Глава 6
Портрет покупателя в интерьере
За зеркальной дверью Торгсина. Рыба гниет с головы: номенклатура в борьбе за Торгсин. «Что русскому хорошо, то немцу смерть»: дипломаты в Торгсине. Крестьянские универмаги: «Затаились. Ждут муку». Жители страны Лихославля. «Утром купит, а днем опять идет покупать»: спекулянты
«Жирная плачущая розовая лососина», бочки с «сельдью керченской отборной», пирамиды из мандаринов, хитрые сооружения из шоколадных плиток в золотых обертках и другие кондитерские соблазны, «сотни штук ситцу богатейших расцветок», «миткали и шифоны, и сукна фрачные», «штабеля коробок с обувью», пение патефонов – таким увидели Торгсин булгаковские герои. «Америкой в миниатюре» был назван Торгсин в одном из писем 1930-х годов. Пережившие голод на Украине вспоминали магазины Торгсина как «богатые», «гарные», «великие», «где все было». Миф о великолепии Торгсина жив и в наши дни.
Однако изобилие, подобное тому, что булгаковские герои увидели в торгсине на Смоленской площади, встречалось не часто. Да и в лучших торгсинах в крупных городах лоск зачастую служил фасадом, который скрывал все то же бескультурье, пренебрежение к покупателю, бесхозяйственность. Достаточно почитать описания магазинов Торгсина в Ленинграде, чтобы увидеть, что его зеркала были «замусолены и засижены мухами». Проверки контор Торгсина свидетельствовали, что он был плоть от плоти советской торговли. Большинство городских торгсинов были заурядными универмагами. Материалы Западной, Ленинградской областной, среднеазиатских контор Торгсина, с которыми мне удалось поработать, полны описаний скудного ассортимента. Чем дальше от столицы и крупных городов, тем хуже: маленькие грязные темные лавочки, драки в огромных очередях, привычные для советской жизни всесилие продавца, грубость и хамство; в торговых помещениях и складах – наваленный кучами товар и нежелательное соседство: колбаса и куры на бочках с селедкой, на полках продукты вперемешку с нехитрым ширпотребом. Только голодный мог увидеть в торгсинах райское изобилие. Приведу документальные свидетельства:
…мусор и грязь. Без отвращения нельзя войти, хотя здание большое и прекрасное (Батум).
…темная лавочка, которую не посещает не только иностранец, но и местный житель, рискующий при сырой погоде разбиться, спускаясь с крутой горы в ту яму, в которой сидит Торгсин (Владивосток).
Торгсин ютится в тесном неказистом помещении в стороне от главной торговой артерии города… (Баку).
Содержится помещение грязно, много пыли, мусора, паутины. Окна и стекла в тамбуре – грязные. Товар в полках лежит в беспорядке, часть лежит под полками на полу. Витрины в окнах и наличниках в момент обследования отсутствовали, есть следы, что таковые были (Сухиничи).
…сельпо являются образцами безобразно скверной работы, как внешний, так и внутренний вид магазинов не только не привлекает покупателей, а отталкивает их, грязь, темнота, холод, товары находятся в беспорядке в грязи (о магазинах Торгсина Западной области).
…в витрине выставлены две пишущие машинки и вверху бутылка водки (Осташково, Западная область).
…на Алайском базаре, где принимают ценности, окошечко кассы сделано такое маленькое и очень низкое, и для того, чтобы сдать драгметаллы, сдатчик должен стоять на коленях – иначе не может сдать. <…> Публике приходится стоять на коленях на глазах всего города, т. к. рядом – сотни народа (стоят. – Е. О.) за коммерческим хлебом.
…на Воскресенском базаре кассир сидит на витрине, которая гораздо выше его роста, а окошечко еще выше… При мне один дядя пытался дотянуться, но не мог, а если кто пониже, то приходится подставлять камушки. Я посмотрел, а камушков маленьких около магазина нет, есть только пуда по три на расстоянии шагов десяти от кассы. Изволь тащи их и подставляй (Ташкент).
…в наших торговых точках витрины не убраны, товар разбросан на полках в беспорядке, за прилавком и на прилавке валяются крошки и обрывки бумаги, окурки, стекла не вымыты, полы чрезвычайно грязны, повсюду следы пыли. Из числа наших предприятий лишь портовый розничный магазин добился нужных результатов (Ленинград и область).
Грязь в магазинах и грубое отношение к покупателям существуют почти везде (Украинская контора Торгсина).
Торгсин как явление советской торговли был полон противоречий. Зеркальные двери и грязь – лишь одно из них. Острый недостаток товаров не мешал затовариванию, и не только по причине малого интереса голодных людей к дорогому ширпотребу и деликатесам. Залеживались и бесценное продовольствие, и ходовые товары. Причиной тому была «механическая засылка» товаров без учета сезона, спроса, национальных особенностей: в магазины поступали партии ботинок одного размера или только на правую ногу; в нищую деревню шли ненужные там шелка и балык, в среднеазиатскую глубинку – свиные консервы и дорогие импортные рояли, на Крайний Север к лесорубам – детские купальники, а на Кавказ – валенки. «Посылают дрова, а вокруг леса». Эта фраза из архивного документа – отличная метафора снабженческой деятельности Торгсина.
Голод и острый недостаток продовольствия уживались в Торгсине с тем, что тонны испорченных продуктов выбрасывали на помойку. Заплесневевшее пшено; сахар в грязных мешках; разложившееся мясо; макароны, зараженные тараканами; «вторично замороженная телятина»; каша из сыра и битых яиц, которые прислали, упаковав в один ящик; сгнившие гуси; более года пролежавшее и забракованное врачами сало; «зачищенная» заплесневелая колбаса и «тешка куреная с плесенью»; гнилые фрукты в витрине; шоколад, который «отдает сальной свечкой»; чай с запахом парфюмерии; окаменевшие глыбы муки, которые надо разбивать кувалдой; ржавые консервы; покрытая пылью карамель – места не хватит, чтобы описать изобилие испорченных в Торгсине продуктов, которые, несмотря ни на что, все же шли в продажу. Запомнилась фраза из описания торгсина в Ленинграде: «гастрономическим товарам придана свежесть декорированием их цветами». Покупатели не сдавались: возвращали в магазин недоброкачественные товары, требовали их обмена или возврата денег.
Изыски и новшества торговли соседствовали в Торгсине с недостатком самого простого и необходимого. Так, из Ленинградского Торгсина писали о продаже живой рыбы из аквариума; рядом в соседнем магазине не было гирь, продавцы пользовались одним на всех сломанным совком для фасовки круп. Один торгсин договаривался с Ленжетом о выпуске парфюмерии в фирменной целлулоидной упаковке, а рядом в магазине не было упаковочной бумаги, шпагата. В декабре 1933 года, подводя итоги, руководство Ленинградского Торгсина жаловалось, что из заказанных 245 тонн оберточной бумаги дали только 33 тонны. На периферии и того хуже. Продавцы заворачивали покупки в газету (если была), сахар насыпали «голыми и потными руками». Реклама трубила о «скорняцких мастерицах», «пошиве готового платья и белья», в то время как в одном из лучших магазинов в Ленинграде, известном как «краса Торгсина», не было обыкновенных овощей – моркови, лука, чеснока.
Перебои в снабжении – бич советской торговли – лихорадили и Торгсин. Материалы контор изобилуют жалобами на срывы поставок. Из Нижнего Новгорода, например, писали, что в январе – феврале 1932 года универмаг Торгсина находился практически без товаров, но зато с середины марта до конца апреля его буквально завалили – прислали 1,5 тыс. ящиков и 7 вагонов товара: «все склады забили, новых складов взяли два и их заполнили, в универмаге кругом наложили кипы, ящики, почти закрыли проход покупателям». Мука и сахар не залежались, но что творилось! Выстроились «колоссальные очереди, пришлось даже конной милицией разгонять», жаловались нижегородцы. Торгсин снабжался из тех же скудных государственных фондов, что и остальная советская торговля, поэтому, если мука и сахар пропадали из коммерческих магазинов, то и в Торгсине с ними были перебои, а как только в торгсины с получением нового урожая начинали активно поступать мука, крупа и другие продукты, то, как правило, они вскоре в достатке появлялись и в невалютных магазинах. Торгсин, хоть и был немного впереди, но, по большому счету, хромал «в ногу» со всей советской торговлей.
Сдача ценностей и обладание книжкой Торгсина не гарантировали людям покупку желанных продуктов и товаров. Мука, крупа, сахар, спрос на которые во время голода был особенно велик, быстро исчезали из магазинов. В Петрозаводске, например, в торгсине в конце августа 1932 года в продаже были лишь перец и горчица. Коканд просил два вагона муки в месяц, а получил лишь 30 мешков; их хватило на один день торговли. Месячная потребность в рисе составляла 1,5 вагона, а получили только 40 мешков, которые в Коканде продали в течение двух дней (май 1932). Весной 1932 года из Киева сообщали об огромных очередях, в которых люди «простаивали днями и ночами в продолжении недель, запруживали улицы и стимулировали развитие сыпного тифа… ежедневные драки в самом помещении Торгсина и на улице». Таким было преддверие массового голода. С его наступлением огромные очереди, которые выстраивались с 4–5 часов утра, и хронический недостаток продуктов стали общим местом в донесениях с мест. В крупных городах конная милиция усмиряла толпы отчаявшихся людей.
Часто люди не могли купить то, за чем пришли в Торгсин, так что приходилось откладывать покупку. В декабре 1932 года в Харькове по ордерам денежных переводов торгсин задолжал покупателям продуктов на 76 тыс. рублей, а по бытовому золоту – на 15 тыс. рублей. Существовало негласное распоряжение не обещать покупателям быстро получить продукты. Из Средней Азии в 1933 году писали: объявят по городу, что в Торгсин поступили сахар и рис, – начинается активная сдача ценностей, а потом оказывается, что товаров так мало, что отпускают лишь по килограмму в руки. Это, кстати, одно из свидетельств существования норм продажи даже в валютном Торгсине. Не случайно крестьяне, отличавшиеся особой осторожностью и практичностью, предпочитали сдавать ценности небольшими партиями, например отпиливали маленькие кусочки золота. Это явление автор одного из донесений назвал «измельчанием сдатчиков». «Отложенный спрос», по мнению руководителей посылочной деятельности Торгсина, был причиной «непрерывного роста невыбранных сумм заказов». Гражданин Кутесман из Волочиска, подтверждая это, весной 1932 года жаловался:
Мне 70 лет. Дети мои в Аргентине. Живу исключительно помощью, посланными деньгами… Уже прошло четыре месяца, как мне дети прислали 35 долларов… из них после приезда в Киев насилу получил продуктов на 40 рублей, а остальные до сего времени не могу получить. Дети мои каждый раз запрашивают, получил ли я? Не знаю, что ответить. Ответить, что 4,5 месяца не получал – не хочется, чтобы враги наши знали. Писать, что «да» – так не могу, ибо обречен на голод…
Положение покупателей осложнялось и тем, что срок торгсиновских денег был ограничен; кроме того, использовать их нужно было в пределах города, где они были выданы. До введения именных книжек на обезличенные боны Торгсина ставили штамп с названием города. Для перевода книжки в другой город требовалось пройти бюрократическую процедуру переоформления. Разовые талоны и однодневные книжки на мелкие суммы должны были быть использованы в день сдачи ценностей, поэтому человек должен был прежде удостовериться, что в магазине есть нужный ему товар. Иначе пиши пропали фамильные ценности! В условиях постоянного недостатка, а то и длительного отсутствия продуктов и товаров главного спроса эти ограничения по времени и месту покупки приводили к тому, что люди вынуждены были брать то, что дают. «Круп мне не дали, сахару – тоже, – писал разочарованный покупатель. – Зато пришлось взять материи на рубаху, но шить ее нечем, так как ниток в продаже нет. Хорошо, что хоть муки дали пять кило». Некто А. И. Мамон из Самарканда жаловался в Правление Торгсина, что директор местного торгсина предлагал ему в счет перевода из-за границы вместо муки, сахара и масла купить мед, шоколад и мармелад. Не то чтобы Мамон не любил шоколад, но дело было зимой 1933 года – время голода, когда жизнь зависела от куска хлеба. Мука, сахар и крупа в Самаркандском торгсине отсутствовали, и директор не знал, когда они поступят. В дело шел принудительный ассортимент: чтобы получить муку и крупу, нужно было в нагрузку купить залежавшийся товар. Комбинации получались неожиданные: к чаю прилагались синька, вазелин, гребенки, мыльный порошок. Письма-жалобы шли в газеты и родственникам за границу. Жалобы советских немцев, например, дошли до германского консула, который обратился в Торгсин с протестом против принудительного ассортимента, составлявшего значительную часть денежных переводов для голодавших. Из-за идиотизма централизованного снабжения залежавшийся на полках одних торгсинов товар в других местностях мог быть в дефиците.
Переводы и посылки в Торгсине задерживали и теряли, товары не докладывали, плохо паковали, продукты приходили испорченными. В документах сообщалось, что покупатели порой предпочитали не ждать посылку, а приехать за ней. Некоторые истории похожи на анекдоты. Одного клиента, которому были переведены деньги через Торгсин, вызвали из Новороссийска в Ростов-на-Дону для получения посылки. Вызванный гражданин здорово издержался на дорогу, а когда приехал, вместо посылки получил советские рубли, которые не покрыли проездных расходов. Или: получатель перевода через два месяца со дня перевода умер, не дождавшись получения денег, которые были предназначены для поддержки его здоровья. Из Госбанка СССР, через который на Торгсин шли переводы из-за границы, гневно писали: «Торгсин, не розыскав адресата по переводам, не только не возвращает денег обратно, но даже не сообщает Госбанку о том, что адресат не розыскан. Количество рекламаций растет». Иностранцы, отправившие переводы в СССР, подавали в суд – тот назначал Торгсину штрафы; в Госбанке же вынужденно завели специального сотрудника для приема устных и письменных жалоб на Торгсин. Наркомат иностранных дел собрал выдержки из сообщений советских консулов в разных странах мира, которые под напором разгневанных иностранцев вынуждены были жаловаться в Москву. Консулы сообщали, что даже телеграфные переводы шли несколько недель, а ожидание почтовых доходило порой до девяти месяцев. «С каждым переводом что-нибудь да случится», – заключал НКИД.
Во время голода мало кто волновался о культуре торговли: голодный все стерпит за мешок муки. Но с улучшением продовольственной ситуации Торгсину пришлось конкурировать с образцовыми невалютными универмагами. Тут-то и зазвучали призывы наладить культурную социалистическую торговлю, заняться рекламой, изучать потребительский спрос, следить за модой, проводить декадники чистоты и т. д. и т. п. Как высказался один из руководителей: «нам нужны не распределительные пункты, а культурные, по-советски торгующие предприятия». Вежливость и уважение к потребителю, однако, давались тяжело. Хамство начиналось у самого входа. «Наши сторожа, которые стоят около дверей, – говорилось на собрании работников Узбекской конторы Торгсина, – привыкли толкать публику, прямо как немые… хватают за пояс и тащат». Отгоняя пинками тех, кто не «при валюте», они заискивали перед завсегдатаями, стреляли у них торгсиновские папиросы.
Профессиональная этика трудно утверждалась в экономике дефицита, где торговый работник был фигурой властной, а покупатель – заискивающим ничтожеством. Документы описывают самодурство приемщиков, которые кидали владельцам непринятые вещи. Типичным был продавец, который либо не обращал внимания на просьбы и жалобы покупателя, либо грубил, грозил и приказывал. «Работают криком, кулаками и руганью… азиатчина» – сообщалось в одном из актов проверки Торгсина. В торгсинах, как и во всей советской торговле, царила презумпция виновности покупателя – «чуть что, сразу за рукав хватают».
Флирт, хохот, обсуждение личных и не относящихся к работе проблем на виду у покупателей, доходившее, по словам документа, до митингов, «раскуривание табаку» и распитие алкоголя на рабочем месте («замечается уход с работы в пьяном виде»), долгое отсутствие за прилавком («меры по ликвидации очередей принимаются лишь при появлении начальства») – продавцы в Торгсине жили своей жизнью. Торгсин был преимущественно мужским предприятием, поэтому продавцы в кепках, шапках и с папиросой во рту были распространенным явлением, несмотря на запреты Правления курить и носить головные уборы на работе. Да и покупатели курили в магазинах. Любопытный случай-зарисовка сохранился в архиве. Дело было в ноябре 1935 года. В Ленинграде в магазине Торгсина на улице Желябова к продавщице музыкального отдела Кутуевой подошел покупатель, некто гражданин Дудников Б. Л., и попросил проиграть на патефоне одну из имевшихся у него пластинок. Продавщица «из любезности» согласилась. Прослушав пластинку, Дудников стал просить проиграть еще. Получив отказ, «гр. Дудников оскорбил продавца, бросив в него (у слова продавец в советских документах не было женского рода. – Е. О.) горящей папироской, в чем проявил явное хулиганство».
Торгсин – не отдельные магазины с зеркальными дверями в крупных городах, а Торгсин как феномен крестьянской страны – не стал образцом культурной торговли, но все же, несмотря на родимые пятна и изъяны, он был шагом к современной культуре торговли и потребления. Спрос в Торгсине отражал изменение вкусов. Покупатели расставались с XIX веком, XX век формировал новые пристрастия. Так, некогда популярные романсы и цыганские песни уже не привлекали людей, но стремительно рос спрос на современные пластинки с джазом и танго; на смену женским широкополым шляпам пришли вязаные береты; повседневной обувью становились удобные спортивные туфли – «торгсинки»; летом горожане гонялись за пляжными плимсолями. Советские покупатели в Торгсине пытались следовать веяниям нового времени. Торгсин, пусть с огрехами, но приобщал советских потребителей к новым видам торговли и услуг, открывал для них новые товары. Показательна история о том, как туркменский потребитель «узнал» хозяйственное мыло. В докладе о работе Торгсина в Туркмении сообщалось, что вначале хозяйственное мыло было не в ходу, так что приходилось перебрасывать его запасы в Узбекистан, где потребитель уже хорошо знал этот товар. В середине 1933 года произошел перелом, и спрос на хозяйственное мыло стал быстро опережать его поставки в Среднюю Азию.
К разочарованию социального историка, материалы Торгсина содержат мало описаний его клиентов. Информацию приходится собирать по крохам. Но все-таки архивы позволяют написать если и не портрет, то наброски к социально-поведенческому портрету разных групп покупателей в Торгсине.
Верно заметил народ – рыба гниет с головы. В начальный период работы Торгсина руководство страны выделяло фонды («лимиты») торгсиновских товаров для обеспечения представительских нужд местной власти. Товары предназначались в основном для официальных сборищ – съездов, юбилейных собраний, приема знатных гостей. Твердых размеров «лимитов» не было, они зависели от времени, региона и целевого назначения. Документы 1931 года из Архангельска упоминают лимит в 1000 рублей, тогда как начальнику Дальстроя в конце 1932 года правительство разрешило ежемесячно выдавать 5 тыс. рублей бонами Торгсина. «Лимиты» были единственной легальной возможностью для местного руководства, не сдавая ценностей, покупать товары в Торгсине на обычные советские рубли по официальному обменному курсу.
Но, видимо, разрешенных представительских «лимитов» не хватало для насыщения аппетитов местной власти, к тому же Наркомвнешторг и Правление Торгсина старались сокращать размеры невалютных продаж. Местная элита – работники комитетов партии, исполкомов местных советов, органов суда и прокуратуры, сотрудники ОГПУ/НКВД, пользуясь властью, стремились превратить Торгсин в «свой» магазин. Не взирая на запреты Москвы, они получали товары из Торгсина на советские рубли, а то и вовсе бесплатно. «Разбазаривание валютного фонда» достигло таких размеров, что руководство страны стало принимать жесткие меры. В начале 1932 года вышли постановления ЦК и Президиума ЦКК, которое запрещало выдавать какой бы то ни было организации товары из Торгсина за советские деньги. Даже товары, потерявшие «экспортабельность» (экспортное качество), следовало уценивать, но продавать за валюту. Запрещался и широко развившийся на местах бартер между Торгсином и организациями. Председатель Правления Сташевский требовал «беспощадно расправляться с руководящими и рядовыми работниками, нарушавшими директивы правительства».
Местное руководство сопротивлялось распоряжениям Центра, настаивая на своей исключительности. Одни просили. Например, председатель ЦИК Аджаристана Лорткипанидзе, ссылаясь на то, что Батум находится на пути следования в Европу и на Восток и что ЦИКу часто приходилось принимать иностранные делегации, просил продавать ответственным работникам ЦИКа и обкома торгсиновские товары по кооперативным ценам на 300 рублей в месяц. Другие брали угрозами, силой и вымогательством. Из Средней Азии, например, писали, что партийные организации за свою помощь требовали взятки товарами Торгсина. Управляющий Закавказской конторы Торгсина Аскаров в июне 1932 года жаловался председателю Торгсина Шкляру и председателю Закавказского ОГПУ Агрбе: «Заместитель председателя Азербайджанского ОГПУ – тов. Штепа, вызвал к себе управляющего бакинским отделением Торгсина тов. Аванесова и потребовал выдачи ему из магазина Торгсина товаров на соввалюту. При отказе тов. Аванесова тов. Штепа прибег к угрозам, в силу чего Аванесов товары отпустил». Торгсин потребовал, чтобы ОГПУ заплатило валютой за покупку Штепы. Сохранилась записка со списком товаров, которые Штепа затребовал из Торгсина, она звучит как приказ: «Подателю настоящего немедленно отпустите на советские знаки следующие товары: 1. папиросы в[ысший] с[орт] – 100 коробок; 2. трубочного табака – 10 коробок; 3. шоколад в плитках – 50 плиток; 4. шоколад французский – 10 коробок; 5. конфекты разные в/сорта – 5 кг; 6. какао «Золотой якорь» – 1 коробка; 7. печенья разного – 5 кг; 8. сухарей – 5 кг. Зам. Пред. Аз. ГПУ Штепа». Похоже, что руководство Азербайджанского ГПУ устраивало банкет и ожидались дамы.
Сообщения о невалютных продажах товаров местным властям, вплоть до полного разбазаривания торгсиновских магазинов, поступали из многих регионов. В Хабаровске с августа по октябрь 1932 года Торгсин «невалютно» выдал местному руководству товаров на сумму 2 тыс. рублей, в основном папиросы. И это не считая разрешенных 26 пачек в месяц на представительство для «себя и угощать». Недешево обходилось государству курение элиты! Уральская и Свердловская конторы Торгсина продавали товары за советские рубли руководителям местного обкома, горсовета, исполкома и ГПУ. В Закавказье Торгсин, подчиняясь приказу СНК республики и ГПУ, также «разбазаривал золотой фонд». На Дальнем Востоке, судя по «ведомости отпуска товаров на соввалюту», внушительное число организаций и комиссий «кормились» в Торгсине за рубли. Из Центрально-Черноземной области (Воронеж) поступили сведения о том, что Торгсин передал товаров на 240 тыс. рублей в закрытый распределитель для ответственных работников. В Архангельске возник спаянный союз секретаря по снабжению крайкома (была такая должность!) Шайкевича, уполномоченного Наркомвнешторга и управляющего Северной конторы Торгсина Беды. Прямо с квартиры секретаря крайкома, не прерывая застолья, уполномоченный Наркомвнешторга «присылал записочки в Торгсин», требуя срочно доставить на квартиру Шайкевича продукты, «пиво и другие напитки». Официант приносил заказанное на дом. Оказавшись под следствием, собутыльники пытались покрыть растрату закупкой алкоголя в Москве по коммерческим ценам, но, возвращаясь в Архангельск, в поезде выпили почти половину купленного. Секретарь крайкома был снят с работы со строгим выговором и предупреждением и сослан на низовую работу.
Управляющие местных контор и директора торгсинов оказались между молотом и наковальней. Правление Торгсина, которое выполняло директиву ЦК, требовало «не продавать», а местная власть угрожала: «Дай, а то хуже будет!» Не подчиниться приказам местных совнаркомов, циков, горсоветов, представителей ГПУ и прочих начальников директора торгсинов боялись: откажешь – тут же вызовут «для разговора». Управляющий Архангельского отделения Лановский жаловался председателю Торгсина Шкляру: «Я… категорически запретил отпускать кому-либо без моего распоряжения. Через час (! – Е. О.) меня пригласили к нашим друзьям». «Друзья» – местное ГПУ – мгновенно отреагировали на несговорчивость управляющего торгсиновской конторы, показав ему, кто в городе хозяин. Случайно ли, что при утверждении кандидатур управляющих контор Торгсина местное руководство пыталось поставить туда своего человека? Однако потакание капризам местной власти для директоров торгсинов было чревато последствиями. Правление снимало их с работы. Невалютный отпуск продуктов из Торгсина даже для приема турецкого паши в Севастополе вызвал гнев Правления: по чьему распоряжению выданы продукты? Указать фамилию, должность, партийный стаж руководителя, а заодно и фамилию заведующего магазина, который выдал товары! Бывало, местное ГПУ помогало опальным директорам. Из Семипалатинска сообщали, что директор торгсина Монин, который продавал местному руководству товары за соввалюту, скрылся при содействии ГПУ.
Местная элита, наряду с просьбами и угрозами, изыскивала и другие способы заполучить валютные товары. В числе их была спекуляция дешевым пайковым хлебом из распределителей номенклатуры. Так, в 1933 году «ответственные работники» Черниговской области продали спекулянтам за золото и иностранную валюту 3,6 тонны хлеба, а затем на эти ценности купили в Торгсине промтовары для областного партийного руководства. В результате обысков и конфискаций в сейфах ОГПУ скапливались драгоценности. По заведенному порядку, их нужно было сдавать золотоплатиновой промышленности. Нашлись, однако, в ОГПУ предприимчивые руководители, которые хотели отоваривать конфискованное золото в Торгсине. Они действовали от имени и в интересах своей организации – пример ведомственного выживания. Подобная практика, однако, противоречила принципам работы Торгсина. Конфискованное ОГПУ золото принадлежало государству. Правление Торгсина по запросу своей Дальневосточной конторы, где случилась попытка подобного отоваривания, разъясняло, что ОГПУ не могло пускать в оборот конфискованное золото, так как Торгсин принимал только ценности, находившиеся в частном владении.
Разумеется, были среди местных руководителей люди, которые покупали товары в Торгсине на законных основаниях в обмен на свои собственные ценности, но в этом случае их следует отнести к категории обычных посетителей Торгсина. Сохранилось письмо уполномоченного ЭКУ ОГПУ в городе Зиновьевске Слитинского. В конце 1931 года в обмен на американские доллары он просил прислать ему товары из Торгсина: муку, сахар, табак, масло, чай, рис, изюм и гильзы № 9. Судя по списку, сумма получалась немалая. Слитинский объяснял: «Доллары мною покупаются непосредственно из Америки (интересно было бы узнать как. – Е. О.), а не скупаются на месте». Наивный 1931 год! Слитинский более опасался обвинений в валютной спекуляции – скупке долларов на черном рынке, чем обвинений в связях с заграницей и шпионаже на США. Вряд ли бы он сделал такую приписку в 1937 году, а если бы сделал, исход мог оказаться для него трагическим. В 1931 же году реакция на письмо была деловой. Правление Торгсина отослало копию этого письма в ЭКУ ОГПУ и просило разъяснить Слитинскому, что для получения товаров он должен перевести доллары на счет Торгсина.
Суета вокруг Торгсина, в которую оказались втянуты центральная и местная власть, свидетельствует о конфликте их интересов. Местная номенклатура добивалась расширения своих личных и групповых привилегий, центральная же власть их ограничивала, руководствуясь государственными интересами. Стране нужна была валюта, и разбазаривать экспортные товары за рубли, пусть даже и на нужды местных руководителей, Центр не хотел. Таким образом, в случае с Торгсином Центр поставил государственные приоритеты выше корпоративных. Местная номенклатура, которая считала себя частью правящей элиты, вероятно, видела в действиях Центра своего рода предательство, нарушение групповой солидарности и считала это незаслуженным, тем более что жертвовать своими привилегиями центральное руководство явно не собиралось.
Местная номенклатура столкнулась с дилеммой: согласиться с ограничением своих привилегий или саботировать распоряжения Центра. Центр стоял перед дилеммой: пренебречь государственными интересами в угоду корпоративным или преодолевать сопротивление местных руководителей, что неизбежно вело к расколу советской элиты. Развитие отношений центральной и местной власти во второй половине 1930-х годов показало выбор, сделанный обеими сторонами. В борьбе с местной властью центральное руководство использовало как бюрократические административные методы (кадровые перестановки и должностные наказания), так и физическое истребление в годы массовых репрессий. Местное руководство в основном ограничилось пассивными методами, в числе которых были круговая порука и саботаж распоряжений Центра. Пассивность и слабость оппозиции местной номенклатуры во многом определялись ограниченностью ее конфликта с центральной властью. Ведь в этой борьбе региональное руководство отстаивало всего лишь свои личные и корпоративные привилегии, грубо говоря, шкурные интересы. Это было желание всего лишь получить кусок хлеба побольше и кусок масла потолще. В политическом отношении местная власть и Центр были «одной крови». Их конфликт не имел политической сути, а был возней за расширение и перераспределение привилегий правящей элиты.
К числу привилегированных покупателей в Торгсине относились и иностранцы, хотя их особость определялась не принадлежностью к власти, а тем, что всегда и в достатке они были «при валюте». Строго говоря, среди иностранцев существовала иерархия. Для работников дипломатического корпуса советское правительство открыло особые, закрытые для других покупателей, торгсины, которым надлежало выполнить не только снабженческую, но и политическую миссию. В ноябре 1932 года, принимая от Инснаба снабжение дипкорпуса, Правление Торгсина в специальной телеграмме обязывало конторы выделить для дипломатов лучшие магазины, «организовать продажу зелени, мяса, молока, молочно-кислых продуктов», а также «обеспечить лучшее обслуживание». «Дипторгсины» принимали заказы с доставкой на дом.
Магазины дипкорпуса, действительно, были одними из лучших в Торгсине, но и советское лучшее 1930-х годов часто оказывалось непригодно для западного потребителя. В Москве и Ленинграде дело обстояло относительно хорошо, а вот германский консул во Владивостоке жаловался в НКИД: из свежего мяса в Торгсине бывает иногда только свинина, которая, однако, всегда жирная, поэтому «не является подходящей для еды». Консулы отказывались покупать мороженое мясо, «свежего же воловьего мяса, что особенно важно, свежей телятины, подходящей для еды, свежей свинины или другого свежего мяса в Торгсине не имеется. Свежей дичи (фазанов, диких уток, косуль, оленей, зайцев), которых в большом количестве стреляют профессиональные охотники в окрестностях Владивостока, в Торгсине также нет». Нет кур, свежей рыбы какого бы то ни было сорта, – продолжал консул свой скорбный список. В продаже, правда, были гуси, но они не выпотрошены и «настолько плохо заморожены, что при вскрытии пахнут и плохи на вкус». Масло, из-за своего плохого качества, «может едва служить для кухни, но ни в коем случае не для стола». Значительную часть продуктов – пшеничную муку, крупу, рис, жиры, сахар, колбасу и даже овощи – германское консульство выписывало из-за границы. Скоропортящиеся же продукты вынуждено было покупать на местном крестьянском рынке, но «мероприятия власти» его дезорганизовали, оставив консульство «без питательной мясной пищи». В заключение германский консул просил снабжать дипмиссию свежим мясом и рыбой из гостиниц для иностранцев или дома ГПУ (!).
Иностранные туристы интересовались в основном антикварными торгсинами, а иностранные специалисты, работавшие в СССР, ходили в обычные торгсины наравне с советскими покупателями. В конъюнктурном обзоре Нижегородской конторы сообщалось, что американцы – их было много на автомобильном заводе, который строился и работал при участии Форда, – являлись «основными потребителями бакалейно-гастрономических и винных товаров и меховых манто». В Нижнем Новгороде (позже город Горький) иностранцев в Торгсине обслуживали специальные продавцы, знавшие иностранные языки. По отзыву сотрудников нижегородского торгсина, за исключением нареканий на недостаток мелкой разменной инвалюты, иностранцы были довольны. Архивные материалы других контор рисуют менее радужную картину. Качество и ассортимент товаров были не единственными причинами недовольства. Иностранцы жаловались на грязь и на дороговизну. Председатель Торгсина Левенсон, подтверждая это, в 1935 году сообщал в Наркомвнешторг, что товары в Торгсине стоили дороже, чем не только в Польше, но и во Франции.
По отзывам работников все той же Нижегородской конторы (осень 1932), большинство покупателей в местном торгсине были крестьяне, а в документах Западного (Смоленского), преимущественно «деревенского», Торгсина даже встречается название «крестьянские универмаги». Крестьяне покупали в основном на золотые монеты, которые сберегли с царских времен, выменяли на продукты в годы военного коммунизма или легально купили во время валютных интервенций в годы нэпа. Как правило, крестьяне сдавали ценности на мелкие суммы и сразу же отоваривали разовые квитанции. Спрашивали дешевую мануфактуру, чулки, сапоги, подметки, хром, сахар, керосин, денатурат. В Средней Азии в этот нехитрый деревенский ассортимент входил рис. Но главным спросом у крестьян пользовалась ржаная мука. «Сапожник без сапог» – Торгсин в полной мере отразил этот парадокс советского времени. Сеявшие хлеб не ели его вдоволь, растившие скот не видели мяса. «Затаились. Ждут муку»: эта фраза из документа того времени выражает суть поведения крестьян в Торгсине. «Несколько дней мы работали без муки, – писали из Кара-Калпакии в декабре 1933 года, – и это обстоятельство резко сказалось на обороте скуппункта и еще резче на реализации магазина. Значительное количество книжек осело у населения, которое ожидает поступления муки… без муки не продаются и остальные товары и по существу оборот сходит на нет». Массовое появление крестьян в Торгсине было свидетельством голода. С нормализацией продовольственного положения в стране они ушли из его магазинов.
Среди покупателей крестьяне слыли самыми практичными, недоверчивыми и осторожными. Разъяснительная работа о политическом значении торговли в условиях социалистического строительства, за которую так ратовало Правление Торгсина, не могла убедить их в необходимости расстаться с золотом. Голод и нужда лучше агитировали за финансирование индустриализации. До получения урожая крестьяне в Торгсине покупали почти исключительно продовольствие. Прежде чем войти в магазин, вели наблюдение за покупателями и даже провожали их до квартир, чтобы удостовериться в безопасности. Приносили ценности, но просили позвать работника магазина, которого знали лично, отказываясь сдавать незнакомым. Редко можно было наблюдать крестьянина, сдававшего целые золотые вещи. Лом несли самый мелкий – обломки колец, ломаные сережки. Эти наблюдения работников нижегородского торгсина осени 1932 года подтверждаются материалами других контор. О том, что крестьяне осторожничали, сдавая золото понемногу, отпиленными кусочками, писали и из Средней Азии. По признанию ленинградского документа: «крестьянин по месту своего жительства золото сдавать не понесет». В пограничной полосе, где еще совсем недавно существовал запрет на хранение царского чекана, крестьяне для разведки приносили вначале лом, «как не вызывающий опасения».
Но при всей их осторожности, именно крестьяне, вероятно в силу низкой грамотности и незнания тонкостей работы Торгсина, оказывались наиболее легкой добычей мошенников, которые «с рук» продавали им негодные торгсиновские книжки. Зам. председателя Торгсина Азовский в мае 1935 года спешной почтой сообщал конторам:
Из ряда мест к нам поступают сведения о том, что наши товарные книжки с фальсифицированными записями (исправления первоначально проставленных сумм на бóльшие суммы) препровождаются злоумышленниками «доверчивым клиентам», которых задерживают в н[аших] магазинах, так как сделанные подделки легко обнаруживаются. Эти доверчивые клиенты чаще всего оказываются приезжими единоличниками и колхозниками.
В деревенской кубышке была схоронена и иностранная валюта. Нижегородский обзор сообщал о притоке в июле 1932 года пяти-, десяти и стодолларовых купюр от крестьян.
…характерно то, – писали составители обзора, – что, принося доллары, они (крестьяне. – Е. О.) идут справляться в кассу, принимают ли их и просят написать на бумажке, как они называются, так как выговорить не могут и обязательно начинают объяснять в кассе, откуда они имеют эти доллары (хотя их об этом никто и не спрашивает). Многие объясняют наличие долларов тем, что раньше они жили и работали в Америке и привезли их оттуда, иные – получили в период военного коммунизма в уплату за продукты.
Ссылки на работу и житье в Америке – скорее всего, защитный обман. Если бы жили там, то, наверное, знали бы, как называются эти бумажки. А вот ссылки на сбережения периода военного коммунизма и переводы от родственников из-за границы больше соответствовали действительности.
Поскольку торгсины находились в основном в городах, крестьянам нужно было туда добираться. В Средней Азии, Сибири, на Дальнем Востоке им приходилось ехать порой даже не десятки, а сотни километров. Случалось, что магазинчик встречал их амбарным замком. Автор фельетона о работе торгсина в городе Ломов Восточно-Сибирского края писал, что покупатели преодолевали сотни километров, чтобы по прибытии узнать, что ломовский торгсин открыт лишь три дня в неделю. Остальное время единственный продавец либо подсчитывал ордера, либо ездил в Сретенск в банк, либо «отдыхал или хватил горького». Приходилось приспосабливаться. Из Средней Азии сообщали, что крестьяне наезжали в города только в базарные дни и заодно посещали Торгсин. Бывало, что «командированные» отоваривались для всей деревни. Как уже было сказано ранее, крестьяне не торопились сдавать ценности, не удостоверившись, что в продаже есть нужные им товары. Если покупали впрок, то делили продукты на части. Кто-то из переживших голод на Украине вспоминал, как мать, приехав с продуктами из Торгсина, поделила их и часть заперла в сундук.
«Городское население, – сообщалось все в том же нижегородском обзоре, – является покупателем изящной обуви, трикотажа, шелка, посудо-хозяйственных товаров, кондитерских, гастрономических-крупяных товаров, муки всякой». Горожане первыми узнали о Торгсине и быстрее освоились в нем. Документы описывают универсальные покупательские тактики. Люди искали лучшие условия, сравнивая торгсиновские цены с ценами других видов торговли, оценивали товар как «выгодный» или «невыгодный». Решение о продаже ценностей, как правило, принимали на семейном совете. Город жил лучше деревни, но голод повлиял и на городской спрос. При поступлении пшеничной муки, признавались работники нижегородского торгсина, «городские покупатели создают колоссальные очереди и покупают муку мешками». Горожане несли в основном «лом», «всякие золотые вещи: часы, цепи, браслеты, кольца, медали, кресты, иконы и т. д.». Монеты царского чекана и иностранная валюта водились у горожан-нижегородцев, но поступали в незначительных количествах. Среди завсегдатаев, покупавших «по-крупному», были горожане с золотишком – ювелиры и зубные врачи. В Нижнем Новгороде они почти ежедневно посещали торгсин, приносили расплавленные монеты, шлиховое и другое «ценное золото», покупали гастрономические и бакалейные товары, сладости. Среди городской элиты были и получатели крупных валютных переводов из-за границы. Эти покупали предметы роскоши – меха, шелка, изящную обувь, вино, деликатесы.
Напуганные арестами ОГПУ, осторожничали и горожане. В только что открывшийся универмаг в Ташкенте (март 1932) жители на первых порах несли только золото-лом, «так как этот вид ценностей не вызывал опасений у сдатчиков». Документы упоминают факты ухода людей из магазина, если туда входили их знакомые. Иногородние приезжали сдавать ценности в Москву или Ленинград, а товарные книжки просили переводить в их города. Работники Ленинградского Торгсина признавались, что введение именных товарных книжек вызвало падение сдачи ценностей, несмотря на то что при оформлении книжки не требовалось предъявлять документы, удостоверявшие личность.
Городской покупатель, говоря языком того времени, находился на переднем крае борьбы за потребительскую культуру. Следование современной моде было преимущественно городским явлением, также как относительное разнообразие ассортимента и услуг в Торгсине было исключительной чертой крупных городских универмагов. Но городские торгсины были не только оазисами развивавшейся культурной торговли. Подделка денег и других документов Торгсина, массовое воровство с прилавков и полок магазинов, по признанию документов, были городскими явлениями, хотя и не обязательно, что ворами были только горожане. В маленьких сельских лавочках и магазинчиках в небольших городках, где люди знали друг друга, воровать покупателям было опасней и позорней. Документы свидетельствуют о масштабности злоупотреблений в городских торгсинах. В одном из докладов, например, упоминалась «фабрика» за пределами Москвы, которая целый год подделывала торгсиновские книжки и распространяла их через сеть агентов. По данным отчета Торгсина, только в одном московском магазине за семь месяцев 1935 года кассиры задержали 198 подозрительных книжек, из них лишь 17 были возвращены владельцам. Тот же отчет сообщал, что всего в Москве «за последние месяцы» было арестовано 390 поддельных и ворованных книжек.
В крупных магазинах больших городов существовал многоступенчатый порядок оформления покупок. Покупатель вначале стоял очередь в отдел товаров, где продавец выписывал квитанцию, в которой указывал, какой товар выбран, его количество и стоимость. С этой квитанцией покупатель шел в кассу. Там опять надо было стоять в очереди, чтобы оплатить покупку. Кассир ставил штамп на квитанцию об оплате. После оплаты в кассе покупатель с чеком и квитанцией с печатью шел в отдел получения покупок (там опять стоял в очереди). Контролер сверял квитанцию покупателя с контрольной, которая была выписана при выборе товара, и выдавал покупку. Столь сложная система документации позволяла лучше вести учет проданных товаров и была направлена в первую очередь против злоупотреблений работников магазина. Покупатели, однако, пользовались этой длинной цепочкой, в которой продавец, который отобрал для них товар, и тот, который выдал его после оплаты покупки, были разными людьми. Люди подделывали квитанции, штамп «уплачено» и чеки, благо это было не сложно, вторично использовали чеки и получали товар, не сдавая ценностей. Управляющий Московской областной конторы Торгсина Дорон писал в московскую милицию (июнь 1935):
За последнее время по нашим универмагам усилились случаи хищения товаров по поддельным квитанциям Торгсина. Злоумышленники настолько тонко подделывают штампы и шифр универмагов, что работники универмагов не всегда в состоянии отличить правильную квитанцию универмага от поддельной. Подделка выявляется только после проверки бухгалтерией кассы против чека отпуска товаров. От поддельных товарных квитанций Торгсин несет колоссальные убытки. Все наши усилия ликвидировать подобные злоупотребления без Вашей помощи бессильны.
Те, у кого не было своих ценностей, находили способы попасть в Торгсин. Исаак Тартаковский, переживший голод на Украине, вспоминал беспризорников, которые охотились за хорошо одетыми женщинами. На бегу они вырывали золотые серьги из уха жертвы. Поджидали и выходивших из Торгсина покупателей, поэтому следовало прятать купленный хлеб или держать буханку обеими руками – иначе вырвут. Акты задержания свидетельствуют, что воровство было одним из распространенных способов заполучить торгсиновские товары. Гражданка Петрова, не имея денег Торгсина, зашла в универмаг № 4 в Ленинграде «посмотреть жакеты и прицениться». Попросив показать ей два жакета, она вернула продавцу только один. При досмотре второй жакет был найден на полу у нее под ногами. Видимо, «гражданка-покупательница», спрятала ворованное под одеждой, а когда поймали, «уронила» его на пол. «Гражданин Андреев Иван Андреевич, 13-ти лет, разбил стекло в витрине и вытащил две пары чулок» (январь 1934). Одну пару удалось отобрать, а вторую пару, ценой 40 рублей совзнаками, он успел передать сообщнику. Это было уже не первое задержание Ивана Андреевича, ранее он наведывался в универмаг № 4 с 13-летним товарищем, Иваном Щаповым. В тот раз, взломав витрину, он вытащил кофточку ценой 120 рублей совзнаками. При обыске у Андреева нашли бритву «Жилет» и торгсиновские запонки. Пользуясь занятостью продавца при наплыве покупателей, умельцы вырезали часть стекла из витрины и вытаскивали приглянувшееся крючком – именно так были украдены часы из универмага № 2 в Ленинграде и множество других ценных вещей по всему Советскому Союзу. Воришки шарили по карманам и крали «из чемоданов у публики». Только за октябрь в универмаге № 4 было отобрано 12 ворованных книжек. Воришкам не повезло, владельцы уже объявили книжки в розыск.
В торгсиновском универмаге № 4 на улице Желябова в Ленинграде гражданка Л. Э. Чистозвонова заметила у прилавка текстильного отдела женщину, которая что-то прятала в мешок. С ней были две напарницы. Бдительная покупательница задержала вора и отвела в дирекцию. Украдено было 7 метров отечественного бостона. При допросе оказалось, что задержанная не имела бонов Торгсина, а в магазин пришла «посмотреть». Документов при ней не оказалось – идя воровать, люди не брали паспорта, – но назвалась Казанской Евдокией Федоровной из города Лихославля. Выбор города – лучше не скажешь! Кто в те годы был не из Лихославля? Однако заметили ли составлявшие акт о задержании этот печальный подтекст?
К той же группе непрошеных посетителей относились и грабители. В начальный период магазины Торгсина охраняла ведомственная военизированная милиция, но с ноября 1932 года их заменили «гражданские» сторожа. Если милиционеры получали за работу 150 рублей, то сторожа – всего лишь 95 рублей (такой же была зарплата уборщиц). На столь низкую зарплату шли пенсионеры и женщины – плохая защита против вооруженных банд. Видимо, это понимали и сами сторожа. В материалах по Узбекистану описаны случаи, когда охрана торгсиновского универмага уходила на ночь спать в ближайшую чайхану. Торгсин становился легкой добычей грабителей. Директора магазинов, а вслед за ними и Правление Торгсина жаловались в ОГПУ, которое должно было раскрывать преступления, на участившиеся случаи ограблений торгсинов, убийства сторожей, поджоги магазинов. Сохранились истории о проникновениях грабителей в магазин через вентиляционные трубы и проломы в крышах, о подкопах и вырезке полов, одурманивании покупателей наркотическими платками, самоубийствах сторожей, испугавшихся ответственности… Но некоторые грабежи выглядят до простого будничными. В торгсине в Одессе, например, грабители не спешили. Спокойно выпили, закусили дорогими гастрономическими продуктами. Потом погрузили на тачку два мешка шелковой мануфактуры, накрыли листами дикого винограда. Тачка подвела, на улице выпало колесо. Сторож почти было нагнал воров, но подошел трамвай, и грабители, успев прихватить один мешок, укатили. Торгсин просил ОГПУ вернуть военизированную милицейскую охрану, однако ОГПУ отказало. Чем был мотивирован отказ, не ясно. Испортил ли Торгсин отношения с ОГПУ из-за жалоб на незаконные аресты его покупателей? Был ли это отказ из зависти к более успешному валютному предприятию? Или то была одна из очередных правительственных кампаний по экономии государственных средств?
Особую группу покупателей в Торгсине составляли профессиональные спекулянты. Спекуляция – перепродажа с целью получения прибыли, по советской терминологии «наживы», – являлась одним из наиболее распространенных экономических преступлений советского времени. Признание спекуляции преступлением было феноменом социализма, так как в условиях рыночной экономики она представляет собой основополагающий легальный вид экономической деятельности. Провозгласив на заре советской власти спекуляцию преступлением, государство преследовало определенные социально-экономические и политические цели. В первую очередь это была мера борьбы с частником в конкуренции за ресурсы и влияние. Репрессии практически уничтожили легальное частное предпринимательство в СССР, но спекуляция не только осталась, она расцвела в экономике хронического дефицита.
В советской теории и практике спекуляция определялась эластично. Под статью о спекуляции подпадали перепродажа по более высоким ценам товаров, купленных в государственных и кооперативных магазинах, и даже продажа собственно произведенных товаров по ценам, превышавшим установленные государством. Пример подобной спекуляции находим и в материалах Торгсина: «На улицах Москвы (особенно в районах Большого театра и Кузнецкого моста) за последнее время появилась группа женщин, которые продают береты из импортной пряжи. Такая пряжа находится в Торгсине». Скупка пряжи в Торгсине с целью частного производства беретов и их продажи по прибыльным ценам считалась экономическим преступлением.
В экономике дефицита спекуляция была исключительно выгодным занятием, но не только в этом заключался секрет ее неистребимости. Спекулянты выполняли важные функции в социалистической экономике. Они латали прорехи централизованного распределения. В СССР шутили, что государству надо лишь направить все товары в Москву, а уж спекулянты сами развезут их по городам и весям. Развозя товар по стране и продавая всем, у кого были деньги, спекулянты перераспределяли государственные товарные фонды на принципах рыночной экономики, являясь главным источником снабжения тех групп населения, которые плохо снабжались государством или не снабжались вовсе. Рыночная деятельность спекулянтов формировала социальную иерархию, основанную на деньгах, в отличие от государственного распределения 1930-х годов, основанного на принципах принадлежности к власти и близости к индустриальному производству. «Спекулятивная деятельность», насыщая потребительский спрос, в определенной степени гасила социальное недовольство, примиряла людей с ситуацией, позволяя им приспособиться к экономике дефицита, и тем способствовала стабильности режима. Однако, развивая запросы потребителей, спекуляция готовила могильщиков экономики дефицита. Неудовлетворенные покупатели, разочаровавшись в советском социализме, все чаще смотрели в сторону заваленного товарами Запада.
Спекуляция была частью обширного черного рынка, который развивался инициативой людей. Зажатый в тиски государственной централизованной экономики, черный рынок приспособился к ней, превратившись в ее неизбежную и необходимую часть. Репрессии против частников обрекали предпринимательство развиваться в форме мелкого, распыленного, нестабильного подпольного бизнеса, но черный рынок брал реванш. Он паразитировал на плановом хозяйстве, выкачивая с помощью буйно цветущего воровства ресурсы из государственных предприятий. Однако, как ни парадоксально это звучит, именно благодаря черному рынку советская экономика просуществовала столь долго. Без черного рынка жизнь в экономике хронического дефицита была бы невозможна.
Спекуляция стала неотъемлемой частью повседневной жизни Торгсина. Проверки его контор показывали, что в каждом магазине имелся постоянный штат торговцев-спекулянтов. В одном из писем покупатель назвал Торгсин «бандитски-спекулятивным и экономическим контрреволюционным учреждением», где спекулянты получали муку и крупу по 30 рублей за пуд, а владельцы торговых книжек томились долгие сутки в очередях.
Эта группа покупателей, – докладывал о профессиональных спекулянтах уже известный читателю нижегородский отчет, – быстрее всех освоилась с товарами в Торгсине… В январе месяце усиленно покупали перчатки, мужские и женские, по 10–20 пар, по несколько раз в день, мануфактуру дешевую, жакеты трикотажные, носки. Февраль месяц: муку пшеничную, сахар, макароны, воблу копченую, одеяла импортные. Март месяц: чулки детские, тюль, монпасье (так в документе. – Е. О.) в коробках, сельдь, воблу копченую, пшено, посуду эмалированную. Апрель месяц: сахарный песок, сахар, муку, сухофрукты, орехи, брюки, платки головные бумажные (хлопчатобумажные. – Е. О.), галоши. Май месяц: рис, пшено, муку, туфли брезентовые, плимсоли, монпасье, папиросы «Пушка», платки головные и платки носовые. Июнь месяц: песок сахарный, орехи, туфли брезентовые, папиросы «Пушка», посуда алюминиевая. Июль месяц: туфли брезентовые, монпасье, сахарный песок, крупа манная, платки головные, платки оренбургские…
Иными словам, вместе с главными продуктами – мукой и сахаром спекулянты скупали в Торгсине все, что было завезено в упомянутые месяцы. «Зная рынок, ежедневно посещая Торгсин, группы спекулянтов постоянно выбирают выгодные для спекуляции товары. Эти люди обычно покупают на ровные 10, 20, 30 и иногда 50 руб., платят иногда ломом, а в большинстве чеканкой. Купит утром, а днем опять идет покупать», – подводил итог автор нижегородского отчета.
Купленные в Торгсине товары спекулянты перепродавали на черном рынке за советские рубли. Вырученные совзнаки затем пускали в оборот: скупали ценности и торгсиновские книжки, а также товары в государственной торговле с целью последующей перепродажи. В начале 1932 года коробка монпансье, которая в Торгсине стоила 20 копеек золотом, на черном рынке шла за 6 рублей, головной платок стоимостью 20 копеек золотом спекулянты продавали за 5 рублей. По данным нижегородской конторы (осень 1932), на черном рынке пшеничная мука стоила в 40 раз дороже торгсиновской цены, а рис, пшено, сахар – в 25–30 раз дороже. Соотношение цен определялось рыночным обменным курсом золотого торгсиновского рубля, который рос вместе с развитием голода в стране.
Исследование черного рынка 1930-х годов свидетельствует, что социальный состав спекулянтов был пестрым. «Профессионалы», для которых перепродажа стала основным ремеслом, работали в одиночку или организованными группами. Многие из них имели «крышу» – постоянное место работы с относительно свободным графиком (сторожа, гардеробщики и т. д.). К группе «профессиональных спекулянтов» власть относила и кустарей, которые продавали на рынке свою продукцию по ценам, превышавшим кооперативные. Кроме профессионалов, в сделках на черном рынке спорадически участвовали и миллионы «дилетантов». Среди них были и рабочие, и крестьяне, и творческая интеллигенция, и представители советской элиты. По данным Правления Торгсина (весна 1934), треть получаемых из-за границы переводов (200 тыс. из 700 тыс.) перепродавалась «для удовлетворения потребительских нужд переводополучателей». По мнению Правления, косвенным доказательством спекуляции были покупки товаров в количестве, превышавшем нормальные потребности семьи. Правление затруднялось указать точные размеры этой практики, но считало, на основе донесений из Москвы и Украины, что этим занимались в основном крестьяне. Однако с повышением цен на товары, отмечало Правление, крестьяне значительно сократили закупки для перепродажи.
Работники магазинов не только знали профессиональных спекулянтов в лицо. Не будет большим преувеличением сказать, что практически все работники торговли, в силу своей близости к дефицитному товару, занимались спекулятивной перепродажей. По словам документа, в Торгсине произошла «тесная спайка работников универмагов со спекулянтами». Продавцы выдавали товары по заведомо подложным чекам или вообще без чеков, информировали спекулянтов о времени поступления и переоценки товаров, а то и искусственно задерживали переоценку – оборот магазинов увеличивался в несколько раз накануне повышения цен. Продавцы позволяли «своим» покупать без очереди, с «черного хода» и из-под прилавка, принимали от них недействительные талоны и книжки. Председатель Торгсина Сташевский после поездки по Украине признался: «У меня создалось впечатление, что в Киеве и Одессе между продавцами и покупателями-спекулянтами стерлась всякая грань».
Для тех, кто не имел ценностей, покупка торгсиновских денег с рук была способом проникнуть в магазин. Шли к спекулянтам и умиравшие от голода, и те, кто хотел купить модные импортные товары, отсутствовавшие в невалютных магазинах, а также многие кустари, чтобы достать необходимое для их ремесла сырье: сапожникам нужны были шевро и хром, мыловарам – каустик и стеарин. К спекулянтам обращались и нуждавшиеся в медикаментах – в Торгсине были лекарства, которые отсутствовали в аптеках. Докупали торгсиновскую валюту на черном рынке и те, чьих собственных валютных сбережений не хватало.
Купля-продажа денег Торгсина, его товаров, царского чекана и иностранной валюты бойко шла у входа и в самих магазинах, на прилегавших к ним улицах, в скверах и подворотнях домов. Спрос был огромен. Акты задержания и сопроводительные записки в милицию свидетельствуют, что спекулянты «собирали толпы народа» и вели себя агрессивно. Руководство Торгсина рассылало директорам магазинов циркуляры, требуя применять решительные меры в борьбе со спекуляцией: развесить у касс плакаты, предупреждавшие об ответственности, пойманных сдавать в милицию и уголовный розыск, сообщать обо всех фактах отказа «органов» привлекать виновных к ответственности. Периодически милиция проводила облавы. Арестованные спекулянты препровождались в участок, но, частенько бывало, убегали от конвоиров. Видимо, откупались, милиционеры ведь «тоже есть хотят».
Еще одним методом борьбы со спекуляцией было «усовершенствование» денег Торгсина. В начальный период деятельности товарные ордера Торгсина были обезличены. В феврале 1933 года постановление СНК ввело именные торгсиновские книжки. Эта мера вызвала протесты некоторых директоров Торгсина, которые боялись, что не выполнят валютный план. По их мнению, опрос и запись личной информации отпугивали людей, да к тому же делали процедуру громоздкой, создавали очереди. Но Наркомфин настоял на мерах против превращения «книжек в обезличенный денежный знак». В борьбе со спекуляцией Правление Торгсина запретило обращение отрезанных от именных книжек отрывных талонов. Кассиры несли уголовную ответственность за нарушение этого указания. Но люди находили обходные пути. Можно было купить не именную книжку, а уже оплаченные в магазине чеки на получение товара.
Введение именных товарных книжек несколько затруднило спекуляцию. Владельцы боялись их продавать, а те, кто покупал именные книжки, делали это с опаской и старались их побыстрее реализовать. Но, как справедливо отметил один из руководителей Торгсина, несовершенство товарной книжки не являлось решающим фактором спекуляции. Способ обогащения для одних, средство выживания для других – спекуляция была неистребима. Спекулятивная деятельность нарастала в периоды острого недостатка товаров и падала с насыщением потребительского спроса. За первую половину 1934 года в Торгсине было заведено почти 6 тыс. дел о спекуляции, арестовано более 58 тыс. человек. Наивысшие показатели имели Украина (более 5 тыс. дел), ЦЧО (более 4 тыс. дел), Горьковский край (почти 4 тыс. дел) и Средне-Волжский край (немногим более 3 тыс. дел). В Москве и области было заведено более 4,5 тыс. дел и арестовано более 5 тыс. человек, в Ленинграде и области – 1,6 тыс. дел и примерно столько же арестованных «спекулянтов». Эти данные, однако, скорее служат мерилом активности региональной милиции, чем показывают истинные размеры или географию спекуляции.
В сентябре 1934 года по инициативе Наркомфина Верховный суд на специальном совещании рассмотрел вопрос об уголовной ответственности за спекуляцию документами Торгсина, что свидетельствовало о масштабах противозаконной деятельности. По результатам обсуждения было составлено директивное письмо. Разовые сделки не преследовались, но арестованное имущество подлежало конфискации в пользу государства. За неоднократное нарушение закона, в зависимости «от признаков промысла», виновные подлежали наказанию или по статье 105 (нарушение правил торговли), или по статье 107 УК (спекуляция), Верховный суд колебался, следует ли публиковать директивное письмо. Странная позиция, а как же еще люди могли узнать о новом законе?
