Глава 4
Торгсин – имя нарицательное
Парадокс № 1: героизм и обывательщина. Парадокс № 2: социальное равенство как квинтэссенция классового подхода. Парадокс № 3: социалистическое предприятие капиталистической торговли. Парадокс № 4: золото: мещанская прихоть и оружие пролетариата. «Потому ты жива»: парадоксы исторической памяти. Торгсин сегодня
История Торгсина полна парадоксов. Рыночные, с точки зрения политэкономии марксизма – капиталистические, методы в Торгсине служили победе социализма. В угоду валютному чистогану Торгсин принес в жертву священный для марксизма классовый подход: в Торгсине выигрывал не пролетарий, а социально чуждый – тот, у кого водилось золотишко. Но не только цели и методы находились в Торгсине в идейном противоречии, парадоксы существовали и в восприятии Торгсина руководством страны и рядовыми современниками.
Правительственные документы того времени всячески подчеркивали политическое значение Торгсина; то, что от его успеха зависела судьба индустриализации, а следовательно, и судьба дела Октября. Каждый вырученный золотой рубль укреплял СССР, а каждый потерянный замедлял построение социализма. По мнению руководства страны, враждебное мировое окружение и запрет на ввоз советских товаров, который установили многие государства, еще более усиливали политическое значение миссии укрепления валютной независимости СССР, которую выполнял Торгсин. Торгсин внес немалую лепту в строительство первенцев-гигантов советской индустрии – Уралмаша, Кузбасса, Магнитки, которыми гордилась страна. Казалось бы, на службе у пролетарского государства Торгсин заслужил почет, а его имя в речах советского руководства должно было звучать героически. Этого, однако, не случилось.
В политическом языке 1930-х годов имя Торгсин стало нарицательным, но оно было не синонимом героизма, а символом обывательщины, мещанства, мелкобуржуазности, слащавости, вещизма, стяжательства – иными словами, антитезой революционности. Как не вспомнить безголосую никчемную модницу Леночку – «дитя Торгсина» – из фильма Г. Александрова «Веселые ребята». А вот еще один пример нарицательного политизированного применения имени Торгсин. В 1934 году на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, громя доклад Бухарина о поэзии, пролетарский поэт Демьян Бедный сказал: «У Бухарина попахивает склонностью к бисквитам. Бухарин выделил некий поэтический торгсин для сладкоежек. Я предпочитаю оставаться в рядах здорового ширпотреба». Прекрасная метафора! Приторные торгсиновские бисквиты – символ слащавой обывательщины, здоровый бесхитростный ширпотреб – знамя пролетариата! Показательна в этой связи и фраза, оброненная в одном из фельетонов 1930-х годов, который высмеивал неискреннее раскаяние проворовавшихся торгсиновских работников – «со слезами на глазах и куском торгсиновского сыра в руках». В ней заключен момент истины: тот, кто держал в руках кусок торгсиновского сыра, не мог искренне каяться. Кусок торгсиновского сыра – клеймо классового врага. Мир Торгсина оказывался враждебным делу пролетариата. Не случайно Торгсин поторопились закрыть.
В политическом сознании того времени уживались два образа: революционный аскетичный самоотверженный образ тех, кто создал Торгсин и заставил его работать на дело социалистического строительства, и образ обывателя, торгсиновского покупателя, падкого на буржуазные соблазны – розовые зефиры и модные тряпки. Противопоставление пролетарского и обывательского наполняет содержание официальных документов. Именование потребителей «публикой», которое встречается в документах Торгсина, заимствовано из торгового лексикона дореволюционного времени и отождествляет покупателей Торгсина с ушедшей ненавистной эпохой. Призывы руководства получше всмотреться в лицо покупателя (и перестать перед ним распинаться) заставляют задуматься, о главенстве какого потребителя шла речь – покупателя в Торгсине или пролетарского государства, «потребляющего» обывательские накопления своих граждан. Вопрос о том, чьи интересы важнее – покупателя или государства – трансформировался в Торгсине в споры: что главнее – скупочный пункт, добывавший ценности для государства, или магазин, удовлетворявший потребности покупателя; кто для кого – Торгсин для покупателя или покупатель для Торгсина?
Противопоставление нереволюционного обывателя-покупателя революционной миссии Торгсина оправдывало жесткие методы выкачки ценностей: «Не откладывай на завтра то, что можно взять сегодня», «Работай так, чтобы ни один сдатчик не ушел, не сдав ценностей», «Дай стране максимум валютных ценностей с наименьшими затратами на их приобретение». Нереволюционность торгсиновского покупателя служила идейным оправданием неравнозначности обмена ценностей на товар и монопольных цен в Торгсине, эксплуатировавших голодный спрос: «Цены имеют большое значение – этот вопрос острый. Наша задача при минимуме товаров выкачать максимум ценностей, так как мы имеем дело в большинстве случаев не с пролетарским элементом, а с лицами, имеющими накопление прошлого (курсив мой. – Е. О.)». Эта фраза раскрывает еще один парадокс Торгсина. Несмотря на то что доступ в его магазины не зависел от социального происхождения людей, Торгсин тем не менее имел ярко выраженную классовую природу. Парадоксально, он стал квинтэссенцией классового подхода: все его покупатели вкупе с их мещанскими накоплениями, с точки зрения политического видения Торгсина руководством страны, принадлежали ушедшей эпохе. Поэтому их и не надо было подвергать социальной сегрегации. Поэтому не надо их было жалеть!
Противопоставление старого ушедшего и нового грядущего миров видно и в официальном анализе причин неудач Торгсина. Все плохое в Торгсине объяснялось кознями проникших в его систему «социально чуждых» и «переродившихся». Методы и цели «капиталистической» торговли (получение наживы путем обмана покупателей) всегда противопоставлялись «социалистическим» («культурная торговля» для удовлетворения потребностей населения). Листовка Правления Торгсина «Торговать культурно» гласила:
Памятен клич Владимира Ильича – «Учитесь торговать». Со времени опубликования этого лозунга прошло много лет, и немало наших молодых хозяйственников уже научились неплохо торговать. Однако старые «методы» торговли, внедрившиеся в практику «коммерции» старой России, основой которых являлось мудрое правило «не обманешь – не продашь», – эти методы, к сожалению, просочились и в нашу советскую торговлю со старыми «спецами», не уразумевшими характера и сущности советской торговли.
Истории не откажешь в иронии. Руководство Торгсина стремилось к культурной торговле, но именно она и погубила Торгсин. Как только с улучшением положения в стране Торгсин из прибыльного для государства темного и грязного лабаза, отпускавшего по монопольным ценам муку голодным советским гражданам, стал трансформироваться в образцовый валютный магазин элитных товаров, что не обещало больших барышей, правительство закрыло его. Это и был ответ на вопрос «кто для кого?». В конечном счете с точки зрения создателя этого торгового предприятия – сталинского руководства – обыватель и его ценности существовали для Торгсина, для индустриализации, для государства, а не Торгсин работал для покупателя. В этом смысле обвинение Торгсина современниками в том, что он «проморгал свою роль», так и не став предприятием социалистической культурной торговли, не имеет основания. Миссия Торгсина с точки зрения руководства страны состояла в другом, и он не упустил свой шанс, выполнил роль, которую ему отвели отцы-создатели, – получить валюту, используя нужду населения и не гнушаясь при этом обманом. Провозглашенные цели и методы социалистической культурной торговли не были определяющими в истории Торгсина. В соответствии с политическим языком и идейным восприятием того времени Торгсин был предприятием капиталистической торговли – валютным монополистом, который в интересах прибыли использовал благоприятную конъюнктуру потребительского спроса. Парадоксально, оправданием тому служила революционность его цели – построение социализма в СССР.
Диктатура революционности над обывательщиной, которая являлась идейным обоснованием методов работы, да и самого существования Торгсина, видна и в официальном толковании природы и функций золота. Прочтение материалов Торгсина не оставляет сомнения в том, что и руководство страны, и работники Торгсина осознавали значимость золота. Однако это было признание важности золота для государства, для индустриализации. По мнению руководства страны, советским людям золото было ни к чему, так как их социальный статус определялся не материальным достатком, а вкладом в дело построения социализма: «Бытовое золото и серебро – это мещанские прихоти старого времени, при помощи которых люди достигали для себя известное положение в старом быту. В них больше советский гражданин не нуждается. Эти золотые и серебряные вещи нужно в короткий срок обменять на лучшие товары в универмаге „Торгсин“». Независимо от того, искренне ли руководство страны верило в то, что золото сохраняло значение лишь в отношениях с капиталистическим миром, или кривило душой, используя пропагандистские приемы в прагматических целях, это отрицание социальной роли золота при социализме еще раз показывает, что идейное восприятие Торгсина было основано на противопоставлении старого капиталистического и нового социалистического миров.
В определенной мере можно согласиться с тем, что социальный статус людей при социализме, как и их материальный достаток, зависели от признания государством их заслуг, но Торгсин доказал, что значение золота и других ценностей не ограничивалось их важностью для выполнения индустриальных планов страны. Во время голода от золота зависело больше, чем социальный статус людей, от него зависела их жизнь. В этой связи интересно узнать, как общество воспринимало Торгсин. Для этого обратимся к «библии нашего времени» – интернету. Анализ размещенных там материалов показал, что общественное восприятие отличалось от политического видения Торгсина руководством страны.
Короткое слово «торгсин» обрушило на меня лавину информации – почти 9 тысяч ссылок в интернете! Значительная их часть – воспоминания людей. Имена известные и никому незнакомые, люди разных национальностей – практически все они, рассказывая о жизни в голодные годы первых пятилеток, упоминали Торгсин. Социальная память о Торгсине хранит и пиетет, и чувство неразгаданности, непонятности и даже таинственности. Вспомним астафьевское «заведение под загадочным названием Торгсин». Аббревиатура «Торгсин» – торговля с иностранцами – озадачивала людей, так как не соответствовала тому, что они видели в жизни, ведь в Торгсине покупали в основном советские граждане. Не от этого ли противоречия с действительностью пошла ошибочная расшифровка слова «Торгсин» как «торговый синдикат», которую поспешно подхватили и современные исследователи? Действительно, в ней больше логики и смысла. Кроме того, она уподобляет Торгсин торговым предприятиям 1920-х годов, периоду нэпа. По своей предпринимательско-рыночной природе Торгсин, и в самом деле, был ближе смешанной экономике нэпа, чем планово-распределительному сталинскому хозяйству 1930-х.
Для многих своих современников Торгсин так и остался неразгаданным. Интервью, проведенные уже в наши дни с теми, кто пережил голод на Украине, свидетельствуют, что многие люди считали Торгсин гуманитарной помощью Запада, уподобляя его американской помощи голодавшим в Советской России в 1921 году. При этом они ругали Запад за то, что помощь не была бесплатной. Борис Хандрос, например, сказал:
Словом, получилось, что Америка, сделала это или нет, как-то принимала в этом деле постыдном участие. Потому что продукты, которые были в этом Торгсине, были американские товары – американская мука, американская тушенка. И все это, значит, вместо того, чтобы безвозмездно помочь голодающим, шла еще и торговля. Конечно, это было некрасиво и с той, и с другой стороны. Советская власть таким образом зарабатывала деньги на индустриализацию.
Другой свидетель, Лев Бондарь, в интервью рассказал, что отец отнес золотые зубные коронки матери в Могилев, где был «американский магазин Торгсин». Мася Ботштейн, вспоминая голод на Украине, говорила, что их семья, благодаря Торгсину, не голодала. На вопрос, что такое Торгсин, она ответила, что «он тоже был из Америки». Рива Брилкина вспоминала, что «помощь пришла из Франции и Америки», в их семье было немного серебра, которое они обменяли в Торгсине.
Практически все воспоминания о Торгсине, которые встречаются в мемуарах, дневниках, письмах, рассказах и автобиографиях, относятся к периоду массового голода. Торгсин в рассказах людей стал образом национальной травмы, семейной и личной трагедии. Практически нет воспоминаний о Торгсине, которые относились бы к более благополучным 1934–1935 годам. В этом – признание главной социальной миссии, которую выполнил Торгсин, спасая людей от голода. Галина Щербакова пишет: «Я родилась в пору великого украинского голода. Чтоб сохранить дитя, бабушка отнесла в Торгсин г. Бахмута свои обручальные кольца и купила на них манку. „Потому ты жива“». Голодным современникам в Торгсине виделся мир изобилия, – не потому ли, по свидетельству Астафьева, они и произносили его имя «с почтительностью и некоторым даже трепетом». Вот ощущения ребенка, стоящего перед витриной Торгсина:
Зима 1932–1933 года в Ростове-на-Дону. Все чаще я слышу слово «голод». Появляются и другие – новые слова: рабкоп, карточки, боны, торгсин. Мама относит туда свой перстень и пару серебряных ложек – наше семейное богатство. Торгсин для меня – сказка. Я стою у витрин с выставленными там колбасами, сосисками, черной икрой, конфетами, шоколадом, пирожными. Не прошу: прекрасно понимаю, что купить этого мама не может. Самое большое, что ей удавалось купить для меня, – это немного риса и кусочек масла.
В. И. Марочко в статье об украинском Торгсине пишет, что голодавшие придумали свою расшифровку аббревиатуры «Торгсин» – «Товарищи, Россия гибнет. Сталин истребляет народ». Знакомство с мемуарами и архивными документами того времени, однако, позволяет сказать, что подобная расшифровка – скорее фраза из эмигрантской листовки, а в настроениях людей, живших в то время в СССР, преобладала не политическая агитка, а боль, скорбь, надежда и благоговение перед странной организацией «Торгсин».
Ощущение нереальности, нездешности Торгсина усиливалось тем, что он торговал не на бумажные рубли и медные копейки, как пайковые распределители, коммерческие государственные магазины и рынок, а на ценности. Это создавало ореол особости не только магазинам Торгсина и людям, которые в нем работали, но и тем, кто имел средства, чтобы покупать в его магазинах «что душе угодно». Социальный пиетет однако густо перемешивался с ощущением несправедливости, завистью и злостью тех, у кого не было ценностей. Вспомним хотя бы случай из «Мастера и Маргариты», произошедший с «сиреневым джентльменом» – как оказалось, мнимым иностранцем, – в Торгсине на Смоленской площади. В ответ на популистскую агитку Коровьева о пренебрежении интересами простых советских граждан и угодничестве «распухшим от лососины» и «набитым валютой» иностранцам,
приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок, покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул: – Правда! – детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной эйфелевой башни, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голове…
Путешествие в интернет открыло еще один и для этой книги последний парадокс Торгсина. Его магазины закрыли в 1936 году, но Торгсин дожил до нашего времени. И не только в исторической памяти знавших его поколений. Под вывеской «Торгсин» в период рыночных реформ правительства Б. Н. Ельцина общества с ограниченной ответственностью, интернет-магазины, торговые дома в Москве, Калининграде, Новосибирске, Екатеринбурге, Обнинске, Киеве, Санкт-Петербурге, Мурманске, Ростове-на-Дону, Оренбурге, бухте Находка, в поселке «Коммунарка» и других городах и весях постсоветского пространства продавали мебель, сотовые телефоны, медикаменты, продукты, брус и вагонку. Были и книжные издательства, и даже футбольная команда «Торгсин». В 1990-е годы продовольственный магазин в здании на Смоленской площади, где когда-то располагался торгсин, увековеченный Булгаковым в «Мастере и Маргарите», даже восстановил прежнюю вывеску. С наступлением эры капитализма в России бренд «Торгсин», порой вместе с изображением Меркурия – бога торговли и барыша, оказался востребованным. Однако, в отличие от сталинского руководства, которое так и не перебороло идейного неприятия Торгсина, бренд «Торгсин» в наши дни выглядит привлекательно как для потребителя, так и для предпринимателей. Он эксплуатирует валютный элитный образ Торгсина из прошлого, его особость. Призыв к покупателю, закодированный в этом имени, понятен – «Если вы хотите купить товары мирового класса, достаточно прийти в наш магазин». Как сказал поэт, «у каждой эпохи свои подрастают леса».
«Былое нельзя воротить», но как историку мне жаль, что нельзя «хоть на четверть часа» заглянуть в тот, навсегда ушедший Торгсин из детства моих родителей.
