Глава 2. Свободная жизнь
Как меня только не представляли в прессе: «художницей», «музыкантшей», «автором комиксов», «активисткой», «видеооператором», «журналисткой». Все это действительно входит в бесконечный перечень моих творческих увлечений и реальных работ. Только ни в одну из коробочек с лейблами меня не упакуешь.
Так уж вышло, что я представляю собой всё то, к чему так сильно нетерпим путинский режим, — творчество, пацифизм, ЛГБТ, психопросвещение, феминизм, гуманизм и любовь ко всему яркому, неоднозначному, необычному.
Гаванская street
Я выросла в мрачной питерской коммуналке на улице Гаванской на Васильевском острове. В 1980-е там было общежитие ремесленного училища, куда мои родители переехали с Сахалина с мечтой стать художниками.
Они поженились и остались там, в одной комнате на двоих. Там же растили меня и старшую сестру Аню.
Через огромную коммуналку шел коридор, а по бокам от него располагались десять комнат, шесть умывальников и два туалета. В каждой из комнат жили по несколько человек, целые семьи. Как это обычно бывает в коммуналках, все общее имущество было в ужасающем состоянии. Жили мы бедно, и выросла я как человек, у которого нет ничего своего.
Спустя несколько лет мы получили смежную комнату, такую же маленькую, и еще одну комнату через коридор. Комнату через коридор занял отец после того, как ушел к другой женщине. А смежная комнатка в конце концов досталась мне.
В двадцать семь лет я предприняла попытку превратить комнату в коммуналке в арт-объект под названием «Гаванская street». Я затеяла там грандиозный ремонт своими руками, ради чего научилась пользоваться дрелью и шуруповертом.
Я раскрасила потолок всеми цветами радуги, просверлила в нем отверстие для крюка и подвесила к потолку качели, собрала из обрезков ДСП большой настенный шкаф. Это был мой филиал Вудстока в маленькой комнате, в старом доме внутри путинской России, год от года становящейся все жестче и враждебнее.
Но жить там долго и счастливо не получилось.
В 2017 году я встретила мою музу — Соню. Соня работала медсестрой в психбольнице и так же, как и я, любила рейвы, путешествия на природу и музыку шестидесятых. Мы решили жить вместе на Гаванской street.
Отношения между соседями по моей коммуналке и раньше были ужасными, но после появления Сони мы подверглись настоящей травле. Один из соседей, огромный агрессивный мужик, по любому поводу орал на меня матом и угрожал «вызвать дурку». Это я еще могла перетерпеть. Но я не вынесла, когда он стал оскорблять Соню и орать ей «вали отсюда!» Так нам пришлось переехать в квартиру Сони на Парнасе.
Марш несогласных
В 2008 году, в семнадцать лет, я впервые оказалась на акции протеста. Это был один из «Маршей несогласных», которые в нулевые регулярно проводили оппозиционные активисты разного толка — от Гарри Каспарова до Эдуарда Лимонова. Они собирались небольшой толпой и шли по центральным улицам, выкрикивая лозунги, за которые сегодня запросто можно оказаться в тюрьме, например «Россия без Путина!» и «Нет полицейскому государству!». За толпой шли всего несколько полицейских.
Та первая акция произвела на меня странное впечатление. Я не понимала еще, с чем именно они не согласны, ведь мне самой жилось тогда вполне свободно. Как и большинство моих ровесников, я не интересовалась политикой и не чувствовала на себе давления государства.
В 2000-е право людей на свободу собраний, обещанное конституцией, еще худо-бедно соблюдалось. Но для этого митинг требовалось согласовать: то есть подать заранее в администрацию города заявку с местом, временем и тематикой собрания. Подать такую заявку тогда мог каждый — например, студент вроде меня.
Поначалу митинги согласовывали довольно легко. Власти взялись их ограничивать позже — после волны протестов вокруг парламентских и президентских выборов 2011–2012 годов. Тогда в Петербурге для митингов выделили специальное место — небольшой пятачок на Марсовом поле, и разрешили собираться исключительно там.
А в 2020 году под предлогом карантинных ограничений власти запретили людям собираться где бы то ни было. Как оказалось — навсегда.
Свободу МБХ
Однажды я увидела молодого человека по имени Арсений, в которого тогда была влюблена, в футболке с надписью «Свободу МБХ». Так я узнала о главе нефтяной компании «ЮКОС» Михаиле Борисовиче Ходорковском, который был узником Путина с 2003 года. Я решила, что должна снять на видео митинг в поддержку бизнесмена ради Арсения.
Митинг проходил на Пушкинской площади, на которой часто собирались акции протеста в те годы. Там я увидела множество пожилых людей, многие из которых протестовали еще со времен перестройки. Это было начало 2011-го — последнего года, когда политикой увлекались преимущественно «старики».
На фоне взрослых мужчин и женщин сияли два юных одухотворенных лица — мои знакомые Гриша и Полина из партии «Яблоко». Они держали большой баннер и страстно целовались.
Так в девятнадцать лет я заинтересовалась политикой, потому что ей интересовался Арсений. Я стала покупать «Новую газету» по понедельникам и четвергам, потому что ее читал Арсений. Даже в журналистику я изначально попала потому, что Арсений восхищался журналистами.
Гомофобный закон
Я хорошо помню момент, когда политика впервые коснулась меня лично. Осенью 2011 года, когда я была студенткой факультета режиссуры и кино Петербургской театральной академии, впервые заговорили о запрете «ЛГБТ-пропаганды».
Законопроект «О запрете пропаганды ЛГБТ в Санкт-Петербурге среди несовершеннолетних» предложил депутат городского заксобрания от «Единой России» Виталий Милонов. Депутаты тогда, брызжа слюной, кричали по ТВ, что гомосексуальность — это мерзость и извращение.
Это оскорбило меня глубоко и лично. Мне стало безумно обидно за себя как за бисексуалку и за дорогих мне людей.
Тогда я узнала об общественной организации «Выход», выступающей за равные гражданские права ЛГБТК+, и они не раз мне потом помогали. Активисты собирали подписи против гомофобного законопроекта и организовывали протестные акции. Я решила поучаствовать в одной из них.
Мы вышли на площадь под окнами Законодательного собрания Петербурга. Мы договорились шуметь как можно громче все то время, пока проходят чтения по законопроекту. К нам ринулась толпа полицейских и журналистов. Но никого не задержали, потому что пикеты тогда еще были разрешены.
В начале 2012 года, когда этот закон принимали уже в третьем чтении, я вышла вместе с несколькими единомышленниками на пикет с плакатом «Законы, заставляющие молчать, приводят к насилию и убийствам».
На этот раз нас задержали. Мы просидели пару часов в участке и ушли со штрафами в тысячу рублей — за то, что расстояние между участниками было слишком маленьким для одиночного пикета.
Так прошла вторая из четырех публичных акций, в которых я успела поучаствовать как активистка до моего ареста. Две следующие были уже весной 22-го.
Тогда мы с друзьями говорили, что это только начало больших репрессий, и никто нам не верил. Но ведь так оно и вышло.
Одиозный депутат Виталий Милонов по всем каналам толкал свои омерзительные речи. Гомофобы, почувствовав поощрение властей, стали избивать активистов на акциях прямо на глазах у полиции. Стукач Тимур Булатов добился увольнения нескольких геев и лесбиянок, работавших учителями в школах Петербурга, — только за ориентацию! Неонацист Тесак со своей бандой буквально охотился на геев, они избили и убили нескольких человек.
В 2013 году группа мужчин в масках ворвалась в штаб общественной организации LaSky, помогающей людям с ВИЧ. Они начали стрелять из пневматического оружия и попали в лицо активисту Диме Чижевскому. Никто не понес наказания за это нападение. И это лишь случаи в моем городе, о которых я знаю.
Митинги, похожие на карнавал
На многих протестных акциях я была не участником, а видеооператором. Я решила, что с камерой могу сделать гораздо больше полезного для гражданского общества. Мои сюжеты публиковали, обсуждали, включали в документальные фильмы и репортажи международных СМИ. Так я помогала активистам привлечь к проблемам максимум внимания.
После акций ко мне обращались люди, чье задержание попало в кадр, и звали меня свидетельницей в суды. В 2010-е годы еще были шансы выиграть суд против представителей власти.
Журналисткой я стала в двадцать один год. Я увидела объявление давнего знакомого Кирилла Артеменко. Он искал журналистов для нового студенческого издания IUni, которое вскоре превратилось в популярное питерское медиа «Бумага».
Меня приняли в команду. Первые годы мы работали на голом энтузиазме. Я снимала все, что хотела. А хотела я снимать стихийные акции протеста, начавшиеся в декабре 2011-го после сфальсифицированных выборов в госдуму.
Популярные блогеры тогда призывали молодежь идти на выборы, чтобы попытаться что-то изменить. Тогда и я, и многие мои ровесники впервые пошли голосовать. Мы очень сильно разозлились, когда поняли, что снова победила партия власти «Единая Россия», которая якобы набрала сорок девять процентов голосов.
На следующий день люди высыпали на улицы многих городов. В Петербурге главное место стихийных собраний — Гостинка, площадь у выхода из метро «Гостиный двор».
Гостинка превращалась в народную трибуну почти каждый вечер декабря 2011-го. Кто-то приходил с плакатом, кто-то кричал в рупор «Россия без Путина», кто-то просто хлопал в ладоши. Другие же толкали речи. Стихийные протесты начала 2010-х были пространством, где каждый, абсолютно каждый мог высказать свое мнение. У митингов не было одного лидера и единой сцены, поэтому каждый их них был неповторим.
Постепенно народ окружили плотным кольцом «космонавты» — омоновцы в черных бронежилетах и шлемах с забралом, полностью закрывавшим лицо. Они выхватывали людей и волокли их в автозаки. Под горячую руку попадались все выходящие из метро.
Помню, как полицейские волокли мужчину, а он орал: «Да я к стоматологу шел! У меня запись!» Я снимала все происходящее, а дома ночью монтировала сюжет и выкладывала в Сеть. В журналистике важно опубликовать новость как можно быстрее — за эту спешку я ее потом и разлюбила. Утром я ехала в Театральную академию на Моховую, вечером — снова акции. И так почти весь декабрь.
Помню, что оппозиционерам было трудно объединиться, чтобы провести хотя бы одно общее согласованное мероприятие. Правые не хотели выходить вместе с левыми. Националистов возмущали радужные флаги. Либералы не соглашались стоять рядом с имперцами. Об этом я сняла небольшой документальный сериал под названием «Оргкомитет» — о том, как лидеры протеста долго обсуждали общую акцию, но так и не смогли ее организовать из-за разности взглядов.
Акции начала 2010-х были похожи на карнавал. На митингах и парадах можно было встретить самых разных персонажей: националиста, который в одной руке держит портрет Сталина, а в другой — Николая Второго; члена Пиратской партии с пиратским флагом; пастафарианцев с макаронным монстром; людей в маске Путина. Музыкант Михаил Новицкий, автор одного из гимнов протеста «Путин, лыжи, Магадан» играл на гитаре бунтарские песни. Пожилая художница Елена Осипова для каждого митинга рисовала большую картину-плакат.
Однажды я снимала, как омоновцы винтили активистку, кричавшую «Путин, лыжи, Магадан!» Когда ее схватили, она уронила на асфальт лыжи — да, они пришла на митинг с лыжами! Люди приводили детей и собак, приносили музыкальные инструменты.
Я тоже старалась проявить креативность. Я изготовила из папье-маше огромные головы в форме овощей. Так, на митинг со мной пошли лук, чеснок, редис и клубничка с плакатами «Хватит нас окучивать», «Не тех сажаете» и «146%? А если по-чесноку?». Я собиралась тогда снять небольшой фильм по мотивам сказки «Чиполлино».
«Голосуй за Вовку»
Довольно быстро стало понятно, что творческими акциями ничего не изменить. Тогда оппозиция решила тщательно наблюдать за выборами, чтобы снизить количество фальсификаций и добиться честного результата.
В 2011 году набирало обороты движение «Наблюдатели Петербурга». Помню гигантский конференц-зал гостиницы «Прибалтийская»: он был заполнен желающими записаться в наблюдатели.
Я как журналист ездила вместе с водителем и юристом по родному Васильевскому острову и фиксировала на видео самые острые ситуации.
На президентских выборах в марте 2012-го я отправилась наблюдать за выездным надомным голосованием. Такой формат организован для тех, кто не может самостоятельно прийти на участок, — в основном это пожилые люди. Мы приходили домой к бабулям, и большинство из них узнавали в списке кандидатов только Путина, иногда — Зюганова.
Одна старушка вообще не поняла, кто мы такие и зачем пришли. Мы не имели права ей что-то советовать и попросили ее сиделку разъяснить смысл мероприятия. Никогда не забуду, что сказала эта сиделка: «Вот, Вовка сидит на троне, сейчас с трона упадет! Голосуй за Вовку!»
Благодаря в том числе и ее усилиям Вовка с трона не упал. Но мы обнаружили всевозможные нарушения: вбросы, карусели, мухлеж при подсчете голосов, удаление наблюдателей с участков. Видели даже членов избирательной комиссии, вылезающих из окна с протоколами подсчета голосов. Видели несуществующие в реальности участки-призраки, на которых, по данным избиркома, проголосовали тысячи человек — причем все за Путина.
Марш против Путина
Рассерженный обманом народ снова высыпал на улицы. Перед инаугурацией вновь избранного Путина шестого мая 2012-го собралась самая массовая из разрешенных акций — знаменитый «Марш миллионов».
Люди ехали в Москву со всей страны. Поехали и мы с Лёшей по заданию редакции «Бумаги». С нами был целый автобус активистов. Они везли огромный баннер «Питер против Путина».
Это был действительно огромный марш. Я добежала до головы колонны и увидела тех, кто шел в первом ряду, — это были Илья Яшин, Борис Немцов и Алексей Навальный. Тогда я не могла даже подумать, какая страшная судьба ждет всех троих.
Не могла я представить и более близкое будущее — побоище, которое устроят омоновцы на том митинге. Я попала в самое пекло — на участок возле кинотеатра «Ударник». ОМОН внезапно напал на народ, пытавшийся пробраться через узкий проход на площадь. Они колотили людей наотмашь дубинками и распыляли слезоточивый газ.
Началась давка, стало нечем дышать, в воздух полетели бутылки и камни. Наконец активисты сцепились в плотную колонну, а напротив них выстроили кордон «космонавты». Я вместе с другими журналистами оказалась прямо между ними. Стороны перешли в наступление, и я оказалась в гигантском, выше моего роста, баннере. Меня быстро замотало в него, как в кокон.
Всякое со мной в жизни случалось — я проваливалась под лед, за мной гнались бродячие собаки, меня сбивала машина. Но с таким нелепым риском умереть я еще не сталкивалась. Я разозлилась и стала изо всех сил рваться наружу — и мне удалось остаться целой и даже сохранить видеокамеру.
«Марш миллионов» разогнали. Путин вступил в свой третий срок. Большие уличные акции прекратились.
Но активность граждан продолжала расти, множились независимые от власти СМИ: «Бумага», «Медуза», «Слон», «Соль».
В тот период я подрабатывала оператором и монтажером публичных лекций, которые были очень популярны. Я снимала молодежный научно-популярный проект Science Slam и лекции для гуманитарного проекта «Прагмема».
Начала я со съемки лекций в известном питерском книжном «Порядок слов». Проект «Новая социальная журналистика» организовывал там выступления звезд российских медиа: приходили с лекциями Андрей Лошак, Елена Костюченко, Юрий Сапрыкин, Роман Волобуев. Я делала для этого проекта почти все: готовила зал, настраивала звук, вела съемку, делала монтаж. Мне платили всего тысячу рублей за день работы, и я чувствовала себя кем-то вроде золушки — незаметной девушкой по ту сторону камеры. Меня даже не упомянули на вручении премии, которой отметили этот проект.
Теория малых дел
К середине нулевых многие активисты смирились с тем, что не могут повлиять на большую политику. Обрела популярность «теория малых дел»: волонтерство, экологические акции, борьба за парки и скверы, движения против насилия и за права меньшинств — людей с инвалидностью, гомосексуалов.
Тогда многие верили, что политика начинается с нас самих, с нашего двора и района. Появилось много молодых людей, готовых бороться за должность муниципальных депутатов, чтобы улучшать жизнь граждан на локальном уровне.
Движение наблюдателей тоже росло. К муниципальным выборам 2014 года наблюдателям удалось стать членами избирательных комиссий. И я снова снимала репортажи о нарушениях.
Выборы тогда растянули на целую неделю — конечно, для того, чтобы было удобнее их фальсифицировать. Бюджетников и солдат свозили на автобусах в территориальную избирательную комиссию Василеостровского района, чтобы голосовать досрочно. Вечером председатель комиссии убегал с протоколами под охраной полиции.
Но самый шок — это закрытое заседание для председателей участковых комиссий, на котором их инструктировали, как лучше фальсифицировать выборы. Мне и еще одной независимой наблюдательнице удалось пробиться в зал на это действо. Я стала снимать — и они вызвали полицию.
Только прибывшие полицейские затолкали в автозак не нарушителей, а меня. Тогда я продолжила вести репортаж прямо из автозака.
Меня схватили при исполнении моих профессиональных обязанностей журналиста и держали в отделении больше двенадцати часов. А спустя несколько дней меня снова задержали, когда я просто шла по улице. Полицейские угрожали, что дадут «серьезный ход этому делу» и «пойдут до конца».
Задержание на выборах вызвало волну интереса к моей личности: мне постоянно звонила пресса, я писала новости и раздавала интервью.
Вытащить меня помогли депутаты — Нэлли Вавилина, Максим Резник и Борис Вишневский. Дальше были суды. В судах меня защищал известный питерский правозащитник Динар Идрисов, выигравший многие дела. И мое дело он тоже выиграл — суд тогда меня оправдал.
Полицейские меня раз за разом спрашивали: «Сколько вам заплатили?» Наверное, каждый социально активный гражданин России слышал это обвинение.
Как-то я монтировала видео муниципальных выборов в районе Кузьмолово. Муниципальный депутат от «Единой России», юный и хамоватый, спрашивал наблюдателей: «Сколько вам заплатили?»
«Нисколько», — ответили ему.
Мундеп прокомментировал это так: «Ну вы и лохи!»
Позже знакомая, чей муж работал в полиции, рассказала мне, что полицейских, которых отправляют разгонять митинги, специально инструктируют: «Всем протестующим платят». Один полицейский даже утверждал, что видел на многих митингах палатку, в которой раздавали деньги за участие.
Сколько я снимала акций — и ни разу не видела таких палаток. Видела только активиста Владимира Волохонского, который ходил с прозрачной коробкой и собирал донаты для партии «Солидарность». Все протестное движение держалось на чистом энтузиазме.
К тому времени, когда «Бумага» была готова платить мне за репортажи, мой личный энтузиазм угас. Я разочаровалась в попытках что-то изменить к лучшему в городе и в стране. Да и не считала журналистику и видеосъемку своим призванием. Я решила пожить для себя и для своего творчества, ведь главным предназначением я всегда считала музыку.
Комикс о депрессии
Художницей я стала волею судеб. Я росла в семье художников и рисовала с детства — это было совершенно естественно. Мама рассказывала, что, когда мне было около года, она расстелила бумагу по всей комнате и дала мне краски. Я ползала по полу и рисовала. Позже родители учили меня основам академического рисунка и работе с цветом.
В школе я постоянно рисовала в дневниках и тетрадях, за что маму даже однажды вызвали на воспитательную беседу. Больше всего мне нравилось изображать людей: я делала наброски в метро, на улице, на уроках. Я не относилась к этому увлечению серьезно и о славе художницы не мечтала.
После школы я поступила в Театральную академию на факультет режиссуры кино и телевидения. Я любила играть музыку, рисовать и выступать в театре и ошибочно полагала, что все это и составляет профессию режиссера.
Во время учебы я внезапно увлеклась анимацией и захотела стать мультипликатором. Тогда я прошла курсы академического рисунка — на том и завершилось мое художественное образование. Год я рисовала для курсовой работы мультфильм в сложной технике — с кукольной и классической анимацией. В академии меня не поняли и сказали, что это не видео. А мультипликаторы ответили, что это и не мультфильм. Так что я была разочарована.
А потом, в 2012 году, после съемок на Болотной площади и других акциях протеста, у меня началась сильная депрессия. Я не могла ничего делать: ни учиться, ни работать, и самое страшное — не могла творить. Я как будто разучилась рисовать.
Тогда я решила взять свободный год и сменить направление учебы. В 2013 году я поступила в Санкт-Петербургский государственный университет на факультет свободных искусств и наук, чтобы изучать антропологию и массмедиа.
Тогда я и задумалась о том, что в нашей стране психические расстройства сильно стигматизированы: рассказать окружающим о том, что в семнадцать лет я лежала в психбольнице и принимала антидепрессанты, было равносильно каминг-ауту.
Депрессию официально признают заболеванием, но множество людей продолжают говорить «я не верю в депрессию». Для меня это звучит, как «я не верю в гастрит». Мне очень сильно хотелось разрушить эту стигму. Примерно в эти годы в России отдельные люди начали открыто говорить о преодолении депрессии и других психических проблем. Позже они будут называть себя психопросветителями и психоактивистами, создадут большие сообщества и общественные организации, и я стану одной из них.
Но на тот момент мне просто хотелось рассказать моим знакомым, каково это — переживать депрессию. Мне хотелось простыми словами объяснить друзьям, почему я перестаю с ними общаться, отменяю рабочие встречи и остаюсь дома, хотя еще неделю назад излучала работоспособность.
Мне пришла в голову идея нарисовать комикс: он расскажет об этом в самой доступной форме. Я набросала первые шесть страниц на разваливающемся чужом планшете в старинной программе Flash MX и выложила их на моей страничке ВКонтакте. Свободного времени из-за учебы и работы у меня тогда совсем не было, так что я отложила эту задумку в долгий ящик.
Возможно, мой комикс так и не увидел бы свет, если бы через год мой друг Федя не рассказал, что ему диагностировали депрессию. Он считал мою задумку неимоверно крутой и жаждал продолжения.
Ко мне снова вернулись вдохновение и способность рисовать. Две недели с утра до вечера я увлеченно делала комикс. Я назвала его «Книга о депрессии» и выложила ВКонтакте. В тот же день пост стал вирусным, и о моей депрессии узнал весь Рунет. На меня обрушилась волна лайков, репостов, публикаций, звонков и сообщений. Неожиданно оказалось, что история, которую я рисовала про себя, вовсе не про меня — а про очень большое количество людей.
Люди один за одним срывали с себя маски благополучия и делали ментальные каминг-ауты. Часто в депрессии признавались те, от кого невозможно было ожидать чего-либо подобного.
Я оказалась в центре внимания. Это было чертовски приятно, но очень необычно, ведь я привыкла окружать вниманием других и снимать видео про других. Мне стали звонить даже бывшие возлюбленные, которые когда-то меня отвергли. Мне писали психологи, люди, тоже страдавшие депрессией, родственники людей с депрессией... Все благодарили и слали слова поддержки. Стали поступать предложения от издательств.
Я тогда ничего не знала об издательском деле и не могла толком разобраться в предложениях публикации моего комикса. Я выбрала маленькое и близкое по духу издательство «Свое», которое базировалось в культовом магазине «Свои книги» на живописной улице Репина на моем родном Васильевском острове. Там продавали интеллектуальную литературу, а еще там жила кошка Зулейха.
Мы стали готовить комикс к публикации. Я рисовала новые страницы, продумывала развороты, и вместе с редактором Катей Касьяновой мы создали уникальный шрифт. «Книгу о депрессии» издали тиражом в тысячу экземпляров.
Я переводила комикс на английский, готовилась к презентации в антикафе «Циферблат» и параллельно училась на «отлично», снимала выборы, переживала арест и суды. Многие удивятся: как можно столько всего успевать одновременно? Для меня это тоже было загадкой. До тех пор, пока я не поняла, что это не суперспособность, а одно из проявлений моей болезни.
Жизнь превращается в хаос
Поначалу я страдала только от депрессий. И была немало удивлена, когда в двадцать четыре года, после свалившейся на меня известности, психика выдала настоящую манию.
Радостное, коммуникабельное и крайне работоспособное состояние называется гипоманией. Но продуктивно оно лишь первое время. А потом гипомания незаметно переходит в более опасное состояние — манию. Так что после успеха «Книги о депрессии» моя блистательная жизнь стремительно превращалась в хаос.
Бабочки в животе порхали с такой силой, что аж тошнило. Речь становилась витиеватой и хаотичной, я перескакивала с темы на тему или вовсе забывала, с чего начала разговор. Мои тексты становились причудливее, а поступки эксцентричнее. Я путала цифры, буквы и имена. Начались проблемы с вниманием, однажды я не явилась на работу, потому что запуталась в днях недели. Лекции в университете казались мне настолько потрясающими, что я перебивала преподавателей десятками вопросов.
Я теряла связь с реальностью и представляла, что я — хиппи Иисус во втором пришествии. Наверное, я слишком часто тогда слушала мюзикл Jesus Christ Superstar. Мир вокруг казался необычайно ярким, предметы были как будто подсвечены изнутри. Я даже видела, как свет распадается на радужный спектр. Во всем происходящим я видела судьбоносные знаки и тайный смысл. Я не могла спать и почти не ела, беспрестанно разговаривала и ссорилась со всеми подряд.
Потом меня охватила тревога. Я испугалась, что у меня началась шизофрения, и решила идти к психиатру. Врач сообщил мне диагноз — биполярное аффективное расстройство. Мне выписали антипсихотики. Они замедлили мою жизнь и со временем вернули адекватное восприятие мира. Так «Книга о депрессии» помогла мне понять, что я страдаю биполярным расстройством первого типа. А еще мне пришлось осознать, что я не суперэффективный сверхчеловек, а просто болею, и мне нужно больше заботиться о здоровье.
Я задумалась о том, что особенности моей психики несовместимы со стабильной работой научного сотрудника в университете. И это было для меня трагедией, ведь я уже выбрала этот путь и шла по нему сквозь пот и слезы.
Я ведь стала вторым человеком после старшей сестры с высшим образованием в нашей семье и в нашей коммуналке. Можно сказать, выбилась в люди. Казалось, что я запрыгнула в социальный лифт и сейчас он повезет меня наверх. Но в последний момент нажала не на ту кнопку, и мой лифт рухнул в андерграунд.
И все же я была тогда счастлива. Я влюбилась, и это было наконец-то взаимно. Любовь помогла разобраться, что для меня действительно ценно. Мне стало ясно, как день: чем бы я ни занималась, всякий раз я возвращалась к творчеству, как бумеранг. И я наконец-то нашла мою музу — Соню. Она верила в мое творчество, и благодаря ей я поверила в себя.
Я решила, что лучше умереть в нищете и безвестности, чем жить не своей жизнью. Музыкальные инструменты по всей квартире, рисунки в тетрадках, кисти и краски, которые я постоянно покупала, но не использовала, — все кричало о том, что я художница.
Я предпочитаю широкое понимание профессии художника. Более точным словом будет английское artist, которое подразумевает любого творца: музыканта, художника или перформера. Художник — это образ жизни: творить в любых обстоятельствах, из всего, что есть под рукой. Я наконец-то поняла и приняла свою судьбу и свое место в мире.
Можно ли танцевать в концлагерях?
В двадцать восемь лет я написала поэму «Выпускник» . Я никогда не слушала рэп, но однажды начала писать что-то подобное. Правда, предпочитаю не называть это рэпом — рэп читают под бит, а вот spoken word исполняют под экспериментальную музыку. Чем я и стала заниматься — читать собственные тексты под музыкальные импровизации.
В четырнадцать лет я просто садилась и сразу записывала текст целиком. Теперь же я месяцами и даже годами копила строчки, которые приходили ко мне в моменты творческих озарений. В такие моменты по всему телу бежали мурашки, и я будто слушала, как кто-то диктует мне слова. Я писала параллельно несколько текстов, терпеливо ожидая, когда получу новую деталь от пазла и разберусь, к какой из мозаик она подходит.
Так я написала песни «Синий дым», «Биткоины», «Детка» и даже «Последнее слово» — его первые сроки пришли ко мне задолго до начала войны.
«Выпускник» стал моим первым грандиозным произведением. Когда я закончила его, мне казалось, что на белом листе клубится разноцветный дым, как будто я только что наколдовала магический артефакт.
Строчки для этой песни появились под впечатлением от «Божественной комедии» Данте. Я запаковала в текст весь мой путь падения в кроличью нору питерского андерграунда — мое стремительное превращение из умнички с красным дипломом в маргиналку и хиппи с Гаванской street. Путь, похожий на «Ад», «Чистилище» и «Рай», который, как выяснилось, прошли и многие другие независимые артисты, встреченные мною в этой новой жизни.
Я лечу себе вниз,
а мимо проносятся люди,
как огненные кометы —
музыканты, художники
и поэты,
и просто безумные чудаки.
И есть среди них одна —
моя милая падающая звезда.
И пока мы летели вместе
Я обжегся
И нажил себе седин.
Беатриче!
Я где-то на первом стихе
отпустил твою путеводную руку
и отныне
проваливаюсь
один.
(Из поэмы «Выпускник»)
В 2010-е дауншифтинг стал популярной формой протеста против мира потребления, кредитов, ипотек, официоза и всех тех стремных социальных институтов путинской России, в которых мы просто не видели себя. Тогда мы отчаянно хотели жить свою лучшую жизнь. Жить, пока нам дают жить, и не думать о политике.
Саша и Соня
Знакомые создавали коммуны и коливинги. Я видела места, где можно было снять часть комнаты с одним матрасом или ютиться на чердаке. Эти ребята воплощали анархистские идеи на практике, подчас даже не зная об этом.
«Коммуна! Коммуна!» —
бренчали струнные.
«Аренда! Аренда!» —
запели вкрадчиво, проникновенно
сладкоголосые ангелы метамодерна.
(из песни «Последнее слово»)
Были, конечно, и те, кто очень четко осознавал свою политическую ориентацию. Таким человеком для меня была и остается Саша Кислород. Когда я впервые увидела Сашу, я поняла, почему ее так называют. Она смеялась так громко, что ее смех заполнял собою любое пространство.
Кислород была завсегдатаем почти всех известных мне контркультурных пространств. Многие ее терпеть не могли, а еще большее число людей просто не понимали ее безумных пассионарных идей. У Саши был период жизни, когда она красила свое тело зеленой краской и оставляла зеленые следы на всем, к чему прикасалась. Она создавала странные картины и стихи. Иногда она жила на улице, а иногда организовывала мощные мероприятия и устраивала перформансы в центре города. Она — безумная сила хаоса, анархия в чистом ее виде.
Однажды Кислород создала анархистское пространство под названием «Торобоанстравгохалокш» (то есть «Школа Хогвартс наоборот»). Часто это место называли просто «Подвалы». Это и были подвалы, которые Кислород и другие вписчики снимали почти задаром и благоустраивали.
К сожалению, анархизм продлился недолго. Как только пространство стало мало-мальски известным, его подмяли под себя патриархальные мужчины со своей иерархией.
Помню мою последнюю встречу с Сашей Кислород незадолго до ареста. Она сказала мне страшную фразу:
«Я все думаю над одним вопросом: можно ли танцевать в концлагерях?»
Позже из тюрьмы я ответила ей в письме: «Да, можно».
Храм Ганеши
В 2020-х я была в постоянном поиске мест для проведения «Свободных случайных джемов». Моим главным делом тогда была организация площадки для свободного творчества, где играть музыку мог каждый. Независимо от пола, возраста, физических или психических нарушений, наличия слуха, чувства ритма или минимального опыта.
На эти мероприятия я приглашала и музыкантов, и тех, кто держал в руках инструмент впервые. Для меня это было пространство самовыражения, без правил и критики.
Желающие попасть на джемы вскоре перестали вмещаться в обычную квартиру.
Проблема решилась сама собой, когда я познакомилась с одной невероятной питерской артисткой, назовем ее N (позже мы разругались, и она не хочет, чтобы ее имя упоминали вместе с моим).
N тогда проживала в «Храме Ганеши» — месте, в котором удивительным образом переплеталось патриархальное и коммунальное. Напротив парка Лесотехнической академии стоял покосившийся деревянный дом, сохранившийся, видимо, еще с тех пор, когда здесь были дачи. Рядом с домом был разноцветный сарай с изображением индийского бога Кришны. В нем обитали русские индуисты. Но не только они. Вписаться мог кто угодно, кто платил посильную сумму за аренду или приносил пользу пространству.
N не была индуисткой и денег не вносила. Она выполняла обязанности повара и проводила музыкальные джемы. Ребята жили дружно, экологично и осознанно — не ели мясо, собирали раздельно вторсырье, экономили воду. В храме были запрещены алкоголь и наркотики.
Самым удивительным местом в доме была алтарная, занимавшая большую комнату. Там были ветхие ковры, две полки с музыкальными инструментами и огромный алтарь со статуей Ганеши — бога мудрости с головой слона. Рядом лежали подношения — фрукты, цветы, благовония и свечи.
В этой алтарной мы и проводили наши джемы. Ставили колонки, пульт и заводили безумный электроакустический нойз, под который индуисты пели свои мантры. Атмосфера была мистической, а акустика — умопомрачительной благодаря коврам, слоям рваных обоев и ветхим доскам пола и стен. Главой общины храма был Петр Рузин — идейный индуист и филантроп.
После ареста я узнала, что, оказывается, давно знакома с мамой Петра Марией, правозащитницей и гражданской активисткой. Сейчас она занимается поиском пропавших без вести людей. А сам Петр пропал без вести где-то у Ганга летом 2022 года.
Храм Ганеши был отличным местом, но все-таки он подходил не всем участникам джемов. Мне хотелось, чтобы «Свободный случайный джем» был площадкой, где женщины не чувствуют себя скованными и оттесненными на задний план мужчинами.
Так мои поиски площадки привели в «ДК Розы» — обитель левых идей андеграундного Петербурга конца десятых. Там проводили лекции, мастерские, концерты, перформансы. Любой мог организовать свое мероприятие.
«ДК Розы» располагался на Петроградке в нескольких помещениях большого нежилого здания. Там арендовали помещения все, кому не лень: магазины электроники, производители ключей, студия вокала. Отовсюду доносилась музыка и голоса. В ДК одна комната была библиотекой — то есть местом, заваленным левацкой литературой. Вторая комната была кладовкой с горой всякой всячины. В третьей можно было выпить чаю. А еще был огромный зал. Весь ДК был заполнен странными арт-объектами — черные пластмассовые кубы, огромный муляж человеческого сердца, стеклянный аквариум.
Мы собирались в просторном зале с окнами во всю стену. Джем могли посетить тридцать-сорок человек. Это было круто, но со своими минусами, и главный из них — чудовищная акустика. Как бы я ни расставляла колонки, звук превращался в невнятный гул.
Кроме того, нас сразу же поставили перед фактом, что с гостей нужно собирать донаты, и желательно побольше. Саша Кислород даже обвинила кураторшу в капитализме. На что кураторша стала кричать, тряся пластмассовыми колечками на пальцах: «Да, я буржуйка! Посмотри, какие у меня украшения!»
Собирать донаты мне было тяжко. Я хотела, чтобы на джемы мог прийти каждый и чтобы люди не чувствовали, что я требую с них деньги. У нищей и бездомной Кислород, например, денег не было вовсе, и она складывала в коробку для донатов пуговицы.
Так что в одни выходные мы джемили в «ДК Розы», а в другие — в «Храме Ганеши». В шутку мы говорили «в Храме Розы» и «в ДК Ганеши».
Однажды на джеме я изящно разрулила конфликт между посетителями, и подруга отметила: «Саша, ты могла бы быть хорошим правителем».
Я ответила: «Нет, потому что я — анархистка».
Идейной анархисткой я никогда не была, но после проведения множества джемов мне стало ясно, что анархизм вполне работает — по крайней мере, в отдельно взятом помещении.
На наших джемах каждый делал, что хотел. Запрещено было лишь одно: ограничивать свободу самовыражения других людей. То есть давать советы, просить играть потише или указывать, как нужно играть. Так все участники, будь их пять или тридцать, рано или поздно начинали играть вместе какую-то общую гармоничную музыку.
Иногда мы исполняли целые импровизационные песни, хотя никто об этом заранее не договаривался. Мы вообще ни о чем не договаривались, кроме времени и места собрания. Я приходила первой и начинала играть еще до того, как появится первый участник.
Я хотела, чтобы предварительного обсуждения не существовало вовсе, чтобы никто не успел предъявить свой профессиональный опыт. Так что и новичок, и состоявшийся музыкант оказывались на равных, вне иерархических отношений.
Люди приходили и приносили, кто что мог. Кто-то — еду и угощения, кто-то — интересные инструменты, украшения для зала, странные костюмы, компьютер. Перформеры могли сделать какую-то сценку. Самоорганизация работала, и для нас эти встречи были увлекательнее, чем любой продуманный и срежиссированный праздник.
Так что мои джемы тоже были формой протеста против иерархических и патриархальных практик за пределами нашего инклюзивного музыкального мирка, идейным вдохновителем которого была я.
«Друзья хотят покушать»
Конечно, нам, таким идейным и свободным, надо было как-то выживать. Проблема с одеждой решалась просто: я всегда была рада донашивать шмотки за друзьями. В нашей среде происходил постоянный круговорот вещей, многие из которых были изначально куплены в секонд-хендах.
Помните поговорку: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей?» В какой-то момент я поняла, что друзей у меня так много, что я каждый день могу ходить в гости к разным людям и угощаться у них обедом, при этом никого не обременяя частыми визитами.
Очень помогала мне Катя — филантроп и добрейшей души человек. Катя имела большое состояние, но не тратила его на дизайнерскую одежду и кутеж в клубах, как это обычно делала российская золотая молодежь. Вместо этого она размещала в своей квартире нищих творческих друзей, кормила их и вкладывалась в их творчество.
Мне Катя часто дарила дорогие безглютеновые продукты, которые я не могла себе позволить. Иногда мы организовывали джемы у Кати в большой кухне-гостиной, наполняя дом музыкой. А хозяйка и ее домочадцы угощали нас ужином.
Помогал мне и Лёша Белозёров. Мы виделись пару раз в неделю и ходили в веганские кафе, которые он любил. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить всех великодушных спонсоров моей жизни.
Конечно, среди независимых артистов Питера не одна я была такой голодной. Был даже закрытый чат, объединявший самых креативных людей города с большой потребностью в... еде. Назывался он «Друзья хотят покушать». Там люди раздавали друг другу излишки еды.
Была еще такая авантюра — администраторы чата договаривались с пафосными магазинами вроде «Фруктовой лавки», чтобы они делились с голодными художниками неликвидным товаром (который все равно выбросят). В чате раздавали ненужные вещи или, наоборот, писали, чего тебе не хватает, и это тоже неплохой пример самоорганизации.
Был еще чат «Работа для друзей». Там предлагали работу, чаще всего разовую. Благодаря этому чату я однажды красила в розовый старые двери для инсталляции, поработала грузчицей на переезде и уборщицей в глиняной мастерской.
В нашей среде тогда особым уважением пользовалась работа, как можно менее подходящая для утонченных творческих людей. Мы то ли бессознательно перенимали левые идеи, витавшие в воздухе, то ли следовали примеру культовых личностей вроде Виктора Цоя, работавшего в кочегарке. А может, просто физическая работа экономит эмоциональные силы и творческую энергию, необходимую для наших основных занятий.
Один мой коллега-электронщик устанавливал камеры видеонаблюдения. Никола был разнорабочим, помогавшим в монтаже сцен на разных мероприятиях. Подруга-художница Эльвира Рябинина собирала сковородки на заводе «Тефаль», а у другого знакомого-нойзера была самая психоделическая профессия — продавец в магазине ковров! Рассказывали, что позже он устроился работать крановщиком, но был уволен за то, что писал на прохожих из кабины подъемного крана.
Самой престижной работой в наших кругах считалась стройка или завод. Так что я поработала на нескольких частных ремонтах и даже помощницей реставраторши в Князь-Владимирском соборе. А накануне ареста я подрабатывала «мужессой на час» — устанавливала полки, карнизы и люстры, собирала небольшую мебель.
Еще считалось, что чем страннее работа — тем лучше. Например, было козырное место в компании по оценке недвижимости, должность называлась «помощник оценщика». Работа состояла в том, чтобы ездить по домам и фотографировать квартиры и документы. Долго я там не протянула, так как ходить и даже бегать приходилось очень много, а найти б/у обувь по размеру почти невозможно.
Я тогда поняла, почему людей с плоскостопием не берут в армию. Всего за месяц я ужасно убила ноги. На пальцах образовались мозоли и раны, и каждый шаг давался с ужасной болью. Так что я решила чередовать активную работу с сидячей.
Иллюстрации мне заказывали редко, так что больше всего меня спасали заказы на видеомонтаж от подруги из Украины Светы Погасий. Я монтировала видео, снятые в ее дитячей киностудии Kids Movie, и заочно знакомилась с детьми — с теми, за чьи судьбы буду так сильно переживать в 2022-м.
Генеральными спонсорам моих тогдашних нищенских будней были два предприятия. Во-первых, благотворительный магазин «Спасибо», в котором я так и не поработала. Во-вторых, склад натуральной и этичной косметики «Лабораториум», где я провела немало рабочих смен.
Неформалы Питера циркулировали из «Лабораториума» в «Спасибо» и обратно. Мы носили пестрые одежды, пирсинги и татуировки и иногда курили траву в обеденные перерывы. Кажется, это были единственные места в городе, где работодателей это не волновало.
Благодаря магазину «Спасибо» у нас был доступ к самой необычной одежде, причем задешево или вовсе бесплатно. «Лабораториум» снабжал нас мылом ручной работы, солью для ванн и шампунями — на предприятии часто попадался брак, который мы забирали домой.
Мои запасы бытовой химии также пополняла работа в детском лагере «12 коллегий» — у них можно было забирать шампуни и гели для душа, оставшиеся после смены. Работы с детьми я тоже не чуралась. Во-первых, художнику необходимо перенимать детский непосредственный взгляд на мир. Во-вторых, дети взращивают чувство ответственности в людях, слишком погрузившихся в андеграундный хаос.
Перед самым арестом я устроилась администратором в детский центр с милейшим названием «Куча мала». В мои обязанности входило записывать детей на занятия, принимать оплату, прибирать помещение и печатать на принтере раскраски, за которыми выстраивалась детская очередь.
Самой сложной моей подработкой была должность няни у очаровательной семилетней девочки по имени Ксюша. Я часто приходила к ней с инструментами и импровизировала, а она на ходу сочиняла песни или танцевала под мою музыку. Родители девочки разрешили мне обедать у них. В тот момент я пыталась выбраться из мании и принимала нейролептик, от которого постоянно чувствовала голод.
Однажды Ксюша сказала мне прямо:
«Саша, кажется, ты у нас слишком много ешь».
Я ответила, что родители мне разрешили есть все, что я увижу в доме.
На что Ксюша разумно парировала:
«Саша, иногда ты понимаешь все слишком буквально!»
И снова гражданский активизм
Еще одним местом, где я искала подработки, была феминистская группа ВКонтакте. Благодаря ей я устроилась видеооператоршей в социальный проект «Ребра Евы». Мы как будто были созданы друг для друга.
«Ребра Евы» на тот момент были самым известным фем-пространством в Петербурге. Я — женщина, феминистка и профессиональный видеограф лекций, и именно такого человека они и искали. А я искала подработку, которая не съест слишком много ресурсов и примет меня такой, какая я есть.
Так я в итоге вернулась к тому, от чего убежала. Ведь я думала, что навсегда ушла от гражданского активизма, что мой новый мир недосягаем для политических проблем и репрессий. Конечно, это было иллюзией.
Также я мечтала больше никогда не снимать видео. Но съемки оказались моим самым высокооплачиваемым умением. В 2020–22 годах жить стало слишком дорого. Тогда же мы съехались с Соней, а она не совсем разделяла мой нищенский вайб. А еще в нашей квартире обитали два пушистых голодных домочадца — кошки Люська и Мод.
Когда-то в прошлой жизни я была гражданской журналисткой. И вот в 2020 году я снова снимаю муниципальные выборы. Муниципальных самовыдвиженцев в депутаты взяла под крыло организация «Объединенные демократы».
Мне вовсе не хотелось входить в эту реку дважды, но на этот раз за каждый заплыв платили — тысячу рублей за съемку и еще тысячу за монтаж. А, значит, мои услуги подорожали в два раза.
И снова штурмы избирательных участков, предвыборные ролики, акции в защиту парков и скверов, треш и угар собраний муниципальных депутатов, суды... Старые знакомые активисты и новые, перенявшие эстафету протеста у тех, кто уже выгорел.
К слову, о выгоревших. В одно из последних посещений фестиваля свободного самовыражения «Систо» я встретила Владимира Волохонского, который в 2010-х участвовал во всех возможных гражданских инициативах и ходил с той самой коробкой для донатов для партии «Солидарность».
Волохонский образца двадцатых встретил взбалмошную девушку по прозвищу ДекаДаша и решил отойти от дел. И вот мы оба попали в Зазеркалье и были страшно удивлены, увидев друг друга здесь.
В двадцать втором мне было особенно больно, когда с обыском нагрянули и к Володе . Ведь он только начал жить для себя.
Выгорела к концу десятых и знакомая активистка Дарина из «Школы прав человека». Она сменила род занятий и даже имя, став современной художницей Аглаей. На свой день рождения она решила устроить необычный перформанс — полежать гробу. И для этого искала в чате «Работа для друзей» человека, способного сколотить гроб. После праздника она отдавала через чаты этот гроб «в добрые руки». Удивительно, но его действительно кто-то забрал.
Мы жили перед войной странно и беззаботно; жили, пока дают жить. Но над нами уже сгущались тучи. Где-то вдали гремели митинги в поддержку Навального. Я была не при делах, но менты забирали на акциях моих друзей. Два раза задерживали Лёшу Белозёрова, и однажды — мою музыкальную партнершу N, оказавшуюся на акции случайно.
Так я понесла свои первые передачки политзаключенным. Тогда очередь из желающих закинуть политзекам продукты у спецприемника на ул. Захарьевской была длиннее, чем очередь в Эрмитаж. Передачи несли не только близким и друзьям, но и вовсе незнакомым людям. Люди быстро создали чат для организации передач. Группа помощи задержанным, работавшая еще с 2011 года, разрослась до большого сообщества.
Добровольцы даже дарили телефоны спецприемнику на Захарьевской, чтобы политзаключенные, да и обычные зеки, могли позвонить близким. «ОВД-Инфо», «Сетевые свободы» и другие общественные организации искали адвокатов и помогали активистам выплачивать штрафы.
У меня было ощущение, что весь протест постепенно уходит в помогающие практики. Так оно и вышло — в 2020-е помощь политзаключенным и собрания слушателей на судах стали последней легальной формой протеста в стране. Но я не удивлюсь, если скоро запретят и это.
«Ребята, здесь менты!»
В начале 2020-х органы стали интересоваться любыми самостоятельными скоплениями людей. Подозрения пали и на наши андеграундные музыкальные встречи. Помню, как впервые почувствовала тревожные звоночки.
В 2020-м мы собирали джем в «Студии 4.413». Это огромная коммуна напротив «Новой Голландии». Лабиринт из разноцветных комнат и отсеков с перегородками тянулся, кажется, бесконечно и заканчивался огромным залом. В нем и проходили мероприятия.
После джема меня позвали на афтепати в модный клуб «Ласточка», но я спешила домой к Соне и отказалась. Через пару часов я узнала из чата, что в «Ласточке» был рейд. Полицейские его устроили под предлогом поиска наркотиков.
Новости следующего вечера встревожили меня еще больше. В студии «33/13», где мы джемили накануне, задержали Катрин Ненашеву, создательницу проекта «Психоактивно». Катрин была активисткой второй волны российского психопросвещения. К первой волне я отношу себя, Машу Пушкину из Ассоциации «Биполярники» и Ардена Аркмана, создавшего сообщество «Ты здесь не чужой» — одну из первых в российских соцсетях групп поддержки для людей с психическими расстройствами. Тогда было ощущение, что пуля просвистела прямо перед моим носом, но чудом меня не задела.
В следующий раз угроза стала еще более реальной. В начале 2022-го Саша Кислород задумала грандиозное мероприятие под названием «Буто. Восстание тела». Там я выступала с моим музыкальным проектом Lastochka Plus и подключилась к организации встречи.
Я пригласила перформеров и танцовщиков в стиле буто, который был чрезвычайно популярен в питерском андеграунде. Мы долго искали площадку и остановились на странном клубе на территории бывшего завода «Красный треугольник».
Получилось великолепно: перформеры танцевали буто, и к ним мог подключиться любой желающий. Они извивались, принимали странные позы, разыгрывали сценки. А когда я начала играть «Выпускника», один из артистов стал изображать передоз, причем так натурально, что я чуть не решила прервать мероприятие. Но вскоре до меня дошло, что парень не умирает, а талантливо играет. Желающих поучаствовать собралось так много, что не все уместились в зал. Я закончила сет около двух ночи.
Вместе с Лёшей и Соней мы еле-еле спустили с пятого этажа пятнадцатикилограммовую сумку с инструментами и огромное электропианино. Едва мы вышли из здания, как к нему подрулила полицейская машина. Менты стали проверять документы у людей, выбравшихся на улицу непосредственно перед нами.
Я написала в чат организаторов: «Здесь менты!» Вечеринка моментально свернулась. Позже я узнала, что полиция не добралась до пятого этажа, а ограничилась приставаниями к ребятам у выхода.
Рассказывали, что менты прокомментировали наш концерт так: «То, что у вас там творится, — это извращение».
Это было за две недели до начала войны. Силовики тогда яростно мониторили соцсети, и, думаю, их встревожило слово «Восстание» в названии нашего ивента.
Следующее мероприятие, прошедшее под надзором полиции, запомнилось мне надолго. Это был фестиваль «Бетонный кубик», организатором и создателем которого был самобытный молодой музыкант Миша Шишканов. Он ничего толком не объяснил, просто показал фото предыдущих концертов и пригласил меня прийти и сыграть. Действие происходило в странном пространстве напротив Волковского кладбища. Полицейский «бобик» дежурил почти у входа, и я незамедлительно сообщила об этом ребятам. К моему удивлению, они восприняли известие равнодушно, сказав, что многие из участников уже «на карандаше».
Еще больше меня удивило, что среди собравшихся я не увидела знакомых лиц, да и разговоры мне показались странными. Публика подтягивалась, появилось несколько моих друзей, тоже недоумевавших, где они оказались. До меня дошло, в чем тут подвох, только перед самым выступлением — мы оказались в пространстве крайне правых активистов! В последний раз я видела таких людей на Первомае в десятых.
Правые тоже не ожидали, что к ним придет толпа леваков, хиппарей, геев и лесбиянок. Но в тот момент, когда мы распознали друг друга на этом странном маскараде, было уже поздно воевать. Все пришли играть и слушать, и ни драться, ни спорить не стали. Я играла, а меня слушали — даже те, кто при иных обстоятельствах плюнул бы мне в лицо.
После моего выступления все же начался угар. Кто-то выхватил микрофон и заорал «Бей евреев!» Я в спешке смотала шнуры и побежала домой.
Первый вечер я страшно злилась на Мишу Шишканова, но потом переварила произошедшее и пришла к выводу, что Миша — гений. Он сумел собрать в одном помещении людей, которые бы ни при каких иных обстоятельствах не оказались вместе. Это было оскорбительно для каждого из присутствующих, это выводило из зоны комфорта и расширяло восприятие. В конце концов, все мы были гранями одного бетонного кубика под названием Россия.
Позже я узнала, что это пространство создали скинхеды, нацболы и Антифа. Они как-то приняли вместе ЛСД и решили оставить все ссоры и жить под одной крышей.
Тот вечер показал мне, что временное перемирие даже самых яростных оппонентов реально. Миша тогда мрачно шутил, что ради его «Бетонного кубика» войну с Украиной отложили на два дня.
Я должна была выступить и на следующем «Кубике», запланированном на апрель. Мое имя даже успели напечатать на афише. Но я не смогла прийти по уважительной причине... я сидела в тюрьме.
Мы всё еще протестуем
Тогда мое участие в «Бетонном кубике» осудил один из известных персонажей андеграундного Питера. У него с десяток имен, из которых я помню только одно — Корнелий Исаакиевский, или Кор. Кор был активистом, ролевиком и интеллектуалом, он организовывал культурные и контркультурные события. Он был и мудрецом и немного городским сумасшедшим.
Критика Кора в одном из чатов меня сильно задела, и я решила объясниться с ним лично. Когда мы встретились, только что началась война. Мы поговорили и выяснили, что Кор не очень врубился в «Бетонный кубик», а поговорить он хотел о другом.
Он тогда что-то преподавал детям и обратился ко мне с вопросом: «Как придумать такую форму подачи информации, которая помогла бы объяснить молодым людям, какие неправильные вещи сейчас происходят в стране?»
Я тогда не поняла, почему он задал вопрос мне, — ведь мы были едва знакомы. Он сказал мне тогда много правильных вещей о войне, политике, мире. И если до этой встречи я еще сомневалась — выбрать личную безопасность или активный протест, то теперь мне все стало ясно, как день.
В тот же вечер я поехала на Гостинку, и Соня решила ехать вместе со мной.
Никола (тот самый Никола, у дома которого на меня устроили облаву) в ту пору мечтал превратиться из музыканта в оппозиционного блогера назло своим родителям — богатым чиновникам, и безгранично разглагольствовал о политике. Он каждый раз порывался пойти на ту или иную акцию, но каждый раз его останавливала трусость (а может, и не зря).
После начала полномасштабной войны Петербург наводнила полиция. Обыски проходили у моих личных знакомых: у муниципальной депутатки Ольги Галкиной, с чьей сестрой я когда-то училась в одной школе. У оппозиционного активиста Владимира Волохонского, который решил отойти ото всех дел.
В глубине души сидело ощущение: «возможно, ты — следующая».
Накануне задержания Соня говорила мне: «Детка, тебя посадят». Я смеялась и отвечала: «Ха-ха, конечно, нет».
Соня умоляла меня эмигрировать вместе. Меня уговаривала мама, которая собиралась переехать к моей старшей сестре, давно живущей во Франции. Настаивал и Лёша. Компания, в которой он тогда работал, релоцировалась на Кипр, и Лёша должен был эмигрировать летом двадцать второго. Но после моего ареста он решил остаться в России и помогать мне и другим политзаключенным.
Но сколько бы меня ни уговаривали близкие, я тянула с оформлением загранпаспорта. Я не хотела уезжать, ведь здесь у меня было все: мой творческий мир, арт-группировка «Свободный случайный джем», которую я создала; язык, на котором я творила; природа, которую я почитала; и еще что-то невероятное, что росло внутри. Что-то, что неумолимо вело меня к созданию перформанса «Заключение в тюрьму».
Все мои идентичности, которые существовали отдельно друг от друга и раньше не соприкасались, вдруг соединились в единое «я» и обрели смысл благодаря антивоенной деятельности.
Моя работа в гражданской журналистике; моя жизнь биполярницы и авторки «Книги о депрессии»; мои исследования как бакалавра «Свободных искусств и наук», изучавшей политику через призму медиа; жизнь студентки факультета режиссуры Театральной академии; творчество независимой музыкальной артистки и художницы. Несоединимое соединилось не только внутри меня, но и вовне, когда люди из этих разных миров позже объединились, чтобы помогать мне выбраться из тюрьмы.
Вечером двадцать четвертого февраля я вышла на антивоенный митинг у Гостиного двора. Бок о бок со мной стояли интеллектуалы, активисты, художники, поэты и музыканты, а также активисты, ставшие художниками, поэтами и музыкантами.
Народу на Гостинке было в разы больше, чем после нечестных думских выборов 2011-го. Толпа тянулась по главной улице Петербурга от станции «Невский проспект» до Малой Садовой улицы и Екатерининского сада. Люди стояли с плакатами и выкрикивали антивоенные лозунги.
Людей собралось так много, что рассовать нас всех по автозакам было физически невозможно. Старый лозунг «всех не пересажаете» звучал актуально как никогда. Было ощущение небывалого единодушия и солидарности.
Стало понятно, что я, в семнадцатом году нырнувшая в бездну внутренней эмиграции, пролетела сквозь пекло ядра планеты и вынырнула на другой стороне Земли — а там меня встречают все те же знакомые активисты: «Привет, давно не виделись. Мы все еще протестуем, а ты?»
В этот момент я чувствовала, что все происходящее — это моя судьба, и что пришло мое время.
Твое время стучится в двери,
Твое время стучится в двери,
Твое время стучится в двери.
Откройте — полиция!
В те дни в моей голове сложились все пазлы песни «Последнее слово», и я начала выступать с ней. Я поняла, что если уж я и могу что-то сделать, то только при помощи творчества.
Пятого марта я выступала на «Вокзальной выставке» в ДК Крупской. Вокзальной эту выставку назвали потому, что тогда многие наши друзья, артисты и неформалы, уезжали или собирались уезжать из страны. На выставке были работы о войне и санкциях. Под мой сет танцевали перформеры, обмотанные одним кроваво-красным бинтом. Символично, что это выступление было в программе между арт-группировкой «Перекоп» и группой «Расстрел». В конце сета я прочитала «Последнее слово», и в зале повисла гробовая тишина.
Протест
Последнее слово
Привет! Возможно, это мое последнее слово, приятель…
Расскажу тебе о том,
как я жил беззаботно
и никак не мог отделиться от матери
в стране индивидуальных предпринимателей.
«Коммуна! Коммуна!» —
бренчали струнные,
«Аренда! Аренда!» —
запели вкрадчиво, проникновенно
сладкоголосые ангелы метамодерна.
Я пытался быть нужным везде,
но не прижился ни там, ни тут.
Я жаждал забвения:
я был так накурен,
что каждые пять минут
забывал, как точно меня зовут
и сколько мне лет от рождения.
Я был так ускорен,
что каждые полчаса
из углов и розеток
мне слышались тихие голоса...
Но я так протрезвел,
когда в феврале
началась весна!
Я так протрезвел,
когда на улицах Киева
началась ВОЙНА!
Я так охренел,
когда осколки наших снарядов
стали падать в мирные города!
Ну тебе и на!
А вокруг еще все эти люди,
которые уверены в том,
что это —
брехня,
и те, которые думают,
что это —
пустяк,
или те, которые верят
в будущее рубля,
меж тем как на дворе
машина реанимации
ищет место,
где бы получше припарковаться
среди тройки ревущих «скорых» машин других…
В ОВД на холодной тюремной лавке
я пытаюсь согреться.
И я выхожу,
потому что я не могу иначе.
В голове вертятся
слова Гретель из чатов:
«В случае опасности я спрячу…»
Я чудовищно злюсь
или горько плачу,
но я так надеюсь,
что будет
мир.
Саша Скочиленко, март 2022
В марте я нарисовала партию цветных открыток с пацифистскими лозунгами:
«Не унывай, мы еще поживем в мирное время»
«Любовь сильнее войны и смерти»
«Человеческая жизнь не имеет цены»
и др.
Именно эти открытки я изначально и планировала оставлять в магазинах. И я делала это, пока не наткнулась в Сети на макет ценников, которые сочла более подходящими.
Пацифистские открытки
Неизвестный мне человек сделал и выложил в интернет гениальный макет магазинных ценников, похожих на настоящие.
Эта акция показалась мне достаточно безопасным способом донести до людей, что происходит. Ведь меня уже жестко задерживали за участие в митинге на Гостинке . А распространение листовок — это тихий протест. Я подумала, что язык магазинного ценника должен быть понятен каждому.
Я скачала и распечатала пачку ценников и закинула их в рюкзак. Пять случайно выбранных из них я и оставила в продуктовом супермаркете «Перекресток» на Васильевском острове.
Из материалов дела
Родина
В начале апреля я участвовала в съемках клипа на антивоенную песню одного коллеги. С X. (не называю имя ради его безопасности) я познакомилась на одном из музыкальных джемов.
Он окончил консерваторию и пел оперные арии, мастерски импровизировал, а еще проводил арт-терапию для пациентов психиатрической больницы. Его бывшая жена из-за войны была вынуждена эмигрировать вместе с детьми, и Х. тяжело переносил разлуку. Он написал жесткую антивоенную песню, чем-то напоминавшую творчество Егора Летова.
Я сохранила ее текст на своем компьютере. И этот документ позже стал одним из доказательств моего злого умысла для стороны обвинения. Его зачитывала прокурор Никандрова на заседании суда.
Вот несколько строчек:
Где ты, Бог?
Где ты, Кирилл ?
А Кирилл росгвардии
Икону подарил.
Мы с Х. снимали видео к этой песне на улицах моего родного Васильевского острова. На съемки он пришел в черной балаклаве и с одним глазом и был больше похож на омоновца или собровца, который окончательно запутался в происходящем.
Х. бродил по грязным кучам апрельского снега, целовал колючую проволоку, возводил руки к небу напротив стадиона «Газпром Арена»… На пустыре около Уральской улицы мы сняли последний кадр, и в этот момент, как по волшебству, возникли менты. Им показался подозрительным наш сценический образ.
Полицейские досмотрели сумки, поинтересовались, не снимаем ли мы «чего-нибудь экстремистского». Я соврала, что мы снимаем студенческую работу — клип на песню Юрия Шевчука «Родина». А потом с вызовом добавила: «Ну, Шевчука-то любите?»
«Конечно, люблю», — ответил полицай, переключаясь в благостно-патриотический модус на словах «Родина» и «Шевчук». Нас отпустили с миром.
Позже, когда знакомилась с материалами следствия, я узнала, что на тот момент уже была в уголовном розыске.
Меня могли арестовать уже тогда, но судьба распорядилась иначе. Наверное, для того, чтобы я успела провести «Джем мира».
Я давно организую музыкальные джемы, и последние два собрания, 21 марта и 9 апреля, я решила посвятить миру.
На мои приглашения откликнулось очень много людей. Гости читали стихи, делали перформансы, пели, рисовали и импровизировали на тему войны и мира. Я планировала проводить такие встречи регулярно, чтобы собирать деньги для правозащитных организаций.
В субботу мы джемили с друзьями до ночи.
А в понедельник утром за мной пришли.
