Глава 4. Обмен

1 августа 2024
«Арсеналка» — «Лефортово» — Анкара

В тюрьме заключенные очень сильно верят в чудо: каждую праздничную дату ждут амнистию, надеются на помилование, надеются на условно-досрочное, надеются хотя бы на что-нибудь. У некоторых крыша едет на этой почве, ведь когда очень сильно ждешь и ничего не получаешь — это больно. Так что я старалась не надеяться, а каждый день занимать себя полезными делами.

Двадцать третьего июля у меня было свидание с Соней. Впервые за много дней я расплакалась.

Я просила ее: «Я так устала хотеть домой. Пожалуйста, скажи, что случится чудо и мне не придется сидеть весь срок».

Соня ответила: «Да, я верю, может случиться чудо».

В тот же день ко мне в камеру зашла начальница спецотдела и объявила:

— Пиши ходатайство о помиловании!

Спрашиваю:

— Что мне в нем написать?

— Пиши, что хочешь. Пиши про проблемы со здоровьем. Или вообще что ты не виновата.

Я написала все то, что говорила раньше в суде.

В последующие несколько дней ничего не происходило. Тюремная жизнь шла своим ходом, так что я даже стала забывать про это ходатайство.

Куда меня везут?

В воскресенье, двадцать восьмого июля, в шесть утра дверь моей камеры неожиданно отворилась. Дежурные говорят: «Слушай, Саша, давай собирай вещи».

Дежурные потребовали: «Залезай в автозак!» Меня посадили в автозак и повезли в неизвестном направлении. Никаких объяснений — куда, зачем?

По дороге только обронили: «Мы заедем еще за еще одним политическим в Горелово». Я думаю: «Господи, кто сидит в Горелово, кто сидит в Горелово?» Никак не могу вспомнить кто.

Мы приезжаем в Горелово, и я сижу там в сборном отделении, которое, к слову, намного лучше, чем в нашем женском СИЗО. Отделение просторное и сравнительно чистое, и там работает вся сантехника.

Я исходила, истоптала этот пол вдоль и поперек, пока думала, куда мы вообще едем. На меня составляют новое дело или нет? Это как-то связано с ходатайством о помиловании, которое меня попросили написать?

***

И тут в сборное входит трехцветная кошка, такая милая! В женском СИЗО запрещено гладить кошек, представляете, какое наказание? А в Горелово кошки домашние, их там все гладят!

Я два с половиной года не гладила ни одно животное. Трехцветная кошка приносит удачу, и я решила, что это хороший знак.

Следом — снова хороший знак. Я вышла из отделения, а там — Андрей Пивоваров! Я его знаю с 2011 года, со времен работы в газете «Бумага». Андрей говорит: «Саша, я тебя увидел и понял, что все будет хорошо. Раз мы едем вместе, на нас точно не могут завести новое общее дело, ведь мы не виделись лет десять!»

Были мысли, что это может быть помилование. А вдруг нас просто выпустят?

Я начала мысленно составлять список дел, которые сделаю, как только освобожусь. Так, обнять близких. Погладить моих кошек. Съездить на природу. Поиграть музыку.

Четыре дня в «Лефортово»

Дальше мы едем в Москву. Меня даже выпустили на заправке в туалет, и я впервые за два года увидела лес.

Прибыли в СИЗО «Лефортово». Там нас с Пивоваровым развели по разным комнатам.

Какой-то местный начальник произнес ключевую фразу, описывающую это место: «„Лефортово“ — страна чудес. Человек заехал и исчез».

Мне так и не объяснили, зачем меня сюда перевезли. Сказали только:

— Вы будете здесь четыре-пять дней, а потом ВСЕ решится В ВАШУ ПОЛЬЗУ.

Я не могла верить тюремщикам на слово, так что ждала чего угодно.

В СИЗО у меня забрали почти все вещи. Выдали черную тюремную робу. В этой робе было очень холодно. У меня низкое давление и анемия, я и так часто мерзну, а там не было ни теплой одежды, ни теплого одеяла.

В Лефортово я все время была одна, хотя женщин не имеют права содержать в одиночных камерах. В камере стояла гробовая тишина. Ни прогулок, ни звонков, ни писем.

Из-за холода я не могла спать. Было голодно — ничего из местной еды мне было нельзя, и никто не собирался что-то специально организовывать. Хорошо, что я взяла с собой сухие передачки от родных.

Я не знала, который час и что происходит. Каждая минута тянулась как час. Поначалу на меня накатило отчаяние, я лежала на нарах и плакала. Потом все же собралась с силами и сказала себе: «Я выживу, я справлюсь!» Встала с койки и начала приседать, чтобы согреться.

На третий день мне впервые принесли подходящую горячую еду — тарелку желтого пшена. Как меня обрадовала эта желтая солнечная каша! Сразу стало не так тоскливо.

Одиночная камера в Лефортово

С самого начала заключения я сочиняла стихотворение «Теперь это финал…» о моем освобождении. На четвертый день в Лефортово я придумала его последнюю строчку.

Как только я закончила писать, открылась дверь камеры и зашел мент.

Он вежливо так говорит: «Собирайте вещи, вы сейчас выходите». И я начинаю представлять, как сейчас выйду из «Лефортово» и у дверей меня встречают родные!

Но нет, мне принесли документы и сообщают: «Вот ваша справка о помиловании, подпишите». Все очень вежливые: «Давайте поможем ваши сумочки донести!»

Спускаемся вниз, а там стоят примерно пятнадцать «братков», как мы потом узнали, из отряда спецназа «Альфа». Очень грозные, брутальные мужчины в балаклавах.

Говорят: «Залезайте в автобус».

Я захожу в автобус и размышляю: сейчас увижу остальных политзаключенных, я с ними сяду, весело поедем. Там и правда политзаключенные, но рядом с каждым на соседнем кресле сидит по «братку».

Я начинаю говорить с ребятами, а этот браток на меня орет: «Будешь пиздеть — в пакете поедешь с наручниками на руках!»

Никто не говорит, куда мы едем, зачем. Если честно, первые мысли были в это жесткое утро, что нас везут на расстрел.

Когда мы разместились в автобусе, пришел эфэсбэшник и объявил: «Вы участвуете в политическом обмене».

Спецрейс в Анкару

За несколько лет в тюрьме каждый из нас привык, что силовики врут всегда, в любых мелочах, врут, даже не задумываясь. Так что на самом деле может быть все, что угодно. Может быть, нас увезут в лес и расстреляют.

Я была в состоянии шока, атмосфера была тяжелая.

Мы приехали в аэропорт «Внуково», и нас загрузили в маленький и очень странный самолет. Там были стюардессы, но они выглядели как сотрудницы ФСИН, переодетые в форму стюардесс, — с очень грозными лицами. Они сделали вид, будто развозят еду и напитки, но нас так и не покормили.

В странном самолете

Зато «братки» всё предусмотрели — взяли с собой куру в фольге, вареные яйца, огурчики, разложили их и стали обедать.

Позади меня сидел Владимир Кара-Мурза — очень приятный человек, я с ним познакомилась. Он дружелюбно и по-простому со всеми разговаривал. А с ним рядом сидел спецназовец.

В полете я играла на флейте, впервые за два с половиной года! В «Арсеналке» все это время хранился мой рюкзак с музыкальными инструментами — там было несколько флейт и варган. Я собрала их, потому что наивно надеялась взять с собой в камеру, ведь я привыкла импровизировать каждый день. Этот рюкзак мне вернули, лишь когда я покинула «Арсеналку».

Нам долго не говорили, куда мы летим. Были тревожные мысли, что самолет разобьется, что нас собьют… Но мы прибыли в Анкару.

Я показала им фак

Там нас высадили из самолета. Навстречу выходят серьезные и очень стильные турки, похожие на героев современных турецких сериалов, — в черных костюмах, в солнечных очках, с парфюмом.

Потом пришли представители Германии и стали каждого из нас сверять по фото из интернета. Вдруг вместо настоящих политзеков каких-то подсадных людей привезли?

Мы смотрим в окно и видим, как в наш самолет заводят Вадима Красикова и остальных россиян. Думаю, они удивятся местному сервису.

Нас отвезли в лаунж-зону аэропорта. Там пили кофе, чай, беседовали с представителем МИД Германии. Он нам объявил: «Все, вы теперь свободны».

Все говорят, что именно в тот момент почувствовали, что угроза миновала и теперь будет всё хорошо. И мне тоже до Анкары казалось, что случиться может что угодно, а вот теперь мы на свободе.

«Братки» ушли, и я показала им фак в окно. Один со мной попрощался, а я ответила: «Иди на хуй!» Он сделал вид, что не слышал.

Теперь мы свободны

Потом мы полетели в Кёльн на частном самолете.

Я была настолько травмирована этим днем, что у меня началась дереализация — я смотрела происходящее, как кино, все казалось ненастоящим и неестественным. Цвета были слишком яркими и ненатуральными, от странного ощущения невесомости кружилась голова.

Как это возможно — в шесть утра я стояла в тюремной черной робе в камере в «Лефортово», а теперь лечу на частном самолете в Германию?

Ребята, которые со мной летели, тоже говорили: «Мне кажется, что это сон, это не на самом деле. Мне кажется, что я все еще в камере. Этого просто не может быть».

Никто не прыгал от радости, нет! Это были потерянные, не понимающие ничего люди, ошарашенные происходящим.

Тюрьма как будто нас не отпускала. Я не ела с утра, но я сидела в этом джете час или полтора и думала: «Почему нам не предлагают поесть?» А потом вспомнила: «А почему они должны предлагать? Я же могу просто попросить». За меня два с половиной года решали, когда и что я буду есть, когда гулять, когда звонить, когда вставать, когда спать… Но я больше не заключенная, я могу сама решать!

Мы прибыли в аэропорт, и я, будто в кино, смотрела, как нас встречает канцлер Германии Олаф Шольц.

Нашлись люди, которые высказались на этой встрече за всех нас. Я подумала, что я могу еще добавить? И сказала только «спасибо».

Некоторые из нас были в тюремных робах, потому что ехали прямиком из зоны. Кевин Лик приехал в робе, а Владимир Кара-Мурза — в кальсонах и тапках.

После нам сообщили, что мы поедем в военный госпиталь и там нас обследуют. А через три дня, в воскресенье, мы можем ехать куда хотим. Нам помогут с документами и все будет хорошо. Теперь мы — свободные люди.

***

Я оказалась в Германии, и я не жалею об этом, ведь мне спасли жизнь. Эта страна меня выбрала и выторговала! У меня даже не было сомнений, оставаться здесь или нет.

Моя свобода — это огромная заслуга Сони, Лёши, мамы, моих друзей, журналистов и активистов, которые продвигали меня, как могли. Получилось так, что я — самый обычный человек среди всех, кого обменяли. Ведь остальные участники — это иностранные граждане, известные политики и участники Фонда борьбы с коррупцией.

Думаю, это случилось благодаря тому, что мою историю услышали и она тронула сердца людей. Люди со всего мира очень сильно захотели, чтобы Саша Скочиленко оказалась на свободе. Мы вовлекли многих в кампанию в мою защиту, и это был ежедневный труд.

Возможно, сыграло роль и то, что я представляю меньшинства — как женщина, лесбиянка, человек с ментальным расстройством и хроническими заболеваниями. Мне радостно оттого, что впервые в истории Россия обменяла трех женщин-политзаключенных!

Я не исключительный человек, и моя история не исключительная и уж точно не более трагическая, чем истории других политзаключенных, о многих из которых почти ничего не известно. Это международная кампания в мою поддержку сделала меня особенной и очень громкой.

***

Теперь это финал.

Он наконец пришел.

Спасибо всем

за то, что эта история была,

и за то, что закончилась хорошо.

 

Оборачиваясь назад,

вижу девушку в клетке,

вижу девушку в мрачной холодной камере,

вижу слезы родных

и не верю в то,

что это случилось с нами.

 

Оборачиваясь назад,

я говорю себе:

прошу, не бойся того, что будет, —

нет ничего страшнее, чем твой страх,

твоя жизнь неподвластна

ни катастрофам, ни людям,

твоя жизнь только в твоих руках.

 

Каждый день тянулся, как год,

мне казалось, что день свободы

уже не придет никогда,

но я в сотый раз убедилась,

что смелость,

к сожалению или к счастью,

все же берет города.

 

Лопнет натянутая струна,

все вернется на круги своя,

чтоб спустя много лет

повториться вновь, —

чтоб запомнили все,

чтоб узнали все,

что в конце всегда

победит любовь.

Саша Скочиленко, 1 августа 2024