Глава 5
Торгсин и ОГПУ
Валютное соперничество. «Кто нам мешает, тот нам и поможет». «Золотые камеры» и «деньги спасения». Общество: между молотом и наковальней. Советская повседневность: обыденность приключения, привычность риска
Объединенное государственное политическое управление, коротко ОГПУ, с самого начала считало Торгсин «ненужной инстанцией» и выступало против допуска советских граждан в его валютные магазины. Однако, после того как Политбюро приняло решение открыть Торгсин для советского покупателя, ОГПУ не осталось ничего другого, как смириться. Представители ОГПУ работали в составе правительственной комиссии, которая в конце 1931 года определила районы деятельности Торгсина и методы его работы. Именно в местные представительства ОГПУ приходили эмиссары Правления Торгсина за информацией о «золотом и валютном потенциале» местного населения, решая, целесообразно ли открыть там торгсин. Торгсин пользовался услугами ОГПУ для давления на нерадивых поставщиков, транспортировки ценностей и секретной почты, розыска получателей валютных переводов среди ссыльных и заключенных, чисток торгсиновского аппарата от «чуждых элементов», пресечения хищений и других экономических преступлений.
Сотрудничество Торгсина и ОГПУ омрачалось нездоровым соперничеством. Источник выполнения государственных планов по «добыче золота и валюты» у них был один и тот же – сбережения советских граждан. Со времен революции конфискация валютных ценностей у населения была одной из главных функций репрессивных органов. Революция отгремела, но валютные планы остались, и ОГПУ должно было их выполнять. В особых папках заседаний Политбюро в записи от 10 мая 1930 года находим, например, такую директиву: «Обязать ОГПУ в течение 10 дней добыть (! – Е. О.) от 1 до 2 млн рублей валюты». Сумма немалая, а срок дан небольшой. У Торгсина был собственный валютный план, и тоже немалый.
И ОГПУ, и Торгсин трудились на благо индустриализации, но при общности валютных задач они использовали разные методы. В короткий период существования легального валютного рынка в первой половине 1920-х годов советские граждане могли практически свободно купить и продать золото и валюту. Начало форсированной индустриализации привело к краху легальных валютных отношений. Хотя в стране продолжали работать пункты золотоскупки, где желающие могли продать ценности государству по «твердому курсу», но в условиях развивавшейся инфляции немногие хотели обменивать реальные ценности на обесценивавшиеся рубли: в период карточной системы и натурализации черного рынка на них мало что можно было купить. Слабость экономических стимулов восполнялась насилием против «укрывателей валюты»: ОГПУ проводило аресты, обыски, конфискации и расстрелы. Торгсину не нужно было применять насилие. В обмен на золото он предлагал населению бесценные в условиях голода продукты и товары. Поэтому в то время, когда сотрудники ОГПУ с наганом в руке гонялись за «держателями золота» и «валютными спекулянтами», те осаждали магазины Торгсина, умоляя принять драгоценности в обмен на продукты. Эта вынужденная добровольность превращала Торгсин в удачливого валютного соперника ОГПУ.
А что, если превратить соперника в помощника? Неизвестно, кому первому в ОГПУ пришла идея использовать Торгсин для выполнения плана «добычи» валюты – скорее всего, определенного автора не было, а практика развивалась стихийно; ее воплощение в жизнь не заставило ждать. Агенты ОГПУ стали следить за покупателями Торгсина, выискивая «держателей золота», а затем привычными методами – угрозы, аресты, обыски и конфискации – заставляли их отдать ценности государству. Одни агенты соблюдали конспирацию – следили за покупателями скрытно, устанавливая место жительства, а потом приходили с обыском. Другие работали «топорно». С оружием в руках они врывались в магазин, арестовывали людей прямо у прилавка, у кассы или на выходе, отбирали наличную валюту, а вместе с ней и купленные в Торгсине товары. В магазине начиналась паника, покупатели разбегались кто куда и некоторое время в магазин носа не показывали, а те немногие, кто остался, требовали вернуть их ценности. Со всех концов страны в Правление Торгсина поступали жалобы на действия местных представительств ОГПУ.
Наиболее ранние из найденных мной жалоб на противоправные действия ОГПУ относятся к осени 1931 года, то есть самому началу работы Торгсина с советскими покупателями. Так, Новороссийское отделение Торгсина жаловалось на увеличение числа случаев конфискации милицией товаров, купленных в Торгсине, несмотря на то что люди предъявляли квитанции, подтверждавшие легальность покупки. Пользуясь разрешением своего Экономического управления, сотрудники ОГПУ изымали золотые и серебряные предметы домашнего обихода. Конторы Торгсина требовали, чтобы Правление добилось от правительства приказа о прекращении антиторгсиновских акций ОГПУ.
Действия ОГПУ в начальный период работы торгсинов можно списать на плохую информированность его местных представителей, инерцию и неразбериху, которые сопровождали создание необычной организации «Торгсин». По сути ведь произошло неслыханное. Руководство страны фактически поступилось принципом государственной валютной монополии, разрешив людям использовать ценности и валюту в качестве средства платежа. Даже валютный рынок нэпа не имел подобной привилегии. Столь резкий поворот валютной политики застиг врасплох не только местные органы ОГПУ. Финансовая инспекция также отбирала товары, купленные в Торгсине. Требовалось время для того, чтобы местная власть свыклась с мыслью о законности валютных операций Торгсина.
В начале 1932 года ЦК партии разослал в регионы директиву и письмо Сталина о содействии Торгсину. Вышло правительственное постановление, требовавшее, чтобы ОГПУ проводило свои операции, не подрывая работы Торгсина. Руководство Наркомата торговли, в чьем ведении находился Торгсин, провело переговоры с Экономическим управлением ОГПУ, то разослало на места циркуляры, разъяснявшие, что Торгсин имел право продавать на «эффективную», то есть несоветскую валюту. Наркомат финансов, Госбанк и Наркомат юстиции отправили разъяснения о валютной деятельности Торгсина в свои местные отделения, секции рабоче-крестьянской инспекции и прокурорам. Торгсин из диковинки превратился в обыденное явление советской жизни. Трудно поверить, что в 1932-м и тем более в 1933 году местные органы ОГПУ могли не знать о том, что государство разрешило людям покупать товары в обмен на валюту и другие ценности. Однако жалобы на действия сотрудников ОГПУ – аресты покупателей в Торгсине, обыски их квартир, конфискацию валюты и товаров – продолжали поступать в Правление.
Председатель Торгсина Сташевский в докладной записке наркому торговли Розенгольцу в декабре 1932 года сообщал, что Правление располагало «обширными материалами с мест, из которых видно, что местные органы ОГПУ, угрозыска и милиции, вопреки циркулярного письма ЭКУ ОГПУ, совершают незаконные аресты лиц, покупающих товары в Торгсине, или получающих валюту из-за границы». Сташевский жаловался:
27 августа 1932 года в наш магазин № 3 в Киеве явился работник Киевской областной милиции, т. Бейгул Семен Георгиевич, и тут же в конторе магазина подверг личному обыску застигнутых им наших покупателей, прекратив обыск лишь после настойчивых требований зав. магазином… В Вознесенске пекаря в числе 9 человек сдали Торгсину 2000 рублей валюты, за что были арестованы ГПУ. Операция ГПУ морально повлияла на сдатчиков инвалюты… Одесса. В наш магазин вбежали с обнаженным оружием два сотрудника 26 погранотряда ГПУ и арестовали неизвестного гражданина в магазине.
Жалобы граждан подтверждали правоту Сташевского. В своем заявлении в Ленинградскую контору Торгсина некто Р. И. Пинчук возмущалась:
3 октября с. г. (1932. – Е. О.) в 2 часа ночи (курсив мой. – Е. О.) была арестована моя дочь, Ида Давидовна Пинчук, 5-ым отделением милиции. Причина ареста – изъятие инвалюты. Никакой инвалюты, кроме получаемой мной из Америки от моих детей у нее нет и все переводы поступали в Ваш адрес непосредственно, а также в адрес Государственного Банка… Прошу Правление Торгсина принять меры к освобождению моей дочери, иначе я вынуждена буду отказаться от получаемых мною из Америки денег.
Письмо Пинчук показывает главный довод, который советские граждане приводили в свою защиту – законность получения валюты, а также угрозу впредь отказаться от валютных переводов из-за границы. Многие грозили сообщить родственникам за границей об инциденте, что было чревато не только снижением притока валюты, но и давало повод для антисоветской пропаганды.
Заведующий магазина некто Полиновский в рапорте в Киевскую контору Торгсина сообщал о случае, произошедшем 13 декабря 1932 года:
К магазину подошли трое неизвестных граждан, остановили выходящего в это время из магазина покупателя и приказали следовать за ними. Покупатель передал муку тут же стоявшей жене и пошел с ними. В это время стояла на улице большая очередь и я заметил, что среди публики началась паника и в магазине и около магазина не стало ни одного человека. Я выбежал на улицу, побежал к ним и на мой вопрос, куда и зачем они ведут покупателя, они ответили, что они отвечают за свои действия. На мое требование предъявить документы, они ответили, что они агенты ГПУ и отказались предъявить документы. Я пригласил их до выяснения личности в магазин и вызвал ГПУ. После всего Пом[ощник] Нач[альника] Милиции т. Крайзерт составил протокол и вызвал меня и т. Тверского и продавца Гуревича.
Судя по тому, что «агенты» не пытались бежать, а директору магазина пришлось писать рапорт, объясняя свои действия, люди, проводившие арест, действительно были сотрудниками местного ГПУ. В 1932 году управляющий Псковского отделения Ленинградской конторы Торгсина сообщал, что «потребители отдаленных районов не приезжают, боясь репрессий», а из Ташкента писали, что «сдатчики» ценностей всячески пытаются скрыть свою настоящую фамилию и адрес. На совещании коммерческого отдела Ленинградского Торгсина один из сотрудников предложил выпустить специальные афиши, которые успокоили бы население, дав гарантии в том, что Торгсин не следил за людьми, сдававшими золото, «а то публика боится нести свои несчастные кольца и часы». Афиша, впрочем, скорее подлила бы масла в огонь, обнародовав и растиражировав ходившие слухи.
Инциденты не прекращались и в следующем 1933 году. Некто М. Б. Коен в заявлении директору Киевской конторы Торгсина сообщал:
27 июня с. г. вынул зуб у врача (видимо, речь идет о золотой коронке. – Е. О.), который проживает по ул. Пятакова, 24 и занес в магазин, там, где принимают лом. Я взял книжку (товарную книжку Торгсина. – Е. О.) и получил 140 кг муки ржаной в магазине № 2 и в магазине № 3 купил 70 кг муки. Выдали мне справку на право провоза в Проскуров и Умань. Отняли муку и справку, а потому прошу директора дать распоряжение отдать мне 3 мешка муки – 210 кг.
По сообщению из Херсона, крестьянин (имя не указано) получил ценным пакетом 25 долларов и зашел в Торгсин. Там он «купил товаров на 11 долларов», остальные оставил у себя. По дороге домой его арестовала милиция, отобрала продукты и доллары, несмотря на то что Торгсин подтвердил легальность покупки. Из Валдайского района сообщали, что налоговый инспектор конфисковал у жительницы села Загорье товарные ордера и товары, купленные в Торгсине: сахар, рыбные консервы и водку, всего на сумму 7 руб. 55 коп. После этого «к указанной гражданке нагрянуло ОГПУ и отобрало у нее несколько золотых царской чеканки». Из Узбекистана жаловались на действия милиции, которая отбирала муку у покупателей Торгсина в момент их выхода из магазина. Управляющий Туркменской конторы Торгсина в 1933 году также жаловался Правлению на действия местных политорганов: в Мерве клиента увели из магазина в ГПУ; в Чарджуе «гражданин» почти открыто установил пост на улице напротив магазина, наблюдая за теми, кто туда заходил; в Керках работника электростанции уволили с работы за покупку и, видимо, перепродажу торгсиновской муки. В тех же Керках ГПУ требовало от оценщика торгсина фамилии тех, кто сдавал золото в больших количествах, о чем узнал весь город. «Все работники г. Керки, с которыми пришлось беседовать, – писал управляющий, – заявили, что никто в Торгсин не сдает золото, потому что ГПУ арестовывает и отбирает золото». В Ашхабаде ГПУ провело обыск у только что принятого на работу оценщика, в прошлом ювелира. На другой день принятый на работу сбежал, даже не забрав своих документов.
Сотрудники ОГПУ могли действовать не напрямую, а через работников самого Торгсина: выведывали у оценщиков фамилии людей, сдававших золото, «приглашали на разговор» директоров магазинов и управляющих контор, а то и вовсе принуждали оценщиков выдавать людям фиктивные квитанции, а затем сдавать полученное по ним золото в ОГПУ. В ход шли запугивание и насилие. По сообщению из Валдайского края:
На днях в универмаг Торгсина явился один из агентов ОГПУ тов. Исаенко. Несмотря на то, что на нем было штатское пальто, всё же его все знают, кроме того, из-под воротника торчат петлицы… здесь же в универмаге при посторонней публике он пристал к пробиреру с вопросом: «А у тебя где спрятано золото?» Пробирер ему ответил: «Если тебе думается, что оно у меня есть, иди ищи». Поговорив с кассиршей и повертевшись минут 15 у кассы, он ушел.
Агент ушел, но дело свое сделал, посеяв страх среди работников магазина и покупателей.
Воспоминания тех, кто пережил голод на Украине, подтверждают свидетельства архивных документов о преследованиях ОГПУ клиентов Торгсина. Борис Хандрос в интервью Институту Фонда Шоа рассказал о том, что происходило в его родных Озаринцах:
– Это были очень богатые магазины. Там все было, в этих магазинах, но за все надо было платить золотом. Они же еще и превратились в ловушки, в мышеловки… если мама принесла там кусочек, перстенек там, или что, к ней не придирались, тем более что хорошо знали нашу семью. А если приходил какой-то еврей, скажем, Мойша, так, Кацев, и принес пятерку…
– Монетку, да?
– Пятерку, это, монету. Тут же он попадал в список, его забирали. Эти камеры так и назывались «золотые камеры» (камеры, где ОГПУ держало арестованных, требуя отдать золото. – Е. О.). Набивали эти камеры, стоя там, простаивали люди неделями, и выбивали из них золотые монеты. Выбивали то, что люди прятали еще в годы Гражданской войны…
Другой житель Озаринцев, Лазарь Лозовер, подтверждая слова Хандроса о «золотых камерах», вспоминал:
Я помню, когда в 33-ем году, то ли в 34-ом году, брали многих людей за золото. НКГБ (ошибка, правильно НКВД. – Е. О.) было такое у нас. Помню, как сегодня, взяли моего отца. Взяли моего отца тоже за золото. Ну а так как был у нас один, фамилия его была Энтин. Вроде бы по наслышимости он был как стукач. Мама и мы жили бедно. У нас ничего не было. Пол у нас был земляной, знаете, как в селе. И она пришла к нему и сказала (рассказчик переходит на идиш. – Е. О.):
– Хаим, что это? Почему они забрали моего мужа?
– Не волнуйся. Завтра он будет дома. (Рассказчик переходит на русский язык. – Е. О.) Вы знаете нашу жизнь, наше это вот. Не волнуйтесь.
Завтра, правда, наутро отец приехал домой. Побитый. Ему ставили пальцы между дверьми, чтобы он признавался, или у него что-то есть. А если у него – нема, чтобы он сказал, у кого есть. Понимаете? …Были такие, что имели. Косов. Он занимался скотом, у него было (золото. – Е. О.). Так у него все забрали, и его забрали уже. Его забрали и так никто не знал, куда он делся. Ну, были слухи такие, что его убили, что, мол, он уже не нужный. Его уже использовали для этого дела, его расстреляли…
– Много было таких евреев, которых забирали за золото?
– Было. Было у нас. Было. Было. Было. Вообще-то очень много забирали, но это все было несправедливо. Может, было 2–3 человека таких, что у него было (золото. – Е. О.), во. А в основном не было. В основном были такие, что просто брали на испытание или чтобы у него что-то выжать. Или чтобы он либо на кого-то что-то сказал, что он знает.
ОГПУ было не занимать изобретательности. Сотрудники политического управления требовали, чтобы клиенты Торгсина перенаправляли полученные из-за границы валютные переводы на счет ОГПУ или делали «добровольные» пожертвования в фонд индустриализации или МОПР. В ход шла нехитрая логика: если у человека нашлась валюта для себя самого, то он, конечно, должен иметь ее и для страны. В анонимном письме, посланном летом 1933 года из Ленинграда на имя председателя ОГПУ В. Р. Менжинского (копии ушли в прокуратуру СССР Р. П. Катаняну, наркому финансов СССР Г. Ф. Гринько и заместителю наркома иностранных дел Г. Я. Сокольникову), сообщалось:
ОГПУ в Ленинграде вынуждает граждан трудящихся, имеющих торгсиновские книжки, списывать с текущих счетов в Торгсине большую часть их сбережений под видом добровольного пожертвования. Иногда эти пожертвования достигают почти всей суммы текущего счета в Торгсине. Граждане под влиянием репрессий, а некоторые, боясь репрессий, отдают все, что с них требуют, а иногда и больше, лишь бы их не преследовали.
ОГПУ могло получить валюту и без согласия владельца банковского счета. В одном из документов Правление Торгсина описало такой случай: «В Запорожье директора н[ашего] универмага пригласили в ГПУ и предложили сделать перевод в фонд индустриализации, 30 долларов по заборной книжке одного арестованного покупателя». Охота на валютные переводы оставила след и в архивах ОГПУ. Циркуляр № 203 Экономического управления от 26 февраля 1932 года сообщал об участившихся случаях ареста местными органами ОГПУ людей, в адрес которых поступали валютные переводы из-за границы. Арестованные выдавали ОГПУ расписки о получении валюты, после этого их освобождали, но валюта оставалась у «органов». В иностранные банки поступали жалобы на действия ОГПУ.
Воспоминания людей и письма 1930-х годов, посланные из СССР за границу, упоминают «деньги спасения» – выкуп за освобождение арестованных в СССР родственников. В одном из писем, пришедшем в США из местечка в Подолии в 1932 году, очевидец писал сыну: «…у нас возобновилась болезнь прошлогодней зимы – арестовывают людей и требуют от них „деньги спасения“». А некто Глузгольд, проживавший в 1930-е годы в США в городе Эльма, штат Айова, написал редактору местной газеты о том, что в их город и соседние местности приходили телеграммы из Подольской и Волынской областей УССР от родственников с просьбами как можно скорее выслать денежные переводы. ОГПУ, чтобы получить выкуп, арестовывало и пытало людей, у которых были семьи за границей. После получения денежного перевода местное ГПУ отпускало людей, но затем вновь следовали арест и вымогательство новой суммы валюты. По словам Глузгольда, телеграммы приходили от одних и тех же лиц каждые две недели. Родственники в СССР просили немедленно телеграфировать о высылке денег, чтобы избавить их от лишней недели пребывания в тюрьме.
ОГПУ оправдывало конфискацию золота и валюты у клиентов Торгсина тем, что отбирало припрятанные ценности, которые государство в противном случае не получило бы. Конфискация валютных переводов не укладывается в это объяснение. В случае с валютными переводами ОГПУ забирало деньги, которые уже находились на счету государственной организации «Торгсин». Люди не получали эти деньги на руки и, следовательно, не могли их спрятать. Валютные переводы из-за границы не просто были законными и совершались открыто – руководство страны их всячески поощряло. Конфискация валютных переводов раскрывает истинную, ведомственную, природу антиторгсиновских операций ОГПУ. Политическое управление радело о выполнении валютного плана своего ведомства. Число жалоб Торгсина на действия ОГПУ возрастало в последнем квартале года, когда Политическому управлению нужно было рапортовать к важнейшим советским праздникам – Дню революции (7 ноября) и Дню сталинской конституции (30 декабря), а также отчитываться о выполнении годового валютного плана.
Руководство ОГПУ знало о злоупотреблениях и, следуя рекомендациям руководства страны не подрывать работу Торгсина, пыталось регламентировать кампании по изъятию валюты. ЭКУ, например, требовало отбирать переводы только в случае наличия доказательств о перепродаже полученной валюты, что считалось спекуляцией. Аресты «валютчиков» должны были проводиться только с поличным, во время совершения противозаконных сделок. Конфискация золотых и серебряных предметов домашнего обихода разрешалась только в тех случаях, когда их накопление носило «явно спекулятивный характер», то есть ценности шли на перепродажу. Запрещалось обезличивать изъятое ценное имущество вплоть до решения Особого совещания при коллегии ОГПУ о «задержании ценностей» или возврате их владельцам. Однако директивы валютного плана действовали сильнее регламентаций, злоупотребления ОГПУ продолжались, благо «эластичное» определение спекуляции открывало простор для нарушений. ОГПУ, кроме того, чувствовало поддержку руководства страны, которое больше доверяло чекистам, чем «торгашам» Торгсина: «Надо сказать спасибо чекистам», – с восторгом воскликнул Сталин после доклада о росте валютной кассы ОГПУ.
Действия ОГПУ приводили к тому, что население настороженно относилось к Торгсину. Распространялись слухи о том, что Торгсин был «организован в помощь ОГПУ», являлся его «подсобным хозяйством», «ловушкой сдатчиков золота», что покупателей в Торгсине фотографировали и давали о них сведения «в органы». Ассоциация с ОГПУ отпугивала покупателей. Заведующий Валдайского отделения Торгсина, например, объяснял невыполнение валютного плана универмага тем, что там кассиром работает жена агента ОГПУ, «которую все население знает и задает вопрос, зачем она здесь посажена?». Правление Торгсина сообщало правительству, что во все его конторы поступали запросы населения о том, не опасно ли получать переводы «в связи с производимой ОГПУ выемкой» золота. Страхи были настолько расхожи, что случаи, когда сдача ценностей проходила без последствий, могли вызывать удивление: «Гражданка деревни Чекуново зашла в магазин утром в 7 часов 30 мин., купила на 20 рублей и была удивлена, что ничего нет страшного, и рассказывает: „У нас все говорят, что как зайдешь в Торгсин, здесь тебя и арестуют. Теперь приду домой и расскажу, что совсем не так, и наших много придет покупать“».
В глубинке работники Торгсина, радея за выполнение валютного плана, пытались публично отмежеваться от ОГПУ. Объявление об открытии универмага Торгсина в Сычевке (Западная контора), зазывая в магазин, уверяло будущих покупателей, что «слухи и разговоры о том, что за сдаваемые золотые и серебряные монеты сдатчики привлекаются к ответственности, есть ничем не обоснованная ложь». Правление Торгсина, однако, выступало против разглашений секретных сведений об арестах покупателей. Они настораживали людей, ведь дыма, как известно, без огня не бывает.
Во многих случаях ОГПУ изымало у покупателей Торгсина незначительные суммы, а рейды носили спорадический характер, но в конечном счете было не важно, что отняли всего лишь несколько монет или бутылку «Торгсиновки». Слухи и страхи распространялись быстро, парализуя население. Так, в Херсоне в ноябре 1931 года в результате операций местного ГПУ против «валютчиков» ежедневная выручка Торгсина упала с 700 до 100 долларов. В Котласе после арестов, проведенных ОГПУ в декабре 1932 – январе 1933 года (было арестовано 100 человек), торгсиновская торговля практически прекратилась. Ежедневная выручка Торгсина в Тифлисе с октября по декабрь упала с 800–900 рублей в день до 200–300 рублей. Ранее упоминавшийся управляющий Туркменской конторы Торгсина жаловался, что, едва начав налаживаться, торговля в Керках из-за репрессий ГПУ развалилась; поступление ценностей упало с 300–400 рублей в день до 50–70 рублей.
Торгсин бил тревогу и подсчитывал урон, нанесенный рейдами ОГПУ, включая падение валютных поступлений, негативное моральное воздействие на покупателей и международную огласку, которая была на руку врагам СССР. Валютные потери, которые Торгсин нес из-за паники населения, ставят под сомнение экономическую целесообразность операций ОГПУ. Имеющиеся сведения позволяют сравнить валютный эффект работы обеих организаций. Известно, что за 1930 год ОГПУ сдало Госбанку и Союззолоту ценностей на сумму около 10,2 млн золотых рублей. В мае 1932 года зам. председателя ОГПУ Ягода докладывал Сталину, что в кассе ОГПУ находилось ценностей на сумму 2,4 млн золотых рублей. Ягода сообщал, что вместе с ценностями, которые были «ранее сданы Госбанку», сумма составляла 15,1 млн рублей. А что же Торгсин? В 1930 году он был открыт только для иностранцев и не мог представлять серьезной конкуренции ОГПУ. В 1931 году Торгсин хотя и открыл двери советским гражданам, но главные операции по скупке бытового золота начались лишь в декабре. Но даже работая вполсилы, в 1931 году Торгсин добыл ценностей на 7 млн золотых рублей, причем, в отличие от ОГПУ, без применения насилия. Стоило же его сети развернуться, а голоду набрать силу, Торгсин превзошел ОГПУ. В 1932 году Торгсин скупил ценностей на 49,3 млн золотых рублей, а в 1933 году – на 115,2 млн золотых рублей. Не будь паники и паралича, вызванных антиторгсиновскими операциями ОГПУ, Торгсин, возможно, получил бы и того больше.
Благодаря заинтересованности покупателей Торгсин представлял более эффективный (и гуманный) способ изъятия валютных ценностей у населения, чем карательные операции ОГПУ. Ущерб, нанесенный Торгсину, был ударом по планам индустриализации. Таким образом, в погоне за выполнением своего валютного плана ОГПУ ставило ведомственные интересы выше государственных. Его действия противоречили экономической целесообразности и принципу индустриального прагматизма, одному из центральных в государственной политике тех лет. Политбюро вполне могло бы освободить Политическое управление от валютной повинности на время существования Торгсина. Дублирование функций при «специфичности» методов, применяемых ОГПУ, не помогало, а вредило делу. Политбюро, однако, не запрещало действия ОГПУ, лишь требуя проводить кампании по насильственному изъятию валюты осторожно, не подрывая работы Торгсина.
Почему Политбюро, несмотря на успехи Торгсина, продолжало пользоваться валютными услугами ОГПУ, невзирая на их очевидные отрицательные последствия? Возможно, сработал стереотип: чем больше организаций занимаются поиском валюты, тем лучше – больше получишь. Однако важно и то, что Политбюро рассматривало Торгсин как временную и экстраординарную меру. Несмотря на очевидную полезность этого предприятия для государства, Политбюро вынужденно терпело Торгсин. Деятельность Торгсина шла вразрез с догмами идеологии и политэкономии социализма: в Торгсине государство отказалось от классового подхода, у советских граждан появились валютные права, иностранная валюта и золото стали средством платежа, а в социалистической экономике легально расцвело рыночное крупномасштабное предпринимательство, пусть даже предпринимателем и выступало само государство. Помогая индустриализации, Торгсин обеспечивал советскому государству движение вперед, но в своих главных принципах, с точки зрения политизированного сознания того времени, он был «возвратом к капитализму». Чистота идеологии или промышленный рывок – в этом и состояла для советского руководства дилемма Торгсина. Как когда-то нэп, Торгсин мог быть только «на время». Он был тактическим маневром – еще одно доказательство уже утвердившегося в историографии вывода о том, что «красные атаки на капитал», вгонявшие страну в кризис, сменялись рыночными послаблениями. Коль Торгсин был лишь временной мерой, то зачем вносить изменения в работу ОГПУ, ведь оно – навсегда? Более того, именно потому, что руководство страны рассматривало предоставление валютных прав населению как ситуацию аномальную и экстраординарную, значение политического контроля возрастало. А кто как не ОГПУ обязан был следить, чтобы валютные операции не вышли за дозволенные пределы?
Объясняя, почему Политбюро сохранило валютные функции ОГПУ в период работы Торгсина в ущерб экономическим интересам государства, не следует забывать, что в 1930-е годы СССР уже был полицейским государством. Обширная сеть штатных агентов и внештатных осведомителей пронизывала общество. Полицейский характер советского государства вряд ли был случайностью. Помимо определенных объективных обстоятельств (длительный период военных конфликтов, враждебное окружение и пр.), повлиявших на усиление роли карательных органов, он отражал тип мышления советских руководителей – поколения революции и Гражданской войны. Необходимость вездесущей политической полиции не ставилась под сомнение. Мне не встретилось ни одного документа, свидетельствовавшего о том, что в центральных партийных и государственных органах обсуждался вопрос о целесообразности прекратить валютные операции ОГПУ на время действия Торгсина. Торгсин был всего лишь эпизодом, тогда как политическая полиция – одним из государственных оснований. Зачем же ущемлять ее в правах? Антиторгсиновский беспредел ОГПУ, в котором ведомственные интересы взяли верх над экономическими интересами государства, – доказательство возросшей силы карательных органов в сталинские 1930-е годы.
До сих пор в этой главе валютное соперничество Торгсина и ОГПУ рассматривалось с точки зрения интересов государства: оба ведомства «добывали ценности» на нужды индустриализации. Оставим теперь государственные интересы в стороне и посмотрим на ситуацию глазами людей. Что может рассказать нам о повседневной жизни 1930-х годов валютное соперничество политического и торгового ведомств?
До появления Торгсина ситуация с валютными правами населения была более-менее ясна. После развала валютного рынка нэпа единственной операцией с золотом, разрешенной для советских людей, была его продажа государству за рубли по установленному правительством твердому курсу. Операции по обмену валюты разрешались въезжавшим в СССР иностранцам, а также советским гражданам, выезжавшим за рубеж, через строго установленные государственные каналы. В первой половине 1930-х годов в СССР только иностранцы и в строго определенных местах могли расплачиваться наличной валютой. Все остальные частные сделки с наличной валютой и золотом – продажа, обмен, использование в качестве платежного средства – считались экономическим преступлением, валютной спекуляцией. За этим следило ОГПУ.
Хотя никаких изменений в законодательстве не было сделано, появление Торгсина «явочным порядком» предоставило населению более широкие валютные права. Валютные операции, хотя и ограниченные рамками Торгсина, признавались законными. Запрещались только частные операции с валютой и золотом за пределами Торгсина, там начинался черный рынок. Однако сосуществование Торгсина и «валютных зачисток» ОГПУ создавало неопределенность. Люди не понимали, где кончаются функции одной организации и начинаются функции другой. У них не было уверенности в том, что разрешено законом, а что нет. До конца не понимая правил игры, они относились к Торгсину с недоверием. Даже совершая разрешенные законом операции в Торгсине, люди 1930-х годов не чувствовали, что их валютные права защищены. Не случайно во время арестов покупателей в магазинах Торгсина, люди, как правило, не пытались отстаивать свои права, а разбегались кто куда. В конечном счете, идя в Торгсин, каждый действовал на свой страх и риск.
Путаница усиливалась тем, что аресты ОГПУ были избирательны и непоследовательны. Создавалось впечатление, что кому-то разрешалось иметь валюту и золото и платить ими в Торгсине, а кому-то – и они были арестованы – нет. В таком случае логично было задуматься о том, где проходила грань, которая отделяла одну группу людей от другой. Документы свидетельствуют, что современники действительно пытались понять логику арестов, рационально объяснить их. Может быть, причина арестов крылась в социальном положении покупателя и источнике получения золота? В одном из писем в ОГПУ автор-партиец писал:
Как я понял и понимаю, к аресту подлежат, по-видимому [те], у кого имеется золото, бывшие купцы, торговцы, спекулянты, мародеры, бывшие чиновники старого режима, полиция (царская. – Е. О.) и кулачество, но не трудовой, видно, элемент, пролетарский слой и средняки, и бедняки, которые действительно должны (то есть действительно имеют право. – Е. О.) сдать золото в Торгсин, если есть, без страху и боязни.
Логика этого человека проста: эксплуататоры, нажившие богатство неправедным путем, должны быть лишены валютных прав. Именно их ОГПУ и арестовывало.
Провести подобное классовое разделение в Торгсине не составило бы большого труда. «Бывшие» состояли на учете у государства, представляя категорию «лишенцев», то есть лишенных избирательных прав. Требовалось лишь указать в правительственном постановлении о создании Торгсина, что «лишенцам» в его магазины вход закрыт. Мало кто удивился бы такому решению: ущемление социальных, политических и экономических прав «бывших» было нормой того времени, и лишение их валютных прав логично вписалось бы в социальную иерархию 1930-х годов. Однако в случае с Торгсином руководство страны не стало делить граждан по социальному положению, источникам получения дохода, их дореволюционной деятельности и т. п. О подобном разграничении нет ни слова ни в постановлении о создании Торгсина, ни в последующих документах, регламентировавших его деятельность. Двери Торгсина были открыты каждому, кто обладал валютными ценностями. Не важно, кто приносил золото в Торгсин и какими путями оно досталось людям, лишь бы сдавали. Оценщикам-приемщикам запрещалось требовать документы у людей; записывать фамилию и другие данные они должны были со слов самого человека. Сдававший ценности мог получить товарную книжку Торгсина, вообще не называя никакого имени, на предъявителя. Таким образом, в Торгсине покупатели были социально равноправны. Возвращаясь к раздумьям советского человека 1930-х годов о том, где проходила грань между людьми, которых ОГПУ арестовало в Торгсине, и теми, кто избежал этой участи, следует сделать вывод, что социальное положение покупателей здесь было ни при чем. Безусловно, среди арестованных покупателей Торгсина попадались «бывшие», но хватало там и трудящихся – рабочих, служащих и колхозников. Материалы Торгсина подтверждают это, да и сам партиец, автор цитированного ранее письма, возмущаясь действиями ОГПУ, признал, что «и пролетарий и колхозник» заходили в Торгсин с опаской.
В поиске логики в действиях ОГПУ можно предположить, что в Торгсине арестовывали только владельцев крупных валютных сумм. Но и эта гипотеза не выдерживает проверки. Появление Торгсина фактически означало, что ОГПУ потеряло право арестовывать кого-либо за хранение валюты и золота, будь то крупные или мелкие суммы. В соответствии с правилами работы Торгсина наличие валюты или золота само по себе не делало человека преступником. ОГПУ могло преследовать людей только за незаконное использование ценностей – операции на черном рынке. Более того, с точки зрения логики работы Торгсина, чем больше человек приносил золота и валюты в его магазины и, следовательно, чем больше у него было ценностей, тем лучше. Постановления, регламентировавшие деятельность Торгсина, не делали различий в валютных правах владельцев мелких и крупных сумм. «Мелкий держатель ценностей», «крупный держатель ценностей» – эти категории, хотя и встречаются в документах Торгсина, не представляют социальной дискриминации, а носят экономический характер. Анализ архивных документов также опровергает гипотетическое предположение о том, что арестованные покупатели Торгсина были только или в основном крупными владельцами ценностей. Конторы Торгсина жаловались, что ОГПУ проводило аресты огульно и жертвами массовых кампаний становились в основном «мелкие держатели ценностей». Приводимые в документах конфискованные суммы часто являются символическими – несколько золотых монет, несколько рублей бонами Торгсина. Среди конфискованных товаров – не меха, икра и антиквариат, а обычные продукты – банка консервов, бутылка водки, мешок муки.
И наконец, еще одно возможное объяснение арестов клиентов Торгсина. ОГПУ оправдывало свои действия борьбой со спекуляцией на черном рынке, то есть тем, что пресекает валютные сделки вне зоны легальных операций Торгсина. Рассматривая гипотезу о том, что в Торгсине были арестованы только спекулянты, прежде всего следует сказать, что в странах с рыночной экономикой львиная доля операций с валютой, за которые преследовались советские граждане (обмен валюты, покупка и продажа за валюту, минуя государственное посредничество, и др.), не считались бы преступлением. Однако более важно другое. Вокруг Торгсина действительно существовал обширный черный рынок, и ОГПУ задержало немало людей за проведение запрещенных советским законодательством валютных сделок, но эти материалы не являлись предметом рассмотрения в данной главе. Приведенные в ней факты свидетельствуют, что под видом борьбы со спекуляцией ОГПУ регулярно и осознанно в интересах выполнения валютного плана своего ведомства использовало Торгсин для выявления владельцев ценностей. Аресты часто проводились во время совершения легальных операций – покупки товаров в самом магазине, что и давало Правлению Торгсина право протестовать против действий ОГПУ. Истинной причиной арестов было то, что у людей было что забрать – валюта и золото. В этом и состояла логика действий ОГПУ, которую пытались постичь советские граждане, решая, идти ли им в Торгсин. Ни пролетарское происхождение, ни мизерное количество валюты, ни законность совершаемых операций не гарантировали людям того, что они смогут избежать слежки, обыска, конфискации имущества или ареста.
Не будет открытием сказать, что жизнь в СССР в 1930-е годы была отмечена произволом карательных органов. Но история Торгсина позволяет увидеть и другие черты советской повседневности. Логика арестов покупателей Торгсина свидетельствует, что бояться приходилось всем, у кого были валюта и золото. Все решал слепой случай: совпадет поход в Торгсин с очередной «валютной зачисткой» ОГПУ или нет. Любое посещение Торгсина было сопряжено с риском, никто не имел полной гарантии безопасного возвращения домой. Речь шла лишь о степени вероятности ареста. История валютного соперничества ОГПУ и Торгсина свидетельствует о том, что даже рутинное событие – покупка хлеба в магазине – могло стать рискованным приключением и обернуться слежкой, обыском, конфискацией имущества и даже арестом. Советская повседневность имела авантюрный характер.
Позволю себе сделать отступление. Обыденно-приключенческий характер советской повседневности, при котором любое, даже самое незначительное дело становилось событием – свершением или трагедией – не было исключительной чертой сталинского правления. Политическая и социально-экономическая система, а также тип культуры, определявшие характер советской повседневности, сформировавшиеся при Сталине, пережили диктатора. Острый дефицит товаров, беззаконие, бюрократическая волокита и многие другие факторы продолжали воспроизводить авантюрно-приключенческий характер советских будней, хотя со смертью Сталина элемент опасности и риска в повседневной жизни советского человека резко снизился. Видимо, не случайно в русском языке для вполне обыденного события – покупки в магазине – используется термин поход: слово, которое подразумевает лишения, трудности и риск.
В советской жизни была обыденность приключения и в том смысле, что приключения случались каждый день, и в том, что они случались по самому обыденному поводу. Этот событийно-авантюрный характер повседневности был изматывающим, ибо любая мелочь – починить дверной замок, добиться, чтобы в химчистке не испортили пальто, купить мебель, оформить паспорт и т. д. и т. п. – превращалась в проблему. Кто-то возразит, что уж очень убого выглядят эти «приключения». Однако изнутри советской жизни эти повседневные приключения-события не воспринимались как незначительные или убогие, потому что временные и душевные затраты на них шли огромные. В западном рыночном мире для решения подобных проблем достаточно телефонного звонка – вопрос решится быстро и безболезненно, – но не оставаясь в памяти, событие не свершалось. В советской повседневности на мелочи жизни уходили дни, недели, месяцы, да что там – сама жизнь! По поводу незначительных по западным меркам проблем разыгрывались трагедии и праздновались победы. Отстоял человек шесть часов в очереди, а пальто или ботинки его размера закончились – трагедия! Провел в ОВИРе вместо трех дней три часа – победа! Люди вспоминали эти события: горевали по поводу провала или хвалились удачно проведенной операцией.
Событийно-приключенческий характер повседневности делал советскую жизнь насыщенной эмоциями. Этот феномен подмечали иностранцы, которым приходилось длительное время жить в СССР. В их воспоминаниях и ощущениях советская действительность предстает мелочно-изматывающей, но и эмоционально-насыщенной. Советский человек, уехавший на Запад, может с содроганием вспоминать сверхнагрузки и напряжение повседневной жизни в СССР, однако ему может не доставать ее эмоциональной насыщенности и событийности. «Наркотик» обыденности приключения у советского человека был в крови.
Но вернемся в Торгсин. Свершения и приключения подразумевают риск, самопожертвование и героизм. Казалось бы, что может быть героического в покупке хлеба или штанов? Но как свидетельствуют документы Торгсина, требовалась решимость – напряжение воли, преодоление сомнений и боязни, – чтобы войти в Торгсин. Кто знает, сколько бессонных ночей провели люди перед тем, как решиться переступить порог предприятия с загадочной вывеской «Торгсин».
Поскольку идти в Торгсин было необходимо – голод не тетка, – люди прибегали к разным хитростям. Уезжали в другой город, где их никто не знал, сдавать ценности и покупать товары. Во время сдачи золота, если видели знакомого, немедленно уходили из магазина, иногда даже оставляя ценности, возвращаясь назад через несколько часов. Опасения, что знакомые донесут «куда следует» об имевшемся у них золоте, были сильнее боязни его потерять. Особенно осторожничали крестьяне или, как выразился автор одного донесения, «особенно из деревень публика боится». В отчете Нижегородской конторы Торгсина сообщалось, что, прежде чем купить, крестьяне вели наблюдение и даже провожали покупателей до квартир, затем снова возвращались в магазин наблюдать.
Людская изобретательность не знает границ. Нашлись такие, кто взял на вооружение опыт ОГПУ. Маскируясь под его агентов – поистине криминальная мимикрия, – они грабили покупателей Торгсина (действия ОГПУ тоже являлись грабежом, но грабежом ведомственным). Управляющий Московской городской конторы Торгсина предупреждал директоров подведомственных универмагов: «За последнее время вокруг н[аших] торговых точек работает шайка аферистов, которые под видом сотрудников ГПУ и МУРа заранее в магазине при сдаче ценностей или покупке товаров намечают себе жертву и по выходе н[аших] клиентов из универмагов задерживают их и отбирают ценности (тов[арные] книжки и пр.)». Слово «ОГПУ» оказывало на людей парализующий эффект и позволяло безнаказанно грабить среди бела дня на глазах у покупателей и работников Торгсина.
Есть основания полагать, что и действительные сотрудники ОГПУ могли использовать антиторгсиновские операции своего ведомства в личных целях. Приведу рапорт заведующего магазина № 4 О. М. Файнштейна управляющему Киевской конторы Торгсина:
Довожу до В[ашего] сведения, что в день В[ашего] отъезда произошел следующий казус в магазине: Сотрудник розыска Казимиров ворвался в магазин с ноганом в руке вслед за одним покупателем. Я предложил Казимирову вложить в карман оружие и пошел сговориться по телефону с Нач[альником] Петровского района милиции… Придя в магазин, я предложил Казимирову принести ордер Экономотдела или Оперода (оперативный отдел. – Е. О.) на право ареста в н[ашем] магазине. Мы пошли в район милиции по этому делу и там договорились на том же. Казимиров ушел за ордером и больше в магазин не являлся. Задержанный был в магазине до закрытия его, после чего его отпустили. Описывать панику не приходится. Ставлю Вас в известность, что задержанный гражданин не пошел с сотрудником розыска из-за того, что боялся за содержимое карманов. По его словам, Казимиров забрал у него за два дня до этого 1200 рублей совзнаками… Считаю, что это похоже на истину, т. к. Казимиров идет со своим отцом на операцию. В данном приключении я сам видел старика на углу, дожидающимся результатов. Об этом я также сообщил сотруднику Облрозыска т. Шапу. 9.12.32.
Сын-чекист и престарелый отец вместе выходят «на дело» – чем не семейный бизнес?
Торгсин, радея о выполнении валютного плана, защищал своих покупателей. В документах встречаются упоминания об освобождении людей от ареста и возвращении им конфискованных товаров и денег Торгсина. Однако следует сказать, что опасения людей о том, что Торгсин работал на ОГПУ, имели основания. В 1935 году последний председатель Торгсина Левенсон в письме управляющим контор и отделений сообщал: «Работники НКВД имеют право в нужных случаях требовать от Вас справки о количестве сданных отдельными лицами бытовых ценностей, а также о фамилиях и адресах этих лиц, однако за получением такого рода справок они должны обращаться исключительно к администрации магазинов и скуппунктов». Это письмо свидетельствует о компромиссе между Торгсином и «органами», достигнутом в результате их почти четырехлетнего валютного соперничества и трений. Торгсин не возражал быть информатором-доносчиком, если эти действия оставались в секрете от его клиентов. Администрация магазинов, как следует из этого письма, становилась внештатным агентом «органов». У ОГПУ/НКВД имелись в Торгсине и штатные агенты, специально туда внедренные или завербованные из числа торговых работников. Они также поставляли «органам» информацию о валютных сбережениях клиентов Торгсина. Риск и непредсказуемость последствий посещения Торгсина сохранялись для советских людей. Жизнь в СССР требовала повседневного героизма.
