невероятное.

Я закончила свое большое произведение: перформанс «Заключение в тюрьму». Оно получилось целостным и блестящим. Был грандиозный трагический финал: все пережили катарсис. Я испытывала радость творца, который завершил невероятное произведение. Огромный срок, который мне дали, придал вес моим словам.

Был даже смешной момент: когда я приехала в СИЗО, я познакомилась с новой соседкой — Ферузой, пожилой женщиной из Узбекистана. Она, вся в слезах, убивалась и причитала: «Как я продержусь здесь? Как я выживу? Мне нужно сидеть целый месяц!»

Я стала ее успокаивать, мол, все не так плохо — это время когда-нибудь пройдет. Потом сказала ей, что меня только что осудили на семь лет. Феруза была в шоке: «Как вы можете быть такой спокойной?»

И действительно, после приговора у меня как будто гора упала с плеч: мне больше не надо каждую неделю ездить в суд, волноваться перед заседаниями, мучиться голодом и неведением перед приговором. Это позади. Я могу выдохнуть. У меня появились силы и вдохновение заниматься творчеством и отвечать на письма.

Зачем делать из суда шоу

Многие гражданские активисты убеждены, что мне вынесли такой суровый приговор, потому что мои защитники бесили судью. Нас спрашивали: «Зачем вы делаете из судов шоу?»

Действительно, в нынешней России приговор во многом зависит от банального настроения судьи. «Не бесить судью» — популярная среди подсудимых стратегия. А бесит судей активная защита, бесят апелляции, бесят слушатели и журналисты в зале суда, бесит состязательность сторон как таковая. Но для меня как перформера Юрий Новолодский, который постоянно «бесил судью», стал идеальным адвокатом.

Во-первых, из-за его личной истории, которая как нельзя лучше подчеркивала схожесть советских и современных репрессий. Новолодский решил стать адвокатом после того как узнал, что его деда репрессировали и расстреляли в 1930-е без суда и следствия. Он защищал диссидентов еще в 1980-е. Одним из его подзащитных в те годы был мужчина, которого судили за стихи против вторжения советских войск в Афганистан.

За плечами Юрия Михайловича десятки выигранных дел, а в современной России оправдательные приговоры — это экзотика. Я хотела, чтобы всем стало очевидно: мы проиграли не потому, что плохо защищались, а потому, что машине репрессий плевать на правосудие.

***

Тридцать лет мой поезд стоял в депо —

мадемуазель Полный Ноль,

госпожа Никто, —

никогда и ни с чем мне по-крупному не везло,

но раздался гудок, и меня понесло.

 

Мой инфопоезд мчится,

безумное кардио:

Нью-Йорк Таймс,

Би-би-си, Си-эн-эн,

Аль-Джазира,

Гардиан…

 

На сверхзвуковой мой экспресс

покидает радар —

Бум! Бэм! —

от моего неказистого слова

встрепенулись улицы и города.

 

Я дурная примета,

плохая погода,

узница совести,

женщина года,

я кость,

застрявшая у Левиафана в горле,

я легкий воланчик,

забытый в кладовке летом…

Арррр!

Я опаснейший зверь в клетке!

 

Остановка: Златые врата,

а вокруг ароматы сандала и мирры.

— Привет! Ты где?

— Я на вершине мира!

Ты прикинь?! Это я! Это я!

Вопреки всему на пике собственного бытия!

На пороге невиданных перемен

и невероятных открытий.

Время, вперед!

Мое время валится за горизонт событий.

Саша Скочиленко, 1 декабря 2023