Глава 1. За мной пришли

Санкт-Петербург, 11 апреля 2022

Утром одиннадцатого апреля я проснулась от неожиданного звонка старого друга Николы. Он был испуган: в его квартиру на Васильевском острове ломились полицейские с обыском.

Моей девушке Соне звонок показался подозрительным:

— Может быть, не нужно тебе туда ехать? Как ты ему сейчас поможешь? Лучше отправить туда адвоката, — уговаривала она.

Я начала искать контакты адвокатов и правозащитников.

Но минут через десять Никола перезвонил и сказал, что опера ушли и вообще были по другому делу. Он попросил меня срочно приехать поддержать его. И я поехала не раздумывая — ведь это мой друг.

Соня успокоилась, поверив, что это была какая-то ошибка. Я обняла ее на прощание, и она ушла на работу.

Это был последний раз, когда мы общались на свободе. Около дома Николы меня ждала засада.

Самостоятельно полиция меня выследить не смогла, хоть я никуда и не скрывалась. Они пришли к моему другу детства и, как я поняла слишком поздно, давлением и шантажом заставили его меня предать.

Мой последний день на свободе в компании оперативников и следователей был ужаснее, чем все последующие дни, проведенные в тюрьме! Они говорили отвратительные вещи, стебали, унижали и травили. Я слышала скабрезные комментарии о моем внешнем виде, об образе жизни и друзьях, было много сексистских замечаний.

«Когда ты возьмешься за ум, заведешь мужа и детей?» — издевались окружившие меня мужчины.

Все это, конечно, не входило в их рабочие обязанности, а было лишь следствием той неограниченной власти, которую получили эти пятеро агрессивных и не очень образованных мужчин над удерживаемой ими силой женщиной. Наверное, в такие моменты людьми овладевают какие-то животные инстинкты.

Мои следующие тюремщики были вежливы и иногда даже добры со мной. Но каждый из них говорил мне: «Мы ничего не можем изменить, мы просто делаем свою работу. Это приказ сверху».

Каждый раз я слышала про этот приказ сверху. Но ведь кто-то же его спускает, и ведь это живой человек, а не компьютер или призрак. Хотелось бы когда-нибудь взглянуть ему в глаза. Он так подло и мелочно прячется за спины шестеренок, которые «просто делают свою работу».

Что это за человек, который хочет записать свободолюбивую музыкантшу и художницу в экстремистки и сгноить ее в тюрьме? Почему он такого желает? Каковы его мотивы? Что такого жуткого сделали с ним в детстве, и что за гниль у него в душе?! Способен ли такой человек любить? Способен ли он выстоять перед взглядом моей возлюбленной, которой он принес столько горя?..

Для себя я решила: что бы ни пытались сделать со мной мои обвинители, как бы ни старались втоптать меня в грязь, унизить, поместить в самые нечеловеческие условия, я вынесу из этого опыта самое светлое, невероятное и прекрасное — в этом и есть суть художника.

Все, что происходит со мной, — это животрепещущий документ нашей эпохи. Мои преследователи получат жалкую премию, а я получу бессмертие и уникальный опыт, о котором смогу поведать в ярких красках всему миру. У них есть власть и деньги, а у меня есть неизмеримо большее — доброта, эмпатия, любовь и огромная поддержка людей со всего мира.

Облава

Я подошла к подъезду дома, где живет Никола, и сразу заметила припаркованную у двери машину. В ней сидел бритоголовый мужчина в кожанке и пристально смотрел на меня.

Я стала звонить Николе, но он не отвечал.

Бритоголовый вышел из машины и поинтересовался:

— Не в этот ли вы подъезд идете?

Он выглядел подозрительно и опасно, но мне не пришло в голову, что он из полиции.

— Мне не туда, — я ускорила шаг. И тут мужик больно схватил меня за руку.

— Спасите! Помогите! — я вырывалась и кричала на весь двор.

Я звонила лучшему другу Лёше, но он не брал трубку.

Мужик изловчился и защелкнул на мне наручники. Он затянул их так туго, что раны на моих запястьях потом заживали пару недель.

Тут из подъезда выскочили еще несколько мужчин и бросились ко мне, размахивая ксивами! Только в этот момент я поняла, что они пришли мной. Мне объявили, что я в уголовном розыске.

Следователи — а это были они — сказали людям, что помощь не нужна, и потребовали, чтобы я села в машину.

— Не поеду. Объясните, за что я задержана.

— Что, хочешь как на митинге? — заорали они и грубо затолкали меня в автомобиль.

Допрос

Я сидела в полицейской машине в наручниках между двух следователей и думала о том, что в моем рюкзаке лежат любимые пирожные Николы. Спасибо, друг!

Когда мы приехали в следственный отдел, меня сразу повели к заместителю начальника по фамилии Синицын . Более отвратительного человека я ранее не встречала. Выражением лица и особенно глаз он походил на амфетаминового торчка или кокаинщика.

Первое, что он сделал при встрече, — попытался схватить меня за шарф с воплем «Ты что, только силу понимаешь, да!?» Я увернулась и ответила, что спокойно поговорю с ним, если с меня снимут наручники и дадут воды. Он согласился.

Я стала разглядывать кабинет: стол, герб, портрет Путина. На стене развешаны грамоты и благодарности...

— Давай, сознавайся во всем! — прикрикнул Синицын.

— Пятьдесят первая статья конституции (Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников), ответила я.

— Значит, хочешь так!? — прорычал он угрожающе.

Я сразу вспомнила о недавних пытках девушек в Братеево ∗ и оценила способность Синицына к рукоприкладству. Ответила, что буду говорить, но только в присутствии адвоката. Синицын заявил, что я могу позвонить, только если знаю наизусть его номер.

Пришлось начать разговор.

Синицын заговорил о политике. Я ответила, что не люблю войны, потому что на них убивают людей и насилуют женщин.

Он заявил в ответ, что не стал бы меня насиловать, потому что я страшная.

— Посмотри на себя! Ты — никто!

— Я кто-то, и у меня много друзей.

— Нет у тебя больше друзей, — ухмыльнулся Синицын. Он еще долго оскорблял меня, а потом зачем-то напялил мою вязаную шапку в форме мордочки лисы и стал кривляться.

Шапка-лиса

Обыск

Следователи выспрашивали, где я живу, и даже обещали мне домашний арест вместо СИЗО в обмен на точный адрес. Я назвала адрес регистрации. Но Никола уже успел слить мой новый адрес — квартиру Сони в районе Парнас. Меня повезли туда на обыск.

По дороге молодой следователь Илья Проскуряков листал соцсети и удивлялся, что о моем аресте уже пишут многие оппозиционные СМИ. Мой друг Лёша Белозёров, с которым мы раньше вместе работали в газете «Бумага», сразу же связался со знакомыми журналистами и рассказал о случившемся.

Проскуряков поставил мне ультиматум: «Открывай дверь — тогда сможешь позвонить адвокату. Но если через час он не приедет — проводим обыск без него».

Я открыла телефон — там было под сотню оповещений о пропущенных звонках и сообщениях. Одно из них было от знакомого правозащитника Динара Идрисова. Он однажды был моим защитником, когда меня арестовали за наблюдение за нарушениями на муниципальных выборах в Петербурге. Динар был в тот момент за городом и посоветовал коллегу — адвоката Дмитрия Герасимова.

В ожидании адвоката я сидела на полу Сониной квартиры и играла на любимых флейтах, которые всюду таскала с собой. Это была моя последняя возможность поиграть музыку, без которой я не мыслила свою жизнь. И тогда я даже не представляла, как надолго меня ее лишат.

Следователи вели себя в нашей квартире по-хозяйски и по-свински. Комментировали наши вещи, говорили, что мы наркоманки, и усердно пытались найти наркотики. Очень обрадовались, обнаружив серый порошок, но обломались, поняв, что это всего лишь благовоние.

Еще больше обломались, когда приняли за марихуану измельченную замороженную петрушку. Они ее обнюхали и даже попробовали на вкус. Ощущение было противное — как будто твою жизнь топчут грязными сапогами и суют в нее немытые руки. Впрочем, именно так оно и было.

Чтобы добраться до моего компьютера, следаки пошли на шантаж: пригрозили, что вскроют полы, если я добровольно не назову пароль. Дмитрий Герасимов советовал не поддаваться на провокации. Но я представила, как Соня вернется с работы и увидит полностью разгромленную квартиру, и согласилась.

Следаки забрали мобильный телефон и компьютер, на котором хранились все мои рисунки и музыкальные записи. Прихватили с собой одежду, в которой я засветилась на камере: штаны, куртку, ботинки, чехол от гитары и, вероятно, самый главный вещдок — шапку с мордочкой лисы. Мне приказали собирать вещи в СИЗО и повезли обратно в следственный отдел — на допрос, который продолжался до глубокой ночи.

Из материалов дела

Ближе к полуночи Проскуряков разрешил мне позвонить Соне по громкой связи. Она уже все знала от Лёши и Николы.

Я сказала: «Я люблю тебя! Все будет хорошо! Я очень люблю тебя!»

Она ответила: «Я тебя тоже люблю», и я расплакалась.

Было противно, что это видит следователь.

В этот момент меня сфотографировали. Это фото я позже увидела в деле, и мне было жутко на него смотреть.

Дело о пяти ценниках. Первое заседание суда

13 апреля 2022

Рассказывает С. М. Фаворски

Спустя двое суток после задержания Сашу привезли в Василеостровский районный суд Санкт-Петербурга, чтобы избрать меру пресечения.

Несмотря на раннее время, десять утра, и тот факт, что о заседании сообщили лишь накануне вечером, поддержать Сашу пришли более пятидесяти человек.

Пришли друзья, журналисты, правозащитники, консулы нескольких стран и просто неравнодушные петербуржцы, узнавшие об аресте из новостей. Коридор суда оказался заполнен молодыми и средних лет людьми — многие с цветными волосами, в яркой одежде, в футболках с принтами, с рюкзаками и сумками со знаком пацифика.

Они стояли группами, сидели на стульях и просто на полу и оживленно обсуждали происходящее. Часть слушателей позже сформируют группу поддержки Саши и будут ходить на все заседания.

Пришли Соня и Лёша. Они сразу взяли на себя роль координаторов всей практической помощи Саше — от передач с продуктами до привлечения адвокатов и общения с прессой.

Спустя два часа после назначенного времени наконец появились конвоиры. Они потребовали, чтобы толпа отступила. Сашу вели к залу суда двое мужчин в форме: поразительный контраст между ее длинными рыжими волосами и разноцветной кофтой и их мрачными темными фигурами. Руки Саши скованы за спиной наручниками.

Она узнает знакомых и широко улыбается. Люди встречают Сашу, как знаменитость: кричат «Саша, ура» и «Свободу», машут ей руками, фотографируют на камеры и телефоны.

Судья Елена Леонова сразу встала на сторону обвинения. По просьбе прокурора она запретила съемку заседания и закрыла его для журналистов и зрителей. Им пришлось ждать решения в коридоре.

Леонова заявила, что Скочиленко «обвиняется в совершении тяжкого деяния против общественной безопасности по мотивам политической вражды». Она, «действуя умышленно, поместила фрагменты бумаги, содержащие заведомо ложную информацию».

«Тяжкое и общественно опасное деяние» — это пять маленьких листков бумаги с антивоенными текстами, которые Саша положила на места ценников в супермаркете «Перекресток» у метро «Приморская».

На ценниках значилось:

«Российская армия разбомбила худ. школу в Мариуполе, около 400 человек прятались в ней от обстрелов».

«Остановите войну! В первые три дня погибли 4300 российских солдат. Почему об этом молчат на телевидении?»

«Мой прадед участвовал в Великой Отечественной войне 4 года не для того, чтобы Россия стала фашистским государством и напала на Украину».

«Российских срочников отправляют в Украину. Цена этой войны — жизни наших детей».

«Путин врет нам с экранов телевизоров 20 лет. Итог этой лжи — наша готовность оправдать войну и бессмысленные смерти».

На каждом ценнике был призыв: «Остановите боевые действия».

Один из Сашиных ценников в супермаркете «Перекресток».
Из материалов дела

Сашу обвинили по новой статье 207.3 уголовного кодекса «Публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации…», которую власти приняли сразу же после начала полномасштабной войны против Украины. Статья предусматривает наказание от пяти до десяти лет лишения свободы за распространение любой информации о войне, которая расходится с официальными источниками. С помощью этого закона власти фактически ввели в стране военную цензуру.

Адвокат Дмитрий Герасимов просил освободить Скочиленко под поручительства либо назначить ей запрет определенных действий или домашний арест, ссылаясь на ее проблемы со здоровьем. Герасимов предоставил справки о серьезных хронических заболеваниях Саши — целиакии, врожденном пороке сердца, аритмии и биполярном расстройстве.

У Саши врожденная непереносимость глютена (целиакия). Для людей с таким диагнозом жизненно важна строгая безглютеновая диета. Такую диету невозможно обеспечить в СИЗО, ведь глютен содержится в хлебе, макаронах и любых изделиях из зерна, и даже крошечные его количества повреждают пищеварительную систему.

Судья проигнорировала доводы защиты, заявив без каких-либо доказательств, что у Скочиленко «не установлены тяжкие заболевания» и что «нет данных, что она нуждается в экстренной медицинской помощи».

Корреспондент газеты «Бумага», которую допустили на оглашение решения суда, передала, что Леонова читала приговор быстро, не делая разграничений между позицией следствия и собственной речью:

«Введение в заблуждение граждан о действиях, производимых вооруженными силами РФ создает напряженность в обществе, ведет подрывную деятельность…» — монотонно зачитывала она.

Судья избрала в качестве меры пресечения Саше заключение в СИЗО № 5 «Арсеналка» до 31 мая 2022 года. Столь строгую меру Леонова объяснила тем, что подозреваемая якобы может уничтожить доказательства, оказать влияние на свидетелей, а также скрыться, поскольку имеет «сестру во Франции», «друзей на Украине» и «подругу в эмиграции».

Саша не отрицала, что принесла в магазин антивоенные ценники, но заявила, что не считает написанную на них информацию ложной. «Война закончится, и меня амнистируют», — успела сказать девушка через решетку клетки, в которой ее держали все время суда.

Слушатели, узнав об аресте, громко скандировали «Позор!». Для всех решение оказалось неожиданным, ведь всего месяц назад за подобные поступки наказывали небольшими штрафами.

Друзья Саши надеялись на ее освобождение в тот же день — хотя бы под домашний арест. Ведь обвинение было очевидно абсурдным. О том, что с началом войны система репрессий вышла на совершенно новый уровень жестокости, тогда еще можно было только догадываться.

«Я даже не предполагала, что процесс может продолжаться так долго. Саша не политик, даже не активист, она — художница, музыкант, у нее куча проблем со здоровьем. Она сделала такую ерунду — оставила в магазине пять ценников. Я думала, она получит штраф и ее отпустят», — поражается Соня.

Это первое заседание задало тон и сценарий многим последующим: Сашу привозят в суд в автозаке. Ведут в наручниках под конвоем мимо пестрой группы сторонников. Сажают в железную клетку в зале суда и закрывают заседание для зрителей и журналистов.

Процедура монотонно повторяется лишь затем, чтобы снова продлить заключение Саши в СИЗО, проигнорировав любые аргументы, старательно подготовленные адвокатами.

Конвой

Травля в камере

Апрель 2022

В большинстве камер в СИЗО существуют «старшие». Это женщины из числа заключенных, которые назначаются сотрудниками и следователями якобы исключительно для поддержания чистоты в камере. На деле они надзирают над остальными заключенными и даже оказывают давление на некоторых из них. При этом «старшие» не предусмотрены никакими нормативами ФСИН.

Я подвергалась давлению со стороны «старшей» по камере № 27 Елены. Елена говорила всем, что от меня воняет, и заставляла меня вручную перестирывать все мои вещи ежедневно — в том числе объемные свитера и халаты. Она придиралась к каждому моему шагу, заставляла мыть унитаз внутри губкой вместо ершика.

Были и другие странные правила ее авторства: нужно было держать веник определенной стороной, влажная уборка в камере проводилась три раза в день! Для каждой поверхности была своя тряпка, каждую из которых потом надо было стирать определенным мылом и складывать только в определенное количество слоев.

При малейшей моей ошибке Елена срывалась. Она не разрешала никому открывать холодильник, а питаться другим людям позволяла только в определенные часы. Когда утром я была у врача и пропустила время завтрака, «старшая» запретила мне есть до обеда. Места в камере было мало, ведь в ней содержали восемнадцать женщин. Под этим предлогом «старшая» заставила меня выбросить часть еды. На днях заставила вылить молоко, мотивируя тем, что холодильник не резиновый. Елена называла меня больной и грязнулей. С утра до вечера она смотрела по телевизору фильмы про войну или новости о «спецоперации».

Если я начинала отстаивать свои границы, то конфликт переходил в острую фазу, и со мной ругалась вся камера — люди, привыкшие жить под властью Елены. Однажды она вызвала оперативную сотрудницу, чтобы та сделала мне выговор за то, что я недостаточно подчиняюсь старшей. Не представляю, что от меня останется, если я проведу в таком месте еще десять лет.

Я рассказала об этой истории адвокату, мы раструбили все в СМИ, и после этого меня перевели в камеру с лучшими условиями — двухместную и рядом с медчастью. Мою жалобу на поведение Елены проигнорировали. Напротив, вскоре ее отпустили под домашний арест — возможно, за «заслуги перед отечеством».

В камере на восемнадцать человек

Мне пишут, что я известна.
Первое открытое письмо из СИЗО

11 мая 2022

Привет! Ну что, соскучились? Я по вам очень соскучилась. Почти целый месяц я не могла сочинить ни одного открытого письма. Оно и понятно: бóльшую часть этого времени я находилась в невероятном стрессе, ведь я боролась за себя, за возможность быть тем, кто я есть, и даже за самые базовые потребности организма — такие, как возможность поесть или посетить уборную. Боролась за то, чтобы получить медикаменты после хирургической операции… Каждый мой день превращался в пытку из-за особенностей моего здоровья и свободолюбивого характера.

И сейчас я наконец могу немного выдохнуть — я покинула сложные режимные камеры и нахожусь в спокойной обстановке, где главная проблема — лишь отсутствие свободы и изоляция от близких. Неужто человека, находящегося под следствием и даже пока не осужденного, нужно наказывать чем-то еще бóльшим, чем это?!

Улучшение условий моего содержания произошло благодаря всем вам! Остальные заключенные, не имеющие той беспрецедентной поддержки, которую вы подарили мне, получают совершенно иной опыт тюрьмы. Если я жалуюсь, меня переводят в лучшие и благоустроенные камеры, а их жалобы могут лишь ухудшать условия. Их бесправием пользуются, потому что за них некому заступиться. На каждой проверке, трясясь всем телом, заключенные отвечают стандартное: «Все в порядке, жалоб нет».

Мне знаком этот страх, я сама вышла из бедной семьи и не накопила за свою творческую жизнь никакого капитала, кроме социального, не имею друзей в государственных структурах и в титульной партии. Но за моими плечами — гражданское общество.

Видели бы вы, как со мной теперь вежливы высокопоставленные лица! Меня боятся, как пламени, и меня здесь никто не тронул и пальцем. И это не из-за меня самой, а из-за вас всех: независимых изданий, журналистов, гражданских активистов, артистов, правозащитников, свободных хиппарей, музыкантов и художников, а также просто миролюбивых женщин и мужчин, имеющих совесть и сострадание.

О, если бы я могла сказать «спасибо» каждому из вас лично, но пока я даже на все присланные мне письма ответить не в состоянии. А до меня доходят удивительные вещи. Мне пишут невероятно талантливые, умнейшие и интереснейшие люди из разных точек земного шара. Мне шлют живописные рисунки, открытки и креативные комиксы.

Все арестантки здесь плачут, когда читают свои письма: это слезы печали и радости одновременно. Я же плáчу этими слезами в десятки раз больше и очень переживаю, что пока не ответила даже половине моих респондентов! Всего я ответила пока что на семьдесят электронных «ФСИН-писем» и только на два бумажных — не уверена, что все пропустила цензура.

Многие пишут мне, что я — известна. Правда, до меня моя громкая слава доносится лишь слабым эхом. Быстро, за десять-пятнадцать минут я пролистываю многочисленные публикации о себе в прессе во время встреч с адвокатом. Я читаю, не успевая даже осознать и поверить, что все это происходит со мной: концерты и вечеринки в мою честь, сюжеты крутейших изданий и каналов, документальный фильм обо мне, поддержка блистательных культурных деятелей, подаренная мне театральная премия «Золотая маска» . Это все происходит как будто в другом, перевернутом мире.

Отношение ко мне здесь, в СИЗО, далеко от почестей и уважения. Мне нужно прятать руки за спину или вставать лицом к стене при виде сотрудников в форме, а о том, что такое «Золотая маска», здесь не знает даже тюремный психолог.

Я все шучу сама с собой, что это моя премия за перформанс «Заключение в тюрьму». Акция с ценниками не оригинальна. Я просто нашла их в интернете и распечатала.

Однако именно мое заключение под стражу как экстремальный перформативный жест сделало мои гуманистические и миролюбивые произведения видимыми, распространило идеи пацифизма, которые сейчас так нужны обществу.

Уважаемая прокуратура, следователи и суд, пожалуйста, верните меня моим друзьям, близким, коллегам, читателям и слушателям, освободите СИЗО от необходимости содержать мою скандальную натуру в своих стенах. О вас вспомнят добрым словом за такое очень-очень многие люди!